Таблетки от сердца


На месте ее любимого чая прорыт туннель. Ей приходится тянуться рукой в самый его конец, за последней пачкой.
«Всем нужно то же, что и мне! Как же это раздражает! – бубнит она. - Вот же, рядом, черный, зеленый, белый, хоть полосатый! Так нет! Всем подавай мой чай! И почему продавцы именно в этом,ближайшем к дому супермаркете, никогда не шевелятся? Кончается товар,  значит, надо быстренько принести еще! Пожилой человек не должен испытывать неудобств!»
Она кладет добытую пачку в корзину и размышляет сама с собой: «Надо будет ко дню рождения сделать запас, а то, как всегда - когда надо, тогда и не будет! Приедет сын с невесткой, внучка. Как же без любимого чая! Это ведь не простой день рождения, шестьдесят пять…»
От неловкого движения заломило под лопаткой, а от возмущения заболело сердце. Сердце все чаще беспокоит ее. То оно вдруг колотится, сотрясая все тело, то останавливается, словно что-то забыв, и она судорожно ищет пульс, то мучает противная тянущая боль. В ее сумочке всегда есть таблетки от сердца, но сейчас она выскочила за чаем и сумочку не взяла…
Она оглядывается в поисках места, где бы можно было присесть. Увидев подставку, на которую встают, чтобы достать верхние полки, идет к ней, осторожно опускается, ослабив на шее желтую косынку.
Напротив, колени в колени, сидит запыхавшаяся пожилая женщина в желтом шейном платке. Она не сразу понимает, что это она сама и есть, и что смотрит в зеркало, которыми отделаны колонны магазина для зрительного расширения торгового пространства. Странно, но раньше она не находила себя в этих зеркалах. Точнее, не искала. С некоторых пор она перестала дружить со своим отражением. Дома зеркало только в ванной, маленькое, в размер лица. Были раньше во весь рост, в шкафу, но она заменила их темными стеклами. Не хочется верить, что эта почти старуха и есть она….
Сейчас ей некуда деться от своего отражения. Выбившиеся седые волосы, сутулые плечи, глаза без макияжа, морщины возле губ, отекшие колени, стоптанные туфли. Ужас…Надо покраситься. И к косметичке записаться. И купить новые туфли. Тем более день рождения... Нельзя себя так запускать!
Боль под лопаткой стихает, сердцебиение нормализуется, вроде обошлось.
«Ну чего, бабка? Купила чай? Чуть не кончилась. Молодец.Вставай, иди домой, заваривай!» – с деланой бодростью говорит она себе и через силу улыбается зеркалу. Но не встает, а продолжает сидеть, глядя на отраженные полки с продуктами и покупателей с тележками. Мир «потустороннего» зеркального супермаркета как настоящий, лишь немного темнее. От времени или от однообразия того, что в нем отражается.
В затемненном мире растерянно блуждает высокий мужчина в пальто. Лет сорока пяти, слегка вьющиеся волосы, длинная челка, разложенная на прямой пробор, серьга в ухе. Не местный. У них так не одеваются и так не стригутся. Он вертит в руках коробку, читает. Наклонившись, ставит в тележку. Челка падает на лоб. Плавным движением правой руки он убирает ее со лба, и волосы вновь послушно ложатся на свои места.
Этот жест… и этот поворот головы… и глаза…
«Рон! Рон! Рон! Рон! –взрывается сердце его именем. Не может быть… Прошло тридцать лет…Но это он! Рон…» Хорошо, что она сидит. Чувство самосохранения захлебывается волной других, давно забытых чувств.
Рон – её бывший ученик. Он готовился поступать в Медицинскую Академию, она занималась с ним химией. У его родителей необычная история знакомства. Отец - армянин, советский дипломат, работал в Лиссабоне, а мать - португалка, зашла в посольство. Рон сам рассказывал. Ему было шестнадцать. Он сразу показался ей особенным. Взгляд такой взрослый и такой мужской. Так не смотрят мальчики в шестнадцать лет. А она была беременна своим сыном, которому сейчас уже тридцать. Как это все было давно… А такие помнятся подробности… Даже этот жест, как он рукой убирает со лба челку… И чувства, оказывается, никуда не деваются, и время не лечит…
Она боится оторвать взгляд от зеркала и не увидеть ЕГО в реальности, словно он существует только в зеркальном мире. Но он чувствует взгляд и поворачивает голову сам.
Запыхавшаяся пожилая дама в желтом платке вокруг шеи странно смотрит на него, сидя на подставке, с которой достают товар с верхних полок.
«Пациентка бывшая, наверно», - думает он. Он привык, что люди в разных странах вдруг начинают его пристально рассматривать, узнавать. Через его руки прошло столько людей. Нет, здесь, кажется, другое. Ей, возможно, нехорошо.
Он оставляет тележку и быстрым шагом подходит к женщине.
- Мадам, с Вами все в порядке? Я врач!  – он садится возле нее на корточки.
Она не может ответить. Смотрит на него, чувствуя себя пустой банкой, в которой нет ничего, кроме огромного сердца, колотящего в тонкие стенки.
- Вы меня слышите? – он берет ее за руку и его серые глаза вспыхивают узнаванием. – Каролина? Это ты…?
Она молча кивает.
В его голове всплывают воспоминания. Замороженные, но прекрасно сохраненные… Ему было почти шестнадцать. Он учился в школе и готовился в медицинский, и родители наняли учительницу для дополнительных занятий по химии. Она приходила к ним домой два раза в неделю днем, когда он был дома один. Она говорила по-английски с акцентом. Отец сказал, что это славянский акцент. После месяца занятий она больше говорила на другие темы, чем химия. Однажды она попросила стакан воды, и когда он принес воду, увидел, что она трогает сама себя. Он окаменел. Она спросила, видел ли он когда-нибудь такое, он сказал, что нет, тогда она предложила подойти и потрогать. Когда он подошел и дотронулся, то кончил в штаны. А она поняла, достала у него мокрого и взяла в рот. Потом завалила на пол и села на него. Она текла сильно, была мокрая, потом поднялась, села ему на лицо, и заставила лизать. И это был его первый сексуальный опыт. Потом, в другие дни, занимались только этим. Ему было все интересно – раздвигал, смотрел, щупал, гладил, нюхал. Она была беременна от мужа, на пятом месяце. Они занимались так почти до родов. В последнем месяце она давала делать куни, а потом анал, и любила, когда он заходил глубоко и кончал. Говорила, что у него большой член и если делать это обычно, то можно задеть маленького. На последнем месяце она любила только минет и анал. Он даже не мог себе такое представить с ней! Ей ведь было тридцать четыре, а ему почти шестнадцать. Потом он уехал в Лондон учиться. Жизнь пошла другая. Чернокожие девочки, много групповухи и много медицины. Секс и медицину он обожает всю жизнь. Предпочитает женскую доминацию. Скорей всего, первый сексуальный опыт послужил формированию такого предпочтения. А секс с беременной был последний раз с беременной женой. Дочке уже шестнадцать…
- Да, Рон, это я… Я так сильно изменилась?
- Наверно, как и я, - смущается он, не зная, о чем говорить с седой дамой в нелепом желтом платке, обмотанным вокруг морщинистой шеи, - почти старухой, в которую превратилась его бывшая учительница.
- Как ты здесь оказался? Я тебя никогда раньше не видела.
- Я здесь по работе. Завтра улетаю, - сухо отвечает он, и вежливо добавляет подробности: - Надо было посмотреть пациента. А ты?
- Я здесь живу. Совсем рядом.
- Мм, - кивает он.
- У нас очень хороший город, - зачем-то говорит она.
- Я не успел оценить достопримечательности. Наверно, хороший, если ты здесь живешь, - пожимает плечами Рон.
- Много ездишь?
- Чаще летаю.
- Ты поступил в Медицинскую Академию?
- Да. - Он поднимается, помогает подняться ей, поддерживая под локоть, как обычно помогают пожилым людям. Она ищет рукой его ладонь, и он дает ей руку.
Украдкой она смотрится в зеркало, приглаживает волосы и прикрывает платком шею. Она пытается задержать его руку в своей, но он деликатно высвобождает пальцы.
Ей так много хочется сказать ему. Какая неловкая ситуация…
- А ты какой врач? – спрашивает она совсем не то, что хотела.
- Нейрохирург.
- Много оперируешь?
- Много, - переминается он.
- Устаешь, наверно? – она чуть не плачет от банальности их разговора. Через тридцать лет.
- Больше устаю от новых магазинов, - чуть улыбается он. - Никогда не знаешь, где что и найдешь ли привычные продукты. А оперировать – это моя работа. Устаю, конечно, но и удовлетворение есть.
Он пытается заполнить словами неловкую пустоту между ними. Она благодарно подхватывает тему:
- А я, знаешь, тоже сделала операцию нейрохирургическую пять лет назад в Израиле. Дорого, но не жалею. Результаты хорошие. И очень мне профессор понравился. Шимон Рохкинд. Абсолютный фанат своего дела! Очень приятно было с ним общаться. Ты, может, знаешь его?
- Врач должен быть таким, - сдержанно отвечает Рон. - Я слышал о нем, но лично не знаком.
- А где ты живешь, Рон? – она ласкает языком его имя.
- В Иерусалиме.
- Ну да, а тот в Тель-Авиве. Вот и не встречались.
Разговор снова высыхает.
- Как родители? Живы? – вспоминает она.
- Мама жива, слава богу. Отца уже нет.
- Мама тоже в Израиле?
- Нет, мама в Лиссабоне. Она не хочет никуда переезжать. Болеет. Но за ней уход двадцать четыре часа в сутки, и мы навещаем. Я и дочка.
- У тебя дочка есть? А жена?
- Развелись. Она уехала в Штаты. Но мы остались друзьями. Я, когда бываю там, встречаемся, общаемся. Нормально. А ты как? И кстати, кто у тебя родился? – вспоминает Рон, смутившись.
- Мальчик, - тоже смущается Каролина. - Ему уже тридцать. Он женат, у меня внучка чудесная. Они в Швейцарии живут. А я вот сюда переехала, в Словакию. У меня же бабушка отсюда. Здесь дом, в котором я выросла. А с мужем развелись. Почти сразу после того, как…. как… как сын родился, - находится она.
- У тебя тоже компот из генов? – улыбается Рон. – У меня ведь отец армянин, а мама из Португалии. Отец был дипломатом, а мама в посольство пришла. Они там и познакомились.
- Я помню эту историю, - тепло говорит она. – Ты часто бываешь у нас?
- Нет. Часто - в России. Был в Питере недавно, так номер самый дорогой, мерседес с водителем, ужин в Астории с девочками и чаевых пятьдесят тысяч евро. Это помимо оплаты операции и всех остальных расходов. Пока есть русские олигархи, можно жить! – смеется Рон с теми же ямочками на щеках, что были в шестнадцать лет, но словно повзрослевшими…
Она теряется от этих ямочек окончательно, словно они, живые свидетели того, что у них было, смеются и над ней. Но, берет себя в руки.
- Это что же, Рон, получается, дешевле оплатить хирургу перелет и проживание, чем больному прилететь в клинику? – спрашивает она.
- Послеоперационный период очень важен. Перевозить больного опасно, а так он может оставаться в клинике сколько угодно, - объясняет врач.
- Наверно, ты очень хороший нейрохирург, - она дотрагивается до его плеча и слегка гладит нежную ткань пальто.
- Хороший, да. Без ложной скромности. Обычно врачи могут удалить до семидесяти процентов опухоли, я достиг восьмидесяти пяти, девяноста. Поэтому меня приглашают много стран, - привычно говорит он.
- Я горжусь тобой, Рон.
- Спасибо.
- Так ты один живешь, если бывшая жена в Штатах? - робко спрашивает она.
- Один.
- Я тоже одна.
Он молчит. На его лице появляется нетерпение.
- А в Иерусалиме ты в клинике работаешь?
- Да.
- Выбор у тебя, наверно! И медсестры и пациентки! Всех перетрахал? – предпринимает она отчаянную попытку подобраться к настроению тридцатилетней давности.
- Мои пациентки не для секса, - спокойно отвечает он, словно разговаривая с безнадежной больной. – Медсестры в ночную смену, минет или секс стоя в кабинете. Но иногда такая смена, что лучше подрочить.
Она вдруг понимает, как нелепо она выглядит, как отвратительно возбуждение старухи. Но она уже не может контролировать себя. Совсем как тогда…. Ей хочется с ним… хотя бы говорить об этом.
- А я хочу тебя спросить как врача, - волнуясь, начинает она. - Если у женщины нет мужчины, нет полноценного секса. Но она регулярно мастурбирует. Скажем, каждый день. Это может повлиять на ее здоровье? Что ей грозит?
- Не грозит почти ничего, - отвечает врач. - Только эти самооргазмы должны быть полными, потому что порой у женщин бывают неполные оргазмы, и вот это может провоцировать воспаление, вплоть до кисты на яичниках.
- Что значит полные оргазмы? – краснеет она.
- У женщин часто бывает оргазм неполным, они не придают этому значения. Это результат скованности мышечной системы таза и яичники не освобождаются полностью. Вероятность вреда здоровью очень небольшая.
- Как узнать, полный оргазм или неполный?
- Обычно после неполного можно почувствовать незначительную боль ниже живота десять - пятнадцать минут.
Она медленно проводит пальцем по своим губам, вспомнив, что это эротично. Но сразу опускает руку, стесняясь себя.
- Онанизма не надо стесняться, - ободряюще говорит Рон. - Это часть физиологии человека, а физиологию я учил в Королевской Медицинской Академии. Вероятность заболеть очень маленькая. Кстати, у мужчин тоже иногда бывает неполный оргазм. У меня был пару раз.
- Пару раз за все время? Серьезная статистика! - иронизирует она, хватаясь за юмор как за опору, ибо чувствует, что у нее больше нет той силы, которую дает уверенность в своей женской привлекательности. А без нее она слабая и совсем не нравится ему.Нужно уходить от опасных тем. Возбуждение старухи смешно и жалко, а жалость ей меньше всего хотелось бы вызвать в Роне.
- А почему ты живешь в Иерусалиме? Он далеко от моря. А как же поплавать после работы? - возвращается она к нейтральной теме.
- Мне и в джакузи неплохо.
- Разве сравнится булькающее корыто с морем?
- Я не люблю море.
- А что ты любишь?
- Снег, - неожиданно отвечает он.
- Снег? В Иерусалиме есть снег?
- Нет. Снег рядом, в Австрии. Два часа лёта. Это не проблема.
- А почему все-таки Израиль?
- После Португалии отец работал представителем ООН в Израиле. Я служил в Израильской армии. И после Академии мне сразу предложили хорошее место. Я люблю эту страну. Я не еврей, но это страна, которая дала мне все!
Он говорит так, словно его снимает Израильское телевиденье. А ей так хочется услышать своего Рона…
- Ты счастлив, Рон? - тихо спрашивает она.
- Пожалуй, да. Иногда жалею, что пошел в медицину.
- Почему?
- Знаешь, что это такое - во время операции получить прямую линию на мониторе, а больному двадцать лет! – с болью говорит врач.
- Но если ты сделал все, что было возможно? Ты же не бог. Не бери на себя не своё! Слышал сто раз, наверно, но это же так.
- Слышал. Знаю. Но сердце все равно болит.
- У меня вот тоже стало болеть сердце, - хватается она за грудь и новую тему. - Таблетки даже ношу с собой. А сегодня не взяла. Выскочила из дому за чаем на пять минут…
- Сердце надо беречь… - произносит Рон.
- Рон, – она снова дотрагивается до его плеча, - я хочу тебя…пригласить в гости. Это совсем рядом. У меня красивый дом и я одна… Угощу тебя чаем…
Он молча отводит взгляд, куда-то в расширенное зазеркальное пространство.
- Между прочим, у меня лучший сад в городе! – она гладит его рукав, спускаясь к ладони. - Я же химик. Уже не преподаю, а знания пригодились! Мой сад - местная достопримечательность! Ко мне даже туристов водят! Представляешь, у меня есть тот сорт розы, которая росла у тебя в комнате в Лиссабоне. Помнишь?
- Нет, не помню. Это было так давно, - отвечает он пространству.
- Пойдем? Я тебе покажу! – она сжимает его пальцы.
- Я бы с удовольствием, Каролина, - вежливо произносит он. - Но не смогу, к сожалению. Правда, не смогу. Мне еще нужно к пациенту. Он сложный. И ночью самолет. Не обижайся. Было очень приятно тебя увидеть… - он целует ей руку, которой она, наконец, добралась до его пальцев. Потом, помедлив, целует в щеку и, неловко поклонившись, с облегчением уходит.
Она отворачивается, чтобы справиться с новым приступом сердцебиения и слезами. С зеркальной колонны на нее смотрит готовая зарыдать старуха с глубокими морщинами возле рта, в обмотанном вокруг шеи желтом платке. Глупо плакать над собой и над временем, которое не вернешь. Она делает глубокий вдох, на выдохе закрывает глаза. Это помогает. Сама виновата. Надо брать с собой таблетки от сердца, даже если идешь за чаем.
Высокий мужчина в пальто удаляется от нее быстрым шагом вглубь зеркального мира…



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Ключевые слова: эротика, рассказы, секс с беременной, нейрохирург, зеркала, время не вернешь, учительница химии, Израиль, медицинская академия, Шимон Рохкин,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 45
Опубликовано: 17.01.2019 в 13:57






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1