глубина квадрата


глубина квадрата
Александр Евдокимов

Г Л У Б И Н А    К В А Д Р А Т А

новелла

В стиле «Rock-in-Room»
in the style of «R-&-R»

Кругом была мёрзлая тишина...
Руки паучьим лезвием вошли в сажу: ни стен, ни ориентиров – шаг, второй, третий... Вдруг, концы пальцев коснулись преграды, – возбудился страстный поиск: костяшки пальцев онемели от удовлетворения на скобе дверной ручки: мышцы сориентировали скелетную основу, и Андрей увидел во тьме своё отражение. Ртутная плоть растеклась в энергии мальчика, укрывая ветром его покойный лоб...

...Елена спала...
Зеркала сбросили шторы, и раннее утро вошло в них, и обрызгало всю комнату Сефиротовой Тайной.
Смуглую кожу пропитала белая материя, пропустив сквозь крахмал постельной прохлады упругое тело самки, и кофе с молоком заострилось шоколадной пенкой в грудных пупках.
Андрея прожгло нерушимое вечное дыхание родной души, и он всем своим естеством умер в устах любимой: её зрачки пленили энергию мужа и по их тоннелям он проник к френоткани спящего разума:

...в бесконечной толще стекла медленно мчался паук быстрая скорость была тихой мгновение остановилось повисло натянулось зависло и встало у края осколочной природы своей крошки инея отзернили в глазах хищника мутную похоть блеск взвыл острым светом лопнуло небо осколки кристаллами соли посыпались унося в мрак чувство покоя тьма ожила дыханием она была рядом они были вместе паук погиб в мозаике паутина спеленала мальчика и девочку время потянулось колготковой тягой сжимаясь затяжками к упругому месту лобка где пушистое темя ионического тепла ожидало буйства андрюшкиного ветра чёрные глаза звали унося свою тайну в ночь ладони скользили по бархату кожи и сталкивали пластмассовую одежду с нежного тела девочки ножки толкнули ночь скошенной травой упали колготки-розочки и пальцы сорвались в росу немых губ в танговой близости онемели колени прохлада мокрого рта девочки иссохла на устах мужа и упала из ночи на шею и иссохла и упала на грудь измочила сосок и иссохла и опять упала из ночи и живот пронзило спазмами от пролившейся на него прохлады женских губ и не иссохла теперь все замерло дыхание погибло в ожидании а трусы-то не снял опомнился открыл глаза и бра окутала спаленку покойной искоркой а на кровати андрюшка увидел себя вонзившего колено в омут ног темноглазой и почувствовал массу жёлтых теней и песок раздвинул два берега колено упало в воду и елена поплыла к любимому от противоположного берега и закричала дочку отдай андрюшенька андрюшка толкнул себя вспомнил что дочка уже у неё в животе но на песок вышла желтоглазая девочка он вскочил и прислонил ухо к животу шевелится же лена это рыба брось её дурак я плыву к тебе не касайся этой письки у неё глаза жёлтые я сейчас но от уха мальчика лена отступила и сошла на гладь воды и та оцепенела стеклянной твердью и черноглазая онемела за ним и паук влез на стекло на лезвие горизонта девочка самочка сбросила простыню с нежного плеча засмеялась ты же не кончил крокодильчик в трусах может быть в песочек кокушко отложил или в меня нет то не рыба то дочка я люблю леночку леночка постучал в стекло андрей но ведь это не ты стучишь почему же рука-то моя лена леночка паук медленно закрашивал чёрным инеем оконный лёд и мальчик сорвал с губ своих дыхание тепло прожгло дырочку в бездну и там усталая вода сдвинула свои воды и жир раскис через который мыльным огрызком метнулась рыбешка андрей не упади обними меня ведь это не ты и не твоя рука у тебя другая чувствуешь посмотри в глаза мои поцелуй меня хороший а тот не ты вовсе у нас с ним берега разные конечно не я а за стеклом это ты да но разве жёлтенькие глазки хуже нет давай дочку сделаем слышишь она кричит там плачет только этого который не ты надо придушить при нём стыдно соитияться а это не я действительно больно будет конечно не ты при тебе краснеть глупо ну давай чем кончать может быть стеклом нет вот паучок видишь хватай его руки крепко держи так это же мои ничего крепче держи сейчас он его верёвочкой а я обниму тебя вот трудно дышать это ведь я отпусти и глаза андрея легли своими кругами на жёлтые круги самочки радость младенца выплеснулась в ноги самца и засуетились ступни на стекле чёрного окна фаллос обронил пахучую соль на свои ноги это же я хотели крикнуть губы но только язык выпал на щёки и вытянулось всё и двинулся из-под ног песок и ворвалась ночь и чёрные перчатки взлетели над его головой и лопнули объятия из которых лоб андрея ринулся к другому берегу и ударился о стекло посыпались осколки весенняя капель тронула лёд красным теплом вдруг чьи-то руки аккуратно счистили лицо мальчика и сквозь кровь пробился свет бра он осветил лицо девочки веки оторвались от щёк и тёмные глаза жены подарили ему бесконечность…
:– …приснится же боже лена села…
:– …это не сон я вот он не надо в землю…
:– …какая глупость кошмар черноглазая окунулась лицом в ладоши…
…она встала и ушла андрей осмотрел верёвку обрывок торчал из потолка и молчал это наверное не я мальчик отодвинулся от трупа и его унесли тут же это не я слава богу хотя кровь на лбу мы смоем её ничего она чужая леночка девочка двери мелькнули перед андреем зашумел узкий дождь в гладкую эмаль ванной капли прыгали на шоколадные плечи девочки и бежали вниз по тугой плоти бежали бежали бежали душевая волна вскипала в волосах елены и впитывала в себя мирскую соль и срывала на лоб плечи грудь спину струйки-капли теплого дождя и катились по женскому смуглому телу укрывая его глянцем и приятномокрой испариной наматывая на крошки дождя плотский жир сбрасывая к своим ногам не дождь а мыльную воду мёртвое стадо дождя послушно обваливала свою массу в канализационную воронку и тянула за собой свежую струю душа елена спала под каплями расслабленные губки отталкивали мокрый аромат воды и тепла ладони томительно разглаживали на тонкой коже мягкую пену щёлочи...
:– …андрюшенька тихим стоном вырвалось в душевые росы горячее дыхание жены...
:– …леночка...
…андрей заплакал и испариной коснулся глаз девочки...
:– …дождинка моя...
…и капли дождя расконопатили его кровь и растащили по лицу любимой и бросили на плечи на грудь на спину
:– …как плохо и трудно андрей...
…мальчик сорвался в лужу и его вытолкнуло в замкнутый круг канализационной дыры андрюшкин ветер столкнулся в самом себе подчиняясь покою…
:– …устала я...
…паук мчался в ночи а за инеем за чёрным льдом катила свои воды печаль в плотском жире и в мыльном дыму...

Дым стал рыжим, и в его пепельной душе появилась Луна с двумя яркими тёмно-жёлтыми пятнами: Елена мирно смотрела на Андрея – оценивала...
Кругом кипел Белый Свет будто тьма.
- Бабник! И почти все потенциальные жмурики с яйцами любят свой смысл великий определять: мы есмъ попытка Природы познать самое себя!... мы частичка Разума Вселенной!... А на самом деле?! Самцы вы! Вам лишь бы закрыть глаза от удовольствия и толкнуть сперму под юбку для сотворения чада и вновь забыться... Самцы вы с ветром в голове... Когда вам дела вершить-то?..., если думаете только о том, где сухожилия свои расслабить...
Великий Круг сжал пространство и дым обернулся в туман, тяжёлые капли исчеркали туман затяжками и в Абсолютной Абстракции проявился свежий лик Луны-Елены, а вода подчинилась падению: свободному, дождевому, определённому падению к земле – она свободная не знала свободы, она – свободная – не понимала Великий Круг свой, она – свободная – была ко всему тамасична.
- Давай, погаси во мне свой Великий Смысл и катись отсюда! Бабник! Давай: удовлетвори свою похоть и уходи! И нечего здесь безветрие в себе разыгрывать! Устала я...
Жёлтые глаза уронили печаль свечи на лоб мирянина и он почувствовал мягкое столкновение двух квадратов: закричал саксофон, ритм гвоздей потянул острый блюз и качнулась колыбель в чьих-то руках и из них же просыпалось время, но не песком, а землей и глиной.
- Андрей, хватит вороном-то кружить...
Великий Круг шагнул от Новолуния к смерти и появился новый свет, и новый смысл, и новые силы: появилось движение к Полнолунию.
- Елена!
- Хватит, я тебе уже всё объяснила.
- Лена... потерялся я... потерялся... подожди...
- Опять за своё?
- Нет, сейчас я испытываю новые чувства к тебе. Новые... но не пойму их.
Новолунная тьма отступила, – в жёлтых глазах заиграло солнце, и вместе с теплом ворвалась оглушительная лёгкость в пространство: неделимость опеленала микрокосм теллурического чада и это объятие требовало соития.
- Лена, ты просила рассказать о любви.
- Я просила рассказать о любви земной.
- Но во мне сейчас именно это! Я ведь не могу знать других чувств.
- Можешь.
- Могу? Но сейчас во мне земные чувства... Я помню...
- Ты уверен?
Андрей встал и приблизил к себе почти раскрытый цветок Полнолуния. Возбуждённые уста коснулись друг друга дыханием.
- Не знаю, Лена. Трудно объяснить это словами. Меня влекло к тебе с момента нашей встречи, я выражал как мог и желал тебя как мужчина, но никогда не касался этих чувств, потому что всегда спину пронзала тяжесть холода железного стола... Я понимаю – меня нет...
- Андрей, молчи... тебя сейчас оденут.
- Ах, да-да… помню иронии народные:

Умылся – не так,
Оделся – не так,
Поехал – не так,
Заехал – в ухаб!
И не вылезет – никак!...

- Помолчи… покойники молчат…
- А то! Так оно – аж до губ фиолетовых!... Шарап!
Пространство взвыло, и сорвались бело-чёрные хлопья материи от чьих-то рук на бесчувственное тело человека.
- Глаза закрой! – всполошилась Елена, – перепугаешь ведь, глупых!
И чёрный лёд сжал пространство своими гранями и в одной из них вывернуло в лицо Андрею холодный квадрат зеркальной стены...


...Музыка страстно рубила ритмом своим кубометры на три четверти, заставляя слившуюся пару раскачиваться, отчего зеркальная гладь испытывала в себе танец. Чёрные глаза Елены тянулись ввысь, за стёкла очков, пытаясь что-то узнать. Ответы-поцелуи успокаивали её: пылкие засосы слюнявились на лице и шее...
- Лена...
Его руки изваятельно щупали платье партнерши.
- Лена... золотце...
- Я так рада, что мы одни...
Дыхание девочки столкнулось с его губами, музыка доминировала в зеркальном проёме и наступила оглушительная тишина...
Качель скорбно ныла в голове Андрея и не понимал он: стоит или лежит существо собственное, торжество или траур в обряжении чёрном: качель ритмично царапала, царапала, царапала и ныло что-то, но не в нём, а рядом, – ныло или выло, – Андрей потянул руку – и ткнулся в стекло, и лопнула тишина, и замер без музыки танец...
- Как я устала…
Елена шагнула к отражению. В круг её чёрных глаз вошло отражение зеркала: блеснула аура белая над головами суженых, –взгляд провалился в бесконечность квадрата...
- Сегодня сорок дней Андрею... Надо закрыть зеркало.
- Глупости, – пьяно вырулили очки, – девять, сорок – какая разница! А я родился сегодня! Пусть так! Пусть отражается наш день!
- И всё-таки давай завесим. И водку поставим с хлебом.
- Нет.
- Ну, давай?!
Каприз вздул губки, и будто молоком залило всё андреевское пространство.
- Хорошо! Только водку выпью я.
- Ну ладно.
Голоса щекотали друг друга в мутном пространстве.
- Я хочу выпить за нас!
- Да?
- Да!
- А у меня для тебя подарок есть!
- О, подожди – выпью! Итак, за наши встречи! Словно ноги мне на плечи: наши встречи, наши встречи...
Жидкость изгнала из мужского горла песнь! Нос потащил в желудок поминальный воздух, подарив глубокое дыхание лёгким.
- Помнишь песню? Словно ноги мне на плечи – наши встречи!... Я хочу тебя!
- А во мне твой ребенок.
- Что?!
- Ты во мне...
- Лена!... Твой подарок прекрасен!
Дыхания остановились...


Андрей зачем-то шагнул вперед, – простыня упала, и на железном квадрате он увидел грудного ребёнка в чёрном костюме, в белой рубашке и в селёдке-галстуке. Андрей торопливо снял с него одежду и начал рвать в клочья.
Вдруг, колыбельная качнула любовью пространство: желтоглазая уже вложила родинку-сосок в уста младенцу – тот улыбался.


зрачок-паучок тянет ниток пучок
тут – крючок, там – крючок:
обнажил ноготок – и молчок...

Метель слов неслась из тьмы во тьму, проявляясь на белом, и укрывала лбы, сползая на чёрный лёд, а Елена поспешила к горизонту с грудным чадом, сближая в объятии пупки и сталкивая ветер к покою.
- Ты куда?
Андрей бросил рвань.
Самка молчала: плечи её вздыбились и сжались, тело наклонилось вперёд.
- Ты куда?!
Девочка остановилась, – затряслись плечи, и её колени тихонько потянулись к горизонту...
- Оставь ребёнка! Ты!...
Андрей кинулся к Елене. Самка резко встала и бросила перед собой пустоту. В глазах мальчика заметался злой смех – отражение на лезвии горизонта.
- Всё! Убаюкала!...
Девка сунулась в морду Андрею Иконой и Крест проявился в пространстве и заметался в круге ища лбы!... Запахло дымом...
- Яма ты, Елена!
Он устало обнял её.
- Ты обманула: у жены не мой ребенок.
- Какой же ты глупый. Это она обманула. Она – обманула его!
В усопшем на мгновение столкнулось буйство ветров.
- Вот стерва!... Надо думать, что все мы рогоносцы. Восхитительная игра!... Ну что: будем говорить о любви? Моя тайна против твоей?! Кстати, а родить ты не можешь?
- Нет. Я могу только обратное.
- Жаль.
Андрей медленно встал на колени и коснулся ухом живота девочки. Какой-то неведомый ритм вошёл в его душу и обнажился Макрокосм перед Микрокосмом всей информационной сутью о себе самом, возбудив зрачки до краев.
- Ты коснулась моего сна... и очень жаль, что ты так жестока...
- Это не твой сон. В тебе изнанка его: далекая реальность. А я никогда не касаюсь вас пытками, и нет во мне жестокости к вам – это вы делаете меня такой – у меня только любовь... Да! Когда вы достигаете моего горизонта, я окутываю тела и души нежностью. Это моя любовь и кусочек моей Тайны.
- Я знаю! Всё именно так! Есть документальные подтверждения! Лейб-медик Боткин при дворе Николая II, – царь был такой, – писал своей жене... Умереть это ещё самое лёгкое. Мне кажется, что художники навязали миру совершенно неверное изображение смерти, в виде страшного скелета...
- Вот-вот, скелета и старухи бесполой. Да?
Елена рассмеялась.
- Да. И дальше: ... мне представляется смерть доброй, любящей женщиной в белом... А ты почему голая?... с материнской нежностью и сверхъестественной силой подымающей умирающего на руки. Он чувствует в это время необычайную лёгкость, ему кажется, что он подымается на воздух и испытывает истинное блаженство. Так засыпают дети на коленях нежной матери. Какое счастье это должно быть...
- Счастье... – повторила Елена.
- Да, он сказал – счастье... Странно, всё, что я когда-либо знал, теперь чётко стоит перед глазами... Какая память!...
Перед глазами Андрея по животу девочки проползла лучистая капелька.
- Ты плачешь?
Он встал.
Елена молчала.
- А хочешь стихи?!

Сегодня!...
к новым
ногам
лягте!...
Я – воспою,
накрашенную,
рыжую...
Всего лишите!
и навсегда избавьте!...
Оставьте только мысль!...
свободную, бесстыжую…


Мальчик окунулся на своей ладони в лучистое пространство капли всем собою…
- Ты лунная, а значит – рыжая!
- Ещё!
Девочка улыбнулась.
- А почему ты не в белом и прозрачном?... Вот – с моего плеча!
Андрей сбросил пиджак и укрыл плечи девочки.
- Теперь моё сочинение...

Устал...
распяли душу нимфы Девы
устал...
со мною только свет звезды
устал...
стена из скорлупы и плевы
устал...
её глаза во тьме толпы,
как миг мольбы – из суеты…
устал...
и беззаветно проморгал!...
весь зыбкий мир, что создавал –
просрал…
устал...

- Андрей, поцелуй меня...
Перед мальчиком в пространстве капель опять появилась Луна.
- Поцелуй меня...
Андрей потянулся к Елене: и губы, и лицо расплавились в лучах света её созвездия, и Луна стала близкой.
Жёлтый туман застилал глаза, а лунный шар-сгусток убедительно надвигался на лоб усопшего и свинцовая тяжесть наполнила всю его плоть. Логос ворвался в песок и туман, и ветер потащил свою энергию к полному покою, оставляя в пространстве последний свой пульс, последнюю грань мысли...

...в грудь женскую уткнуться бы и задохнуться чтоб зрение размыло тёплой тьмой чтоб умереть сейчас и улыбнуться чтобы уйти и мглой вниз головой живительной как плод укрыться всё растворится и зрелый лоб пробьёт наивно темя надежд тепло твой бог на время твой абрис чист ещё…
…ещё душа светла...
...руками женскими укрыться бы дождём умыться чтоб память смыть росой-слезой чтоб по-младенчески свернуться чтобы во сне в утробе матери родной единственной под сердцем шевельнуться и все проснутся в глазах людей пробьётся тихо утро и в бане нет гостей и срублен гроб уютный твой абрис чист ещё…
…ещё душа светла...
...стон женщины сквозь тьму пробился уже ещё родился я чтобы уйти...

Шар-сгусток лопнул, и пучеглазый младенец прыгнул Андрею в глаза: в душу: в плоть... и остался в нём: и стал каждой его частью... Хулиган-мальчуган от покоя шагнул андреевским телом в обратную сторону лунного мяса. В лицо плюнула паутина, пространство исчеркали доски, рамы, столы…
- Вот, Андрюшенька, тайна моя, – в полутьме проявились отблеском влажные губы Елены.
- А где мы?
Девочка нежно и жёстко сжала мотню мальчика, и раскрылся императив её мышц.
- Здесь ты войдешь... сквозь меня...
- Прекрасно!
Андрей остановил повеления девичьей руки и поцеловал её.
- В каком чувстве исполнить? В земном? Или только ради того, чтобы уйти в тебя и утратить земное? Как?
- Как положено!
- Но ты же хотела узнать?...
- Я играла и уже устала от этой игры. Хватит!
Андрей рванул её в близость танго!
- Конечно! Так и будет, любимая!... Словно ноги мне на плечи, наши встречи, наши встречи... Но прежде маленькая пресс-конференция. Угу? А потом уже: эрекция, петтинг, эякуляция, то есть вера, надежда, любовь! Ты знаешь, что это такое? Вера – признание истины вне логического доказательства; Надежда – интуиция спасения; и Любовь – сущность божества! Священные свойства Троицы – единосущность, неслиянность и нераздельность! Прекрасно! Лена, а где мы?
Танец остановился.
Рамы пронзали пространство угловатыми дырами, протягивая взору тяжелую плоскость столов.
- Это обратные стороны зеркал из квартир ваших.
Суженый шагнул в круг этой изнанки.
- А-а!... Это будто окна!
- Да. Окна за последние сорок дней.
Андрей онемел.
- А где же лица?
- Пойдём.
Тьма расступилась, и перед ними открылось бесконечное пространство морга. Елена бросила свой взгляд на столы с телами и выбрала крайнего в среднем ряду.
- Войди в него.
- Зачем?
Девочка рассмеялась.
- В своё тело тебе не войти: там уже дерьмо... А этот свежий и, главное, на его бирке тоже триста десять. Понял?
- Угу! А как?
- Ложись сверху, вот и всё.
- Что?!
У Елены вновь обнажились нервы.
- Слушай, у меня нет времени!
- Мэм, любимая, понял!
Андрей поцеловал девочку и влез на стол.
- Кошмар: ты знаешь, кем он станет после меня?! Ну, судьба!...
Мирянин лёг: всё провалилось и сквозь ночь пробились окна с жёлтым светом: они появились везде и обрушились полифонично в пространство. Коллажная мазня червяками вертелась перед глазами Андрея, акцентируя и на сгорбленных спинах, и на гранях стаканов, и на крестах, и на лицах усопших, и на железных оградках, и на земляных кучках, и на плясках, и на всём обыденном, жизненном и знакомом, – где проявляется вся гамма чувств и любые нравы – это первые сорок дней или бесконечные сорок дней, в которых вмещается вся жизнь, как в один любой из этих дней – вмещается неизбежность: любовь, надежда и вера...
Андрей проходил через застолья, пляски, ямы, гробы, стены, цветы и пепел, через свечи и солнце: Андрей ходил в кубическом пространстве земли своей, но в этой маленькой комнатенке не мог найти жены своей, сына своего, своего места...
- Лена!...
Луна начала вытаскивать собственный свет-кровинку из куба-комнаты, сползая к часам новолуния.
- Лена!
Стены и люди утонули во тьме.
Суженый рванулся: и будто сквозь ртуть, сквозь зеркальную гладь, сквозь липкую жирную ночь бросил энергию свою на стену и провалился во тьму, которая вернула лёгкость и освежила мальчика рыхлой паутиной по всему лицу.
- Чего кричишь?
Руки Андрея сгребли соплю из тонких нитей и отбросили в бездну.
Глаза их спокойно сошлись в общий круг.
- Почему-то там нет моей Елены.
- Сорок дней минуло, вот и нет. Ну – всё: нагулялся? Пора – ты же у меня не один. Ох, уж эти тронутые.
- Тронутые? Кем?
- Богом, – если образно. Мне надлежит нянчиться с вами вот такими.
- Интересно! И что – и я что ли?...
- Как видишь. Терплю ведь.
Андрей оглядел изломанное линями пространство.
- У нас они посвященными называются ... А назови кого-нибудь: сравнить хочу с земным пониманием.
- Однако, из всех прошедших ты самый нудный.
- Понять хочу.
- Но этого я не могу!
Андрей привлёк к себе самку.
- Девочка моя!
Его руки обняли пространство. Тёплая энергия Созвездия наполнила уста, скрестив сефиротовым огнём гармонию мужского и женского начала Декадой полнолунного Круга.
- Зачем ты это... Тебе пора...
- Леночка, сейчас... я сам назову...
Самец заглянул в глаза самке: черный лед вонзился в лицо будто ртуть и в самом центре этой тяжести обнажился паук, и скрутился комок, и стянул тело узлом, и паучий кусок в пульс зародыша абрисно лег, и все в дым унеслось, и легло паутиной на веки... Андрей с трудом утопил черный лед и быстро умылся ладонью.
- Не торопись, любимая, я назову... терпи тронутого...
Пальцы мальчика раздавили грудь девочки – сосок уронил росу.
- Пушкин?
- Не знаю.
- Как?! Александр Сергеевич?!
- Не знаю и не могу об этом говорить.
- А Гоголь? – оборвал он.
Елена молчала.
- Почему молчишь? Тогда Тургенев?
- Не знаю.
- Но ведь «Отцы и дети», Лена!
- Не знаю.
- Хорошо! Менделеев?
Ответом была тишина.
- Ломоносов, Вавилов?
Молчание.
В глазах Андрея возник блеск.
- Ты не отвечаешь потому, что не умеешь врать?! Ты даже не понимаешь этого... Молодец: молчание – золото: мне понятна значимость твоей тишины... Циолковский...
Молчание.
- Бунин?
- Не знаю.
- Кажется, понял где искать... А Ленин?
- Не знаю.
- Ну, Ульянов или Тулин?!
- Не знаю.
Андрей поцеловал Елену.
- А говорил, что прозрел в пространстве обратной стороны и понял, почему Китай и Испания – одна и та же земля, а копаешься только в России?
Пальцы покойного застыли на лобке девочки.
- Сейчас иностранцев назову...
- Не нужно.
- Почему?
- Да все вы там тронутые: одни больше, другие меньше... ладно, хватит: пора тебе.
Андрей швырнул ладонь самки под свой живот.
- Я хочу кончить свой великий круг!
Их уста обожглись.
- Прошу тебя: воскреси возможность последний раз трахнуть тебя по-земному?
Опьяневший самец задохнулся в поцелуе: слова рвались через нос, наполняя пространство молчанием. Тишина кожей собственной легла сладкой-тьмой на глаза, лепесточком легла, молочной глубиной люльки детской, уютом нежной ладошки, томной мякотью женской груди, тишиною легла... Блюзовое пространство сквозняком обожгло чёрный лёд и только белые хлопья двух лоскутов простынной материи сорвались в бездну: тяжёлые тряпки рухнули с тел влюблённых, обнажая простор для объятий, и солнце осветилось в френоплазме пупком сплетения лучей, в котором сплелись и созвездие Девы, и Луна, и Земля, и сама Вселенная... а солнце раскрошилось в капле хрустального пространства и сорвалось полнолунным дождём внутри соитиившейся плоти...
Андрей почувствовал под ногами холодный матово-коричневый кафель и воду ржавых труб в подвальном душе. Кожа сползла с глазных яиц – ничего: никого. Пусто – противно – знакомо...
- Ну, вот и всё.
Елена укрылась осколком простыни.
- И мне пора: ты не один.
- Что?! А ещё о любви говоришь!
- Любовь всякой бывает. Прощай.
Андрей левую руку сжал в локтевой яме правой.
- На! Бесчувственная! В абсолютный нуль хочешь свести – в бесполость! Мне известен Абсолют. А какой частью Абсолюта как видимого, слышимого, осязаемого и вообще чувственного космоса являешься ты? Кто ты как числовая гармония? Единица: разрушающая Троицу и громоздящая жертвенную Четверицу; или пустота, погоняющая Троицу возопиившую мне, что «Я есмъ нечто»? Молчи! Я знаю кто ты! Числовые и геометрические интуиции выводили меня ещё тогда на это, но... Я готов согласиться с тем, что я – никто. Да! Никто! Ибо: всякий внешний акт или факт сам по себе есть ничто! Это соловей пропел, есть такая птица на земле. О смысле любви пел... Полагаю, что тебе не только ворон знаком. Ну, как моя теория – доходчива?!... Создатель теории осознаёт, что логического пути от эмпирических данных к миру его понятий не существует. Так считал Эйнштейн. А несуществующее Я, не может быть выражено ни в каком понятии. И зачем тебе бег по кругу? Ты убеждена, что являешься природой круговорота времени и всех космических событий?... Убеждена!... Убеждена!... Это всё находится на интуитивном уровне, в области сверхлогических измышлений, и с этой точки зрения оно лежит за эмпирическим основанием логики. Такое постижение истины Эйнштейн назвал космическим религиозным чувством, благотворно влияющим на науку. Вечный бег: чтобы познать тебя, нам необходимо бороться с эмпирическим, бороться с эмпириокритицизмом... «Я есмъ нечто», или «Я есмъ ничто»! Как правильно? И всё же кем бы я ни был, но такое теллурическое чадо, как человек, находит свой путь постижения истины. Ты же почти у меня на ладони! Ведь я источник тебя. Всегда. Именно из моих рук даруется тебе тепло свечи в храме воспетой землей. Мне кажется, что ты в нём – икона. Но именно в моих руках образуется глубокий смысл храма, в котором находимся мы оба – это пространство – есть пространство Вселенной. То, что имеется в космосе, имеется и в человеке, а то, что есть в человеке, имеется и в космосе. Макрокосм и микрокосм – одно и то же. Лишь количественное различие отличает их, – и первое здесь – универсально, другое – индивидуально. Раскола между космосом и человеком не существует. Между ними не существует никакой непроходимой бездны, – так философ сказал. А значит и разница между додекаэдром или шаром – символом космоса и кубом или периметром земли только количественная. Из этого вытекает, что додекаэдр – универсальный образ космоса, а куб – индивидуальный образ космоса. Мы – космос. Но главное в этом не то, что шар это продолжение формы куба, это моё продолжение: универсальное состоит из индивидуального. А ты, какой формой определяешься? Ты – крест, Елена! Единица! тебе нужно распятие, а зачем оно без любви взаимной? Ведь это я тебя люблю, потому что тебя понимаю, а любящие, как известно, священнее любимых, так как в них Бог. Мы священные: мы – посвященные! Бог уже во мне и я всесилен, вот потому и отказываюсь от любимой. Хождение по кругу – это мёртвый круг. Пройти в тисках предела и беспредела пять предельных фигур: куб, пирамиду, октаэдр, икосаэдр, додекаэдр и... вернуться к кругу... А зачем? Еще в V веке мыслитель Августин изрёк, что по кругу бегают нечестивцы. Так что: извини! Мне к сыну нужно – я возвращаюсь – прощай...
- Стой! Не ходи!
Пространство бросило белую скатёрку с поминального стола Андрея, и этот белый квадрат обнял тело Елены, – явив женщину в белом.
- Андрей, опозорить хочешь?! Теперь ты знаешь, что я одна на всех! Дискредитатор! Девственности лишил! Ты разрушаешь святость этого обряда! Ты хам!...
Елена отвернулась.
Андрей улыбнулся.
- Я никому не скажу о состоянии твоего табу. Не было ничего – успокойся... Прощай! Сын дороже всего!...
Железный стол, вдруг, опять влип в спину и дотянулся свинцом своим до грудной клетки и спёр её... шею обхватила паучья нить – мальчик рванулся: лоб врезался в плаху, в доски! Руки кинулись в ночь, разрывая путы на пальцах – запрыгали и застучали... Ноги толкнулись и ушиблись коленями в плоскость! Доминирующая тьма была и пространством, и крышей, и стенами, и постелью белой... Андрей выгнулся и оглушил себя собственным голосом и этот страшный крик сквозь:
доски
материю
землю
цемент
железо
цветы
бумагу
пластмассу
стакан
коснулся креста и вынес в просторы оградки оглушительную тишину, прошёл сквозь траву и солнце – сделал круг – и вернулся к усопшим рукам, вонзившим в рот край одежды, к взъерошенному телу и тьме, в которой без солнца, луны, свечи и спички невозможно было разглядеть искру божию в застывшей слезе на лице человека...
В горько-солёной капле растворилась ночь…
- Я оборвался... я оборвался тогда... оборвался и сейчас...
Исчез горизонт...
Объём получил бесконечность и всей своей энергией человек бросился в пространство, как дым: в пять предельных фигур, растлеваясь в абрисе каждой и проникая в полный круг радужного альянса цветов и узнавал дугу этого чуда, восходившую в небе Земли...
- Каждый охотник желает знать, где сидит фазан...
Радужный свет коснулся лба человека; сладкий минор пролил молоко матери, пространство онемело: андрюшкина капля осветилась кровяным блеском и медно-солёная плоть остыла... нашатырем ударил запах ладана, – началось движение... в бесконечности родилась свеча, её заря смешала свои краски в гуще тепла артерий световых перипетий и нежное темя младенца укрыло мясистую даль оранжевым бархатом кожи, скручивая песок горящего воска в самом центре бесконечности в глупый узел пупка, который жёлтым туманом осыпал всю дорогу-дороженьку и лунная плазма поглотила в себе и медно-солёный вкус и узлы подгузников – золотое пространство растёрло и время, и массу... энергия человека в одно мгновение достигла обратной стороны лунной ткани и упала в траву, в живое молчание листьев и сочная прохлада утопила запах ладана в своей росе: пропустив бесконечность человека в бесконечность неба, где глубина его синего дна касается космического огня, который рассеивается в пространстве фиолетовой тенью...
- Нечестивец...
Цветную пыль пробил фосфорный сосок: лунная плоть захватила пространство и столкнула новорождённых – глаза в глаза – лёд в лёд – пришедшего столкнула с ушедшим: «Я есмъ» столкнула с самим собой!... И в тоннель чёрного льда вошли два ветра, и наполнилась мгла обратной стороны геометрией себя и бытия, утрачивая буйство и порождая гармонию:

...ветер флейты росою бросил светлую грусть на вечернем стекле... и струна саксофона каплей воска согрела в ладонях раздумье-кафе... и мгновенно явились через росы и ветер живые цветы в полутьме... три бутона раскрылись и сорвались в окно погибая при мне в красоте...
И в пространстве-кафе саксофон к ветру флейты дыханьем тяжёлым приник,
И цветочный сонет в горизонте стеклянном отражением дальним возник,
И в кафейных ладонях полифонией жирной вспылил крестоносный тупик:
Вместо Трех
появились в пространстве Четыре,
чтобы грех
рассмотреть
у живых…
Три сплетенья лучей освежали кафе,
опадая покоем во мне
И в нечётной листве отмерялся мой век,
пеленая конечность в руке,
И с ладони живущих
потянулся Тетрадой
тамасичный букет
при Луне:
В этой скинии Духа:
в чётном Круге числа:
я бывал уже как-то
во сне...
Макрокосм: не мираж –
это Храм геометрии чувств:
уходящих в меня:
Микрокосм:
Храм во мне:
додекаэдр Начала
в беспредельном
цветке Бытия
Я венец из Трех роз обниму:
и оставлю грех жизни
в ладонях дождя:
Ты –
четыре цветка в изголовье моём уложи от души –
от себя...
Вот:
в пространстве-кафе
саксофон к ветру флейты
дыханьем тяжелым приник;
Вот:
цветочный сонет
в горизонте стеклянном
отражением дальним возник...
Кубовидный простор в каплях бездны вместил под Луной
человеческий
миг:
Чтоб Квадрат через Круг проницал цифру Семь,
наполняя бессмертьем
живых…
...ветер флейты росою бросил светлую грусть на вечернем стекле... и струна саксофона каплей воска согрела в ладонях раздумье-кафе... и мгновенно явились через росы и ветер живые цветы в полутьме... три бутона раскрылись
сорвались
и...

- Полный покой – это столкнувшееся буйство ветров...
Чёрный лёд пронзил свою территорию тишиной, и вся эта дикая ночь повисла на остром кресте вокруг которого метался шипящий сквозняк, разбрасывая под Луной заезженную глупость:

Ах,
эти чёрные глаза...
Кто вас полюбит...
Тот потеряет навсегда...
и сердце
и покой...

любовь раскручивалась от креста и сквозь ночь, по мёрзлому кафелю, обмазанному половой краской, с железных столов и с земли уносилась в метель млечной судьбы...

...Белая шерсть раздвинула ночь, поникла трава, луна смешалась с пушистым мехом и небо пронзили кошачьи глаза, жадно обхватывающие зрачками полнолуние. Кот не смотрел, а соизмерял, пропуская пространство через разницу своих глаз: в левой роговице вместилось небо – и её голубая мгла была сейчас тёмной; в правой роговице отразилась обратная сторона луны – и она всегда горела медно-солёной печалью, понимая фокстрот...

Ах,
эти чёрные глаза...
Кто вас полюбит...
Тот потеряет навсегда...
и сердце
и покой...

…не ловил мышей белый кот.

Москва столица



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 69
Опубликовано: 16.01.2019 в 11:43
© Copyright: Александр Евдокимов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1