Про моего папу


Про моего папу
Говорят, что у меня был папа.
Я его никогда не видела, но мама и бабушка часто рассказывали мне про него.
Он не был высокого роста, как многие папы моих одноклассников, не посещал спортзал, тягая «железо» в погоне за рельефными мышцами и его фотография вряд ли украсила бы обложку глянцевого журнала. Он не был богат, как папа Наташи или Насти, не ездил на изысканной машине, а даже совсем наоборот: принципиально ходил пешком. Он не был знаменит, как папа Кати или Лены и никогда к этому не стремился. Он не был плотником, сварщиком, строителем, актером, писателем, бизнесменом или рок-звездой.
Мой папа был богомаз.
Невысокий, плотный, крепкий, он, заложив руки в карманы и по-птичьи склонив голову набок, мог часами стоять перед пустой белой стеной, которую назавтра начали бы готовить под роспись. Или сидеть, свернувшись «калачиком», где-то в темном уголке церкви на какой-нибудь доске, которую забыли строители, восстанавливавшие храм, отрешенно скользя по неоштукатуренным еще кирпичам мягким, ласкающим взглядом и время от времени улыбаться в свою густую рыжую бороду какой-то потаенной, светлой улыбкой. Спрашивать что-то в такие минуты у него было просто бесполезно: он либо отвечал односложно, коротко и невпопад, либо не отвечал вообще.
Таким, видимо, и застала его моя мама, когда, гуляя с подругой по парку, из чисто-женского любопытства случайно забрела в один из свежевосстановленных усадебных храмов. Забрела и… осталась с папой.
И вы знаете, я, наверное, ее понимаю!
А еще папа любил бродить. Он мог неслышно исчезнуть из дома рано утром, не взяв с собой ни своего потрепанного рюкзака, ни денег, ни документов и появиться, например, через два дня, неся за пазухой потрепанной футболки где-то им самим нарванные дикие яблоки и груши, а в руках – огромный букет полевых цветов. Спрашивать его, где он пропадал так же было бесполезно. Он снова замолкал, опускал глаза, улыбался и… шел в комнату, где возле окна стояла подготовленная доска, на которой он начал писать икону. И снова он закладывал руки в карманы и снова часами, стоя, иногда что-то мурлыча себе под нос, смотрел на нее, не отрываясь.
Его мало интересовали деньги. Если они у него появлялись, то в доме в первую очередь пополнялся запас кистей, баночек с красками, и еще каких-то таинственных приспособлений и предметов, предназначения которых мама не знала, а папа… папа часами мог держать их в руках, не расставаясь с ними даже за обеденным столом.
Его мало интересовало что он ел, во что был одет. Со временем, когда быт семьи властно стал вмешиваться в его вечное внутреннее одиночество, на все мамины упреки он молча задумчиво смотрел ей в глаза, крутя в руках кисть, и она понимала: он ее не слышит. Потому что там, на доске у окна уже появился край бездонного голубого неба, и он просто ждет, когда же его отпустят это небо дописать.
Однажды он так и ушел рано утром, когда все еще спали. И вместе с ним ушли, загруженные в его старенький вместительный рюкзак баночки, коробочки, кисти, тряпки, палитры – другого имущества у него было не много. Ушел и… больше не вернулся.
Возле окна на специальной подставке осталась лишь небольшая подсыхающая доска с только что оконченной иконой «Умягчение злых сердец», где Божья Матерь, скорбно глядя в пустоту перед собой, терпит сумасшедшую боль от зачем-то воткнутых ей в грудь семи страшных мечей. Три справа, три слева и один снизу – когда я выучила цифры, я специально посчитала.
Икона так и осталась в нашей семье и почему-то с ужасно меня пугала. Я часто украдкой, чтобы не видели взрослые, подходила к ней и долго-долго уговаривала Божью Матерь чуть-чуть потерпеть и поверить так же, как верю в это я, однажды утром вернется мой папа и я обязательно попрошу, чтобы он замалевал эти страшные железные штуки. И когда он избавит Божью Матерь от ее дурацких, бессмысленных страданий, тогда я поставлю возле иконы папины полевые цветы в нашу с мамой любимую вазу, а Божья Матерь перестанет смотреть в пустоту, обернется ко мне, и мы вместе весело рассмеемся над всеми страхами, которые нас с ней терзали столько лет.
Но папа так и не вернулся. Какое-то время от него еще приходили письма – из тех городов, где он расписывал храмы, из тех монастырских церквей, где на стенах под его кистью раскрывали свои прозорливые глаза святые, смотрящие в наше туманное будущее.
Может быть мама ему не отвечала? Не знаю. Только через какое-то время прекратились и письма.
… За моей дачей – огромное поле. И когда на рассвете в моих руках своевольно бьется шланг, осыпающий мой небольшой огородик брильянтовым веером брызг, я часто смотрю вдаль, на восход. И в нем мне мнится невысокая крепкая фигура человека, уверенно шагающая по стерне с закинутым за плечи тяжелым рюкзаком. Первые солнечные лучи играют отчаянно-рыжими вихрами, поднимая над вечно встрепанной, жесткой, как и у меня копной, невысокий золотистый ободок.
Куда ты сегодня держишь путь, мой папа?
Но он не оборачивается…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Другое
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 11.01.2019 в 15:38
© Copyright: Мария Аверина
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1