наваждение


 Привет, Серега! Очень хорошо представляю твое лицо, уж не заболел ли я. Чего проще позвонить или встретиться где-нибудь в кафе за кружечкой пенного напитка, да высказать свои просветленные соображения. Потом пойдет добавка покрепче, завяжется дискуссия, развитие которой сам черт не угадает, да и закончится все банально пошлой амнезией. Так что устраивайся поудобнее и читай, читай, читай.
Случилось это тогда, когда солнце было ярче, трава зеленее, а запахи наступившей осени отдавали пряностью смородинового листа, подсохшем ароматом укропа и соленой прохладой запревшего огурца. День катился к вечеру, и я имел серьезные намерения провести время в плотно закупоренном и оглушительно зашумленном клубе, тогда еще называемом «диско-бар». Путь был короткий, всего-то перейти небольшой парк, но я всегда его растягивал по возможности дольше. Брал бутылочку ординарного сухого вина, называемого мной с иронией «входной билет», пил его, перемежаясь затяжками недорогой сигары. Так подстегивая и одновременно натягивая удила, я давал волнующему нетерпению разогнать разгоряченное предвкушение грядущих событий. А они обязательно будут, уж это ясно совершенно. Ясно с каждым шагом, с каждым обжигающим холодным глотком, отдающим горькой виноградной косточкой, с каждым густым клубком дыма, пощипывающим ноздри. Как приятно сознавать свою значимость, хотя бы в отдельном питейно-развлекательном заведении, знать, что, несмотря на вечер пятницы, когда столько безнадежно желающих толпятся у его входа. Ты будешь там, там тебя знают, там у тебя погоняло «лысый». Это потому, что ты не лысый вовсе, а наоборот, курчавый до безобразия, этакий Джо Дассен вылитый, только с усами.
Диско-бар содрогался. Поток звуков, физически ощущаемых кожей, всеми внутренностями спрессовывался в змеящуюся массу, состоящую из метающихся в ритме рук, ног и уже не подвластных себе тел. А над всем этим организмом за своим пультом конвульсировал в сюрреалистическом танце бородатый диск-жокей «Майкл». Руки его изображали что-то среднее между Джо Кокером и современными реперскими штучками, при этом он периодически подпрыгивал, его тело колыхалось то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах.
Я лениво посасывал дежурный коньячный пунш, распластавшись на барной стойке, рассматривая в зеркальной стене всевозможность бутылок на стеклянных полках, отражение мигающих лампочек вперемешку с дымом «коромысла» за моей спиной, когда появилась она. Думаю, ты, я, да и любой из нас может вспомнить, как, отделившись от компании, кто-то отчаянный с визгом разбежавшись, плюхается в водоем, тем самым, отсекая возможность нерешительности перед страхом холодной воды. Так и она с порога влетела в танцующую толпу. Да, Сергей, это была «бестия каштановый волос», «стремительный порыв грациозного ветра», «бешенство породистой кобылицы» - не знаю какие еще можно придумать названия ее танца. Он завораживал, будоражил воображение, заставляя судорожно глотать каждый изгиб, каждую линию тела, словно на этом теле не было ничего кроме него самого. Сейчас, любезный мой Серега, женщин выбирают рулеткой, здесь 90, здесь 60, здесь 90, словно это будущий элемент дорогого интерьера, да и дамы сами становятся такими предметами, чутко реагируя на запросы окружающей среды, убивая в себе трепетно-восторженную непосредственность, отторгаясь от природы лживым парфюмом, накаченными губами, бюстом, до которого на самом деле нет интереса у истинных ценителей женской души. Одним словом, меня развернуло на барном стульчике, коктейль шлепнулся глухим хлопком уже за пределами того пространства, образованного между мной и танцующей ей. То, что пространство образовалось, было ясно по натянутой струе взглядов, по невидимой силе, которая так и упиралась, толкая нас на встречу друг другу. Но, не смотря на эту силу, я бы ни за что не подошел к ней. Подошла она сама.
- Привет.
- Привет, - с трудом выдавил я из себя, соскользнул я с постамента и вдруг, порывисто наклонившись, поцеловал ей руку. Поступок непонятный, а главное независящий от собственной воли, словно кто-то внутри управлял моим телом как куклой.
- «Лысый», угости девушку коктейлем, раздался снисходительный бас бармена за моей спиной.
- «Лысый»? Ее ресницы удивленно взлетели.
- Да, в самом деле, не хотите ли отведать. Э…Отто, что вы можете порекомендовать в этот вечер, - помешательство пугающе продолжалось.
Бармен Отто Августович из Э С Т О Н И И с гордым достоинством, отсвечивая искрами от черной бабочки с люрексом на белой батистовой рубашке, слегка закатив глаза, изображая задумчивость, произнес: «Думаю, после этого танца коктейль «Карелия» подойдет».
- Спасибо Отто, не стоит. Пошли «Лысый», - она взбила мою прическу, слегка касаясь кончиками пальцев, - у нас там столик в конце зала.
Многочисленная пестрая компания за двумя, вместе сдвинутыми столами, радостно приветствовала мою незнакомку.
- Надюха, давай втискивайся. Ну-ка, дружно подвинулись. Надюхе штрафную, давай, давай.
Вот так мы и познакомились. Надя - красивое имя, а главное редкое.
Исчезли мы, почти не сговариваясь. Молча шли по темному парку, держась за руки, преследуемые бухающими звуками, нежелающего отпускать диско-искусителя. Так, почти без слов, добрались до моего дома. Каждому хотелось, не расплескав драгоценный нектар, выстроить свою фантазию. Я достал вино, зажег свечу на кухонном столе, говорили о себе, пили, читал стихи, разбавляя текучее время, пока, наконец, не привлек ее требовательными руками, усадив себе на колени. Пока, наконец, не поцеловал ее в то место, где кончается шея и начинается плечо, от чего она вздрогнула, порывисто развернувшись, стала покрывать меня поцелуями, прошептав: «Я так и знала».
Если та помнишь, Сергей, секса у нас в стране не было, но он был у нее, вернее она была рождена для этого. Не то, снисходительно-позволительное, свойственное большинству поведение, иногда с подыгрыванием партнеру, часто умелое, даже талантливое, а нечто похожее на джазовую импровизацию, где каждый подхватывает заданную тему, тут же обогащая ее своим пониманием окраски, насыщенности тембра, возвращает ее назад, с нетерпением ожидая новых звуков, чтобы принять их с восторженной радостью. Так прошла ночь, потом еще и еще одна. Размеренность жизни утратила свою плавность. Днем мы метались между многочисленными знакомыми, решали вдруг возникшие проблемы, устроили себе велосипедный поход к ее родственникам, в деревню за сто верст, изредка проводили время с ее дочерью. У нее была дочь Вика лет четырех, забавная щупленькая девочка, обделенная материнским вниманием и, поэтому тянущаяся к любому кто хоть как-то принимал в ней участие. Закончилось все внезапно, после посещения футбольного матча. Я тебе не сказал, ее второй муж был вратарем футбольной команды «Зенит». Егоров, если помнишь, хотя врят-ли, он все время сидел в запасе. Но попасть на стадион можно было легко в любое время. Так вот, там она встретила своего старого знакомого, высокого интилегентного очкарика и напрочь забыла про мое присутствие. Обиженный я вернулся домой один, ожидая звонка, объяснений, но напрасно. Дни шли за днями в полной пустоте.
В то утро я решил, во чтобы-то ни стало, ее дождаться. Бесконечно долго, как запертый зверь, ходил по лестничной площадке от стены к стене ни о чем не думая, лишь отсчитывая каждый шаг с безумным упрямством. Вдруг дверь скрипнула, я едва успел укрыться за углом. Это был он, тот с футбольного матча, они нежно расстались, он уехал на лифте, а я ринулся к двери. Сказать, что на ее лице был испуг мало, скорее ужас. Я двигался на нее, а она отступала, как бы стараясь спрятать находящееся за спиной. На кухонном столе стояла забитая окурками пепельница, недопитая бутылка водки, тарелки, стаканы и раскрытая ювелирная бархатная коробочка, из которой издевательски блестело что-то округлое, золотое. Внутри меня лопнуло, нет, скорее взорвалось, слова полились с такой скоростью, с которой невозможно было ожидать. В них было все: боль пережитых чувств, отчаяние обиженного ребенка, капризно непонимающего почему НЕТ и, наконец, слезы, предательски унизительные слезы потекли нескончаемым потоком. Она стояла молча, ужас на ее лице постепенно смывался этим потоком, переходя в спокойствие, спокойствие в улыбку, а улыбка в нервный оглушающий смех. И тогда я хлестко ударил по нему, защищаясь так от окончательного унижения. Она бросилась к выходу, я стоял и слышал, как хлопнула дверь, как загудела на лестнице. Выдохнув, налил трясущейся рукой полный стакан водки, выпил, не ощущая ни запаха, ни вкуса.

Позади новогоднего ветра
Отшуршали осенние листья,
В мокром парке под деревом где-то
Потерялся отрывок из жизни.
Помню взгляд на пустынной аллее,
Как любовь после долгой разлуки,
Я себя победить не сумею,
У меня не поднимутся руки.
Что же дальше, я право не знаю,
Впереди загорелое лето,
Только осень такая слепая
И такого же красного цвета.
Хмурым утром, туманною дымкой
Отзвучали шаги удаляясь,
Прошептал ветерок невидимкой,
Только листья в ладонях остались.
Стояла непонятная зима. Шел мокрый снег, похожий на дождь, или дождь, похожий на снег. Утро, так и не став днем, превращалось в вечер. Желто-коричневая обледенелая трава выбивалась тут и там среди пастельной серой застройки. Тоска, кругом нескончаемая тоска. Настойчивый телефонный звонок заставил меня оторваться от надоевшего.
- Слушаю, - в ответ прозвучал ее почти забытый голос, - надо поговорить, приходи, пожалуйста, я у Юли, она уехала, просила посмотреть за животными.
- Мне некогда.
- Я очень тебя прошу, это не надолго.
- Хорошо. В конце концов, можно и поговорить.
Она меня встретила в махровом халатике, в пушистых тапочках на босу ногу, волосы, волнами спадающие на плечи, вместе с выражением лица подчеркивали домашность.
- Здравствуй. Тихим голосом произнесла она и жестом пригласила пройти. На кухне стояла свеча, бутылка вина, стерильно блестящая хрустальная пепельница и пронизывающий холод.
- Почему-то не топят, наверно авария, - сказала опять тихо, как будто извиняясь.
Я устроился с краю стола, заняв позу ожидания объяснения моего визита. Она налила вина в два бокала, ничего не говоря, отпила из своего сразу половину, вдруг присев на мое, торчащее из-под стола, колено. Руки ее облокотились на стол, сжимая недопитый бокал, она стала сбивчиво непонятно говорить о Юле, у которой все складывалось плохо, о себе, о неудачах, о ребенке, который требует забот. Я слушал, ничего не понимая, разглядывая кусочек кожи там, где кончается шея и начинается плечо, но целовать его не хотелось. На застывшей кухне сидели два посторонних человека.
P.S.
Но история, Сергей, имеет продолжение. Совсем недавно, 10 октября, где-то в середине дня сидел я на скамейке в сквере, помнишь, там, где мы ели финики (хлеб Африки), запивая молоком из пирамидок. Сидел и пил пиво, жмурясь от еще теплого солнца, внезапные порывы ветра прогоняли между ног стайки мелкой листвы, суетились воробьи напротив, склевывая хлебные крошки, сеемые пожилой дамой с сосредоточенно отрешенным лицом. Шумел надоедливый поток машин, разрушающих умиротворение отходящей ко сну природы.
- Мужчина, угостите сигареткой.
Передо мной стояла девушка лет 20, в короткой не по росту куртке, со стоящим воротником, над которым виднелся покрасневший носик и глазки, утопающих в пышной шевелюре каштановых кудрей.
- Извольте, мадемуазель, - почему-то ляпнул я, протягивая пачку.
Ее тонкие пальцы кокетливо медленно вытянули одну из плотно сидящих сигарет.
- Присаживайтесь, я Вас и огоньком угощу.
- Да, ладно, - развязно произнесла она, при этом элегантно именно присела.
- Прикольная у тебя шляпа, - и видя мое замешательство, тут же добавила, - давай на ты, так проще.
- Угу, - поперхнулся я, - пиво будешь?
- Вообще-то я не пью.
- А что делаешь? Вопрос получился глупый, вероятно от неожиданности ситуации.
- Честно? Она внимательно выдержала паузу.
- Кажется, ты мужик не плохой.
- Не плохой это точно, - солидно задрав нос, попытался ей подыграть.
- Давай допивай пиво и пошли ко мне, а то еще немного и можно ласты склеить.
Нет, так лихо меня давно не «снимали» и если даже сильно покопаться в памяти, то это второй раз только.
- Ну, что, ковбой, лицо попроще сделай и пошли, я не кусачая.
Это была малонаселенная коммуналка. Пока мы шли, она рассказала, что снимает комнату, есть еще сосед, но он в больнице по поводу очередного запойного синдрома. Мы расположились в маленькой уютной комнате, на диванчике времен конструктивизма 70-ых. Диванчик поскрипывал, жалуясь на свою полуторность и ветхость опоры, но, стойко выдержав неожиданную нагрузку, умиротворенно затих, прислушиваясь, как скользят пальцы в волнистых каштановых зарослях, как стихает прерывистое дыхание и гулкий стук барабанов отбивает разнобойно-унисонный ритм.
- Знаешь, мне так с тобой спокойно, как будто я дано тебя знаю, даже веет каким-то теплом похожим на лето, чудится пение птиц, где то стрекочут кузнечики, гудит беспокойный шмель, никак не найдя себе места где остановиться. Как в детстве не сеновале. Ты когда-нибудь спал на сеновале? Молчи, это не важно. Вот у меня есть фотки, смотри. Это я в 61-ом лицее.
- Постой, 61-ый лицей это бывшая 61-ая школа.
- Ну, да.
- Чудно, а я там был секретарем комсомольской организации.
- И как?
- Освободили, но это долго рассказывать.
- А вот, смотри еще, это я в деревне. Видишь тот сарай, там и был сеновал.
Что-то ёкнуло, уж больно знаком мне был и этот дом, и этот сарай.
- Слушай, это глупо, но я не знаю даже, как тебя зовут.
- Виктория, смешно, правда, победительница, а живу в такой ж..., но это не на долго, скоро все изменится. Ты мне дашь денег?
- Конечно, - ответил я машинально, одна невозможная мысль металась в сознании. В конце концов, в жизни имеется место всяким совпадениям.
- А как зовут твою маму?
- О, это еще смешнее, Надежда, а скорее полная безнадёга. Колись, почему спрашиваешь?
Вот теперь все встало на свои места.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 39
Опубликовано: 11.02.2019 в 11:34
© Copyright: Андрей Эрдман
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1