Чарли


Чарли
Однажды, придя домой из школы, дочь-пятиклассница принесла отрывной листочек с номером телефона о продаже щенков колли и начала уговаривать нас с мужем купить одного из них, ссылаясь при этом на то, что «уже почти все в классе купили». Не желая ставить ребёнка в неловкое положение провокационным уточнением, каким же всё-таки был приплод, коль щенков хватило почти всему классу, мы всё же пытались отговорить её от этой затеи. Мы объясняли ей, что щенок – не игрушка, которую можно выбросить, наигравшись вволю, а живое существо, такое же, как и мы, а потому требует постоянного ухода, внимания, заботы и терпения; что щенка недостаточно только кормить, с ним надо ежедневно гулять по 2- 3 раза, а осенью и весной, когда на улице очень грязно, то и мыть ему лапы и живот после каждой прогулки. Мы предупреждали дочь, что со щенком надо не только играть, но следует обучать его, а это займёт очень много времени и может отрицательно сказаться на школьной успеваемости; свободного же времени у неё и так было не слишком много, так как она принимала самое активное участие во всех мыслимых и немыслимых мероприятиях, проводимых в школе. Но никакие доводы не действовали и когда дело дошло до слёз, мы с мужем капитулировали. Голубая мечта дочери сбылась. Буквально через час в квартире появился крошечный, почти ещё слепой щенок, не умеющий даже пить молоко из блюдечка, которое мы всей семьёй услужливо совали ему под нос. Он без конца скулил тонюсеньким, но довольно настойчивым и даже требовательным голоском. Ноги его ещё плохо держали, подкашивались и разъезжались на натёртом паркете. Пытаясь передвигаться, он без конца натыкался то на наши ноги, то на мебель и при этом заваливался с одного бока на другой, словно тяжело гружёная баржа, идущая против течения. Успокаивался он только на руках, когда его прижимали к груди. Но ведь бесконечно это продолжаться не могло, у нас были и другие домашние заботы, тем более, что в этот вечер мы всей семьёй были приглашены к родственникам на день рождения. Наконец, мы нашли выход из положения, бросив на пол в один из углов комнаты старую кроличью шубу дочери, из которой та уже давно выросла. Закопавшись в мех шубы, щенок наш наконец-то угомонился и даже задремал. Воспользовавшись этим и предусмотрительно оставив ему полное блюдечко молока, мы чуть ли не на цыпочках, словно гангстеры из мультиков, выскользнули из квартиры и, облегчённо вздохнув, направились в гости. Вечер прошёл, как всегда бывает в таких случаях, великолепно, было весело и интересно, а дружелюбные хозяева с большим сожалением и неохотой отпускали нас домой одними из первых. В прежние времена мы посидели бы ещё, но чувство ответственности, разжигаемое и подогреваемое нашим чадом, гнало нас домой. Чутьё чадо не обмануло! Находясь ещё в лифте, мы с ужасом услышали пронзительный визг, который нёсся откуда-то сверху и буквально заполнял собою всё пространство лестничной клетки 9- этажного дома. В те времена далеко ещё не у всех были двойные и тем более металлические двери и поэтому слышимость была довольно ощутимой. Как только бедные соседи терпели в течение нескольких часов, пока мы развлекались и веселились, этот принудительный концерт, который давало несчастное, наверняка до смерти напуганное животное?! И слава Богу, что так и не нашлись желающих выломать дверь и придушить беднягу. Но нас ждал ещё один сюрприз! Когда мы открыли входную дверь, волосы у всех троих встали дыбом. Ступить было абсолютно некуда, вся прихожая представляла собой некий архипелаг: многочисленные лужицы почти слились в единое «море», среди которого местами возвышались небольшие островки-кучки. Откуда в этом визгливом существе, в этом небольшом мягком комочке набралось такое количество добра, ведь вроде бы и не ел ничего? Молоко, естественно, было разлито и разнесено лапами и животом по всей квартире, а опрокинутое вверх дном блюдце очевидно носом перемещено совершенно в другой угол комнаты. Словом, начало собаководству было положено, незабываемые воспоминания надолго остались в памяти не только у нас, но очевидно, и у наших многострадальных соседей. Надо отдать должное их такту, выдержке и воспитанности – никто из них даже не попенял нам и отношения остаются добрыми и по сей день. Щенка мы назвали по просьбе дочери Чарли.
Мало-помалу всё, как говорится, образовалось. Щенок научился есть из блюдца и не гадить, где взблагорассудится, а стал подходить к входной двери и проситься на улицу. Место мы ему оборудовали в прихожей под небольшим столиком с ножками - растопырками. Со временем одну из ножек Чарли безжалостно и основательно обгрыз. Такая же же участь постигла и не одну пару обуви, а также несколько тюбиков моей губной помады. Что он в ней нашёл? Но самым любимым лакомством был для него сыр, его он мог съесть, сколько угодно. Наши финансовые возможности не позволяли нам баловать его, скажем, швейцарским или голландским сыром и поэтому ему приходилось довольствоваться дешёвым прибалтийским сыром «Рамбинас» , который мы покупали специально для него.
Месяцев до 4 -5 Чарли был довольно страшненьким: короткие лапы, нескладное длинное тело, непропорционально маленькая голова с мордой неопределённой формы, с короткой шерстью бежевого цвета, больше похожей на подшерсток. Знакомые язвительно интересовались, что это за экзотическая порода и где мы « вообще такого урода откопали?» Но зато когда у него начала отрастать его великолепная густая и длинная рыжая шерсть с тёмно-коричневой полосой на спине и совершенно чётко обозначились белоснежные «гольфы» и «манишка», когда морда приобрела характерную для этой породы форму с вытянутым узким носом, все ахнули: из «гадкого утёнка» он в мгновение ока превратился в настоящего красавца. Вёл он себя солидно, степенно, никогда не суетился, не прыгал бестолку, почти не подавал голос, а если уж лаял, то очень солидным баритоном. После нашей предыдущей собаки-овчарки Динкн с её явно «дворянскими» замашками и повадками Чарли выглядел истинным джентльменом; в каждом его движении, во всей манере поведения чувствовалась спокойная доброжелательность, присущая этой породе собак, а также врождённое благородство и достоинство. Ведь эти собпки - собаки-няньки, поводыри, пастухи, они и должны быть очень добрыми, уравновешенными и надёжными.
В нашей семье не принято было повышать друг на друга голос ни при каких обстоятельствах. Это не значило, что мы никогда не ссорились и не выясняли отношений; и ссорились, и выясняли, но никогда - на повышенных тонах. И странно: стоило мне начать выговаривать дочери или мужу, Чарли немедленно это чувствовал и вёл себя так, как будто он был в чём -то виноват: молча, опустив голову и поджав хвост, уходил на своё место под столиком в прихожей, сворачивался там клубком, клал голову на передние лапы и очень умными и внимательными глазами наблюдал именно за мной. А может быть, ему просто было стыдно за меня? Как только «гроза» заканчивалась, он весело выбирался из своего, ставшего со временем тесным, убежища и начинал ластиться ко мне. Боже, как я любила это умное существо, и он отвечал мне полной взаимностью! Когда у меня на непогоду начинало крутить ноги, он, словно понимая мои мучения, молча ложился на них, согревая своей роскошной шерстью, и боль очень быстро проходила. А как он меня встречал с работы! Выходя из лифта, я уже слышала доносившийся из –за двери радостный лай, а когда входила в квартиру, меня ждал обязательный ритуал: он клал свои лапы мне на плечи и начинал облизывать моё лицо своим шершавым тёплым языком. Как можно было не любить такое чудо, такую прелесть?! На прогулке же мы с ним привлекали всеобщее внимание: он - своею ярко-рыжей экстравагантностью, а я - очень элегантным брючным костюмом тёмно-синего цвета из « Дома моды» и вызывающе - красным французским, очень красивым и модным пальто с «золотыми» пуговицами, и такой же пряжкой на поясе. Стоило нам только появиться во дворе, немедленно открывалась пара форточек в соседнем доме и оттуда неслось доброжелательное: «Нечего здеся кобеля своего выгуливать! Иди отседова куда подальше, тута дети играются!». Дети там, конечно, никакие никогда «не игрались», но всё равно приходилось уходить далеко от дома, на пустырь, а там всегда было полно грязи, мусора, битого стекла, ржавых гвоздей и тому подобных прелестей. Поэтому после обязательной помывки иногда приходилось оказывать собаке и медицинскую помощь, делая перевязку, извлекая из лапы занозу и т.п., а затем во весь опор нестись на работу.
Дочь и муж исходили на ревность, видя, что Чарли меня любит больше, чем их. Но я думаю, что их обиды были необоснованными; ведь времени я ему уделяла значительно больше, чем оба они вместе взятые. Им, как сейчас принято говорить «было всё по - барабану». У мужа, как и у большинства мужчин, всё время отнимала работа, с утра до ночи, домой приходил чуть живой. У дочери же начали завязываться первые романы и ей было не до собаки, тем более, что изначальный пыл прошёл. Вот и свалилось всё на меня. Я его кормила, мыла, вычёсывала, гуляла и играла с ним, пыталась дрессировать, словом, общалась постоянно и меня это общение не раздражало и не тяготило, потому что я любила Чарли. Когда же я плохо себя чувствовала или была чем-то расстроена и ложилась на тахту отдохнуть, он мгновенно растягивался на полу рядом с тахтой и лежал так молча с закрытыми глазами, положив голову на передние лапы, до тех пор, пока я не вставала. Стоило мне только пальцем шелохнуть, у него тут же поднимались уши, он немедленно приоткрывал глаза и внимательно и как-то вопрошающе смотрел на меня, словно ждал моей команды. Меня никогда не покидало чувство, что Чарли оберегает меня постоянно, страхует и если понадобится, отдаст за меня свою жизнь. Да разве и могло быть иначе? Он с первых же дней своей жизни знал мои руки, фактически вынянчившие его, как ребёнок знает руки матери, он знал мой запах, мой голос. Он безошибочно чувствовал малейшие оттенки моего настроения и умел очень тактично подстроиться под него, снять напряжение. Он был моей тенью, моим вторым Я , самым надёжным и преданным существом на свете, не способным на предательство. А как он по выходным дням будил дочь! Это надо было видеть! Я говорила: «Чарли! Иди, буди Алёну!» и он радостно бросался к её кровати, засовывал свой длинный нос под одеяло, находил там косичку и, беззлобно рыча, бесцеремонно тянул за неё, не признавая никаких сопротивлений, до тех пор, пока цель не была достигнута. Чтобы отомстить ему за прерванный сон, который мог бы продолжаться и до 12 часов дня, злая девчонка не упускала возможности напугать бедную собаку до потери сознания. Поэтому первое, что она делала, встав с постели, шла на кухню за табуреткой. Чарли почему -то больше всего на свете боялся, когда на него наставляли все её четыре ножки, произнося при этом: «У –у –у!». Просто панически боялся этого и немедленно забивался как можно глубже под свой столик в прихожей, в своё убежище, или прижимался к моим ногам, дрожа от страха всем телом. Но он был незлопамятен и поэтому ритуал побудки дочери повторялся ежедневно.
Однажды, когда Чарли было уже года два, мы взяли его с собой в Лугу, где жила старшая сестра моего супруга с сыном Юрой и невесткой Таней, милой молодой парой. Их добротный двухэтажный дом с мансардой стоял возле самого леса, в десяти минутах ходьбы от изумительного озера. Как ожил наш пёс на природе! Как он носился среди золотистых от солнца стволов высоченных вековых сосен, подбрасывал носом, радостно повизгивая, шишки, лежащие на земле, с каким восторгом он бросался в озеро и с наслаждением плавал в нём! Видя всё это, я поняла, что такой большой собаке не место в душной городской квартире, там она чахнет, медленно умирает: шерсть Чарли потускнела, глаза начали слезиться и т. п. Такие большие собаки должны жить на природе, на чистом воздухе, находиться в постоянном движении, а не лежать целыми днями под столиком в полутёмной прихожей. Поэтому с тяжёлым сердцем, но я всё же сдалась на давнишние уговоры Юры и Тани отдать им Чарли, для начала хотя бы на лето, а там , может быть, и навсегда. Решилась я на это только ради его блага, а не для того, чтобы облегчить жизнь себе. Боже упаси, мыслей таких не было! С едой для него там проблем тоже не предвиделось, так как Таня работала в столовой и всегда могла принести для Чарли сколько угодно костей и остатков еды. Перед своим отъездом в Ленинград я обняла Чарли, извинилась перед ним и сказала ему, как сказала бы человеку, что он должен на какое-то время остаться в Луге, но я его обязательно заберу домой и ещё попросила слушаться Юру и Таню, пообещав, что они его никогда-никогда не обидят. Я не знаю, понял ли он, почувствовал ли, что мы расстаёмся навсегда, на две крупные слезинки скатились из его глаз и он как-то очень нежно и бережно облизал мне лицо и руки, а затем молча ушёл на кухню и лёг там под стол. Мне потом рассказывали, что он всю ночь тихо-тихо скулил, словно плакал, а дня три ничего не ел, только пил воду. Я же по возвращении в Санкт-Петербург плакала ежедневно, вспоминая своего любимца.
Прошло месяца два и я с ужасом узнала, что Чарли продан чужим людям, т.к. хозяйка дома, сестра моего супруга, возненавидела собаку и стала гнать прочь, на улицу, не пуская даже ночевать в прихожую, а затем вообще додумалась посадить его на цепь. С благородным, добрым , умным и чутким животным стали обращаться хуже, чем с бездомной злобной дворнягой. Отчаянию моему не было предела, я порвала все отношения с это семьёй и решила немедленно забрать Чарли домой. Но дать мне адрес новых хозяев отказались, да и муж сказал, что незачем лишний раз травмировать психику собаки. Я спорить не стала, но боль разлуки с Чарли усугублялась тем, что я отчётливо понимала, насколько его собачье сердце оказалось благороднее наших, человеческих. Небольшим утешением послужило лишь то, что вскоре я окольными путями узнала, что попал Чарли в очень хорошую семью, где есть маленький ребёнок, где его любят и не обижают и где живёт он в полном собачьем довольствии и достатке.
Прошёл год. Мы снова гостили в Луге, у другой сестры моего супруга. Однажды по дороге в кинотеатр решили немного сократить путь, пройдя дворами. Каково же было моё изумление, когда у подъезда дома, который мы только что обогнули, я вдруг увидела сидящего рядом с детской коляской колли, просто копию нашего Чарли. Он был так же величественен, спокоен и красив. Мы прошли мимо него на значительном расстоянии и когда почти уже скрылись за углом очередного дома, не знаю почему, но я обернулась и негромко позвала; «Чарли!». Я произнесла это всего лишь один раз и очень тихо. Надо было видеть, что произошло с собакой! Он с каким-то жалобным стоном кинулся ко мне, затем вернулся к коляске, снова ко мне…и это метание продолжалось и продолжалось, разрывая мне сердце. Потом всё –таки пёс решительно вернулся к коляске и сел возле неё, не глядя в мою сторону. Чувство долга и преданности новым добрым хозяевам, а главное, маленькому беззащитному ребёнку, которого ему доверили охранять, взяли верх в этом благородном существе. Он сделал свой выбор и выбор этот был абсолютно правильным, справедливым и мудрым. Он меня не забыл, конечно , не забыл, но не смог простить предательства. И он так благородно, с таким достоинством, которое и не каждому-то человеку присуще, мне это продемонстрировал. Я разрыдалась и другой дорогой вернулась домой, ни о каком кино не могло быть уже и речи! А на следующий день я вообще уехала из Луги. Этот город стал для меня чужим.














Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Эссе
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 45
Опубликовано: 19.01.2019 в 22:02






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1