Крещендо по-русски


Вольное изложение романтической истории из английского романа, перенесенная в суровую российскую действительность

Десять лет я не видел Марину, хотя и интересовался ее судьбой. Марина из Морской – маленькая женщина с маленькой станции на берегу Таганрогского залива…
Я, Александр Гидеон, прославленный пианист, познакомился с ней на концерте в Ростовской филармонии, куда она приехала вместе со своим дедом Михаилом Афанасьевичем – моим первым учителем в музыкальной школе, давным-давно переехавшим из столицы в провинцую. До сих пор помню, как поразила меня тогда ее внешность – маленькая, тоненькая, но одновременно невероятно округлая и женственная фигурка и огромные, цвета морской воды, серьезные глаза. «Марина» – переводится с латыни как «морская», – а она всегда любила море, насколько я знаю…
В то зимнее утро я приехал к ней после десяти лет разлуки и опять застал ее на берегу – Азовское море бесновалось январским штормом, вздымая трехметровые брызги на обледенелые береговые камни, а она стояла на нашем старом месте у обрыва и с восторгом глядела на расстилающееся под ее ногами буйство природы. Оглянувшись, она увидела меня. И… О, эта странная женщина – совершенно не удивилась, будто мы расстались лишь вчера и сделали это, словно добрые знакомые. «Привет», – только и сказала. «Здравствуй, Марина!». Зачем я приехал к тебе? Я, человек, перед которым зажигались тысячи огней и распахивались любые двери, на шею которого вешались сотни женщин, готовых на что угодно, – что я забыл на этих нищих, глухих берегах Таганрогского залива?
Марина продолжала молча смотреть на море, думая о чем-то своем. Кто знает, может, она думала обо мне? Когда-то я был очень талантливым мальчиком. Но вся моя жизнь была отравлена холодной и властной матерью, мечтавшей сделать из сына гениального музыканта. Как же я ненавидел и презирал всех женщин из-за нее! Холодные, расчетливые стервы, идущие напролом, топчущие чужие судьбы в погоне за властью, славой и деньгами! О, как жестоко я мстил каждой из них, пытавшейся приблизиться ко мне! Какую радость доставляло мне унижать их, заставлять пресмыкаться передо мной. Очаровывать, завоевывать и бросать, ломать и калечить их так, как это сделали со мной. Тем более, мамочка пока ни о чем не догадывалась. И была даже счастлива, что ее сынок не только прославил родительницу на весь свет, но еще и «обладал головой на плечах», не связывая себя обязательствами перед недостойными его великолепия. Она, правда, надеялась, что когда-нибудь я все-таки сделаю предложение дочери ее ближайших друзей – Марии Антоновны и Льва Германовича, и ради собственного спокойствия я даже не возражал, когда она об этом заговаривала. Но, по правде говоря, – мне было жаль несчастную Розалию Львовну. Учитывая мое специфическое отношение к женщинам, особенно тем, которые ждали от меня чего-то большего, нежели случайный секс, – эта примерная дочь своих родителей была достойна гораздо лучшей участи, чем брак с человеком вроде меня. Хотя, не сказать, что меня хоть когда-то мучила совесть. Напротив, я был вполне доволен собой: жизнь от гастролей до гастролей, восторженные толпы женщин в каждом городе, деньги и впечатления – разве это не счастье?!
А потом я встретил Марину. Было в ней что-то, ну совершенно не похожее на других. Только потом, через некоторое время, я догадался, что именно. Она была молода, наивна и совершенно неопытна. Особенно в общении с такими прожженными циниками, как я. Боже, как она краснела, выдавая себя, когда я пристально глядел в ее глаза! Как замолкала, смутившись и потупившись, когда я, как бы невзначай, делал что-то, заставлявшее ее сердечко биться сильнее, чем оно билось всегда! Она была словно маленький, доверчивый ягненочек, глядящий в глаза волку и не понимающий, чем любому ягненку грозит нахождение рядом с матерым серым хищником.
Соблазнять, влюблять ее в себя было верхом блаженства! Сельская девочка, боящаяся огромной толпы, больших городов, ни разу не видевшая жизни столицы, не умеющая жить, как все знакомые мне женщины, – да я даже без преднамеренного использования своего мужского обаяния был для нее божеством! А уж с ним… Ее дед, правда, не одобрял моего внимания. Странно, но он, мой первый учитель музыки, стал единственным человеком, кто высказал мне в лицо, что я, пусть и научился виртуозно владеть техникой исполнения, ни на йоту не продвинулся в плане понимания глубины музыки и играю без души.
Однажды, это было через несколько месяцев после знакомства, когда я, в перерыве между гастролями инкогнито приехал в дом Михаила Афанасьевича и Марины, я впервые услышал, как играет она. Ennio Morricone, «Le vent, le cri», – главная тема фильма «Профессионал». Боже, как я тогда возненавидел ее и за эту мелодию, и за эту игру – от нее по всему телу бежали мурашки, а душу разрывало в клочья и сворачивало в тугой узел! Хотелось бежать, бежать как можно дальше, чтобы никогда не видеть ни этого дома, ни этой женщины. Бежать и прятать от всего света свои злые бессильные слезы... Вместо этого я стоял и молча смотрел на нее – мой «Le vent, le cri», у которого была самая красивая на свете душа. Моя душа, сидящая за фортепиано и нажимавшая клавиши тонкими пальцами…
Не знаю, что со мной случилось тогда – может, это было расщепление личности. Одна моя половина всем сердцем возненавидела Марину за всю ту боль, которую она посмела, даже сама того не подозревая, мне причинить. Другая половина до самозабвения, до потери дыхания чувствовала, что всей душой любит эту девушку за то, что она оказалась именно такой. Это было впервые со мной. Это была первая в моей жизни такая ночь. Не похожая ни на одну из сотен, из тысяч других ночей. Ночь, день, каникулы… Февральские каникулы, которые кончились однажды утром. Потому что надо было снова ехать на гастроли. Не знаю, может, в Москве ослабла какая-то магия, может, виновата была моя мать или еще что-то, но я вдруг понял: чем дальше буду находиться от Азовского моря, тем лучше это будет для нас с Мариной обоих. Странно, конечно, но и она не искала меня: не звонила, не писала, никак не давала о себе знать…
Прошло два месяца, и мне позвонил Михаил Афанасьевич, сказав, что Марина беременна и лично он настаивает на аборте, потому что ребенок погубит всю ее жизнь, не позволив ни нормально учиться в консерватории, ни сделать карьеру музыканта. Ребенок! Это было просто невероятно! Но, елки-палки, этого и следовало ожидать! И я-то, я то хорош – привык, что все мои женщины сами заботились о том, чтобы не забеременеть. А тут связался с неопытной девчонкой и расслабился. Но ребенок! Скандал с Мариной, конечно, можно повернуть на пользу. Скандалы всегда на пользу звездам. Но что скажет моя мамочка? Мамочка меня живьем съест… А уж про Марию Антоновну и говорить нечего. Нет, надо было придумать что-то другое. Однозначно, согласиться на аборт. И дать денег, много денег за молчание. И, – чтобы окончательно снять все вопросы – сказать Марине, что я с колыбели помолвлен с Розалией. Сказать? Нет, лучше даже написать. Так легче. И чек, чек обязательно приложить…
Лишь через год я узнал, что Марина, едва не покончившая с собой после нашего расставания, родила мне сына Алёшку. И это событие изменило мою жизнь, сделав еще большим циником и еще большим эгоистом, чем раньше. Тем более что менять в этой жизни что-то, и становиться другим было слишком поздно.
Десять лет пролетели как одно мгновение. И все же, я ни на миг не забывал Марину и ребенка. Знал, что она бросила консерваторию и закончила заочное отделение экономического факультета. Что устроилась бухгалтером. Что мой сын ходил в садик, а теперь – в школу. Что они по-прежнему живут в том же доме, только мой бывший первый учитель – Михаил Афанасьевич – умер. Умер прошлой осенью. Как раз накануне даты свадьбы моей бывшей невесты Розалии Львовны.
И вот я здесь. На «нашем» месте, на берегу Таганрогского залива. Рядом с единственной женщиной, которая когда-то смогла вызвать во мне иное чувство, кроме презрения и ненависти. Схватив ее холодную руку в свою и прижав ее к губам, я заговорил:
– Я приехал попросить у тебя прощения. Я хочу вернуть все, Марина. Я не могу без тебя жить. Ты – моя душа! Прости меня. Прости! Давай поженимся, давай будем вместе! Ты мне нужна. Ты и Алёшка.
Марина повернулась ко мне, мягко высвободив руку и сказала:
– Пойдем в дом. Я замерзла. Да и Алёшка заждался. А насчет всего остального – мне нужно подумать. Не люблю принимать важные решения, не обдумав и не взвесив все, как следует.
Дом встретил меня теплотой и запахом свежего супа. За столом сидел мальчишка, как две капли воды похожий на Марину и вскочивший при нашем появлении.
– Мам, я уроки выучил и суп сварил. Можно я теперь за компьютером поиграю? – Тут он заметил меня. – Ой, здравствуйте! Мам, а кто это?
– Это мой коллега по работе. Александр Сергеевич. Он в командировку приехал из другого города и ему негде переночевать. Вот, директор попросил к нам привезти. Так что веди себя хорошо, чтобы мне за тебя не краснеть, ладно?
– Ладно! – Алёшка, потеряв всякий интерес к «командировочному дяде», помчался к себе в комнату и запустил компьютер.
– Ну? – уставился я на Марину, попытавшись снова взять ее за руку.
Она отмахнулась, нахмурившись еще больше:
– Садись ужинать. Потом поговорим. Когда Алёшка спать ляжет…
Вечер тянулся бесконечно. Грязная посуда, поиск вещей на завтра – в школу и на работу, какой-то дурацкий сериал по телевизору, дурацкая компьютерная игра в комнате моего сына, называвшего меня «дядя Саша». Всё в этом доме будто нарочно относилось ко мне, как к чужому, к командировочному, который и в самом деле всего только собрался перекантоваться здесь одну ночь. И вот, наконец, эта ночь настала. Марина взяла меня за руку и вывела на кухню, прикрыв дверь, чтобы не мешать сопящему на диванчике Лёшке:
– Ну, рассказывай теперь, чего ты хочешь. Зачем пришел?
Я сбивчиво начал повторять те же слова, которые произнес ей, стоя на обрыве. Говорил долго и горячо. Когда же все-таки посмотрел ей в лицо, увидел, что он плачет…
– Зачем, зачем ты пришел? Зачем ты опять делаешь мне больно? Зачем? Я не держу на тебя зла, но зачем ты пришел? Разве ты не знаешь, что ты едва не убил меня тогда?
Ты хочешь знать, как я жила, чем я занималась? Просто жила. Самое умное, что я сделала – бросила проклятую консерваторию и выучилась на бухгалтера. А теперь сделаю все, чтоб мой сын никогда и близко не подошел к музыке и не стал козлом вроде тебя. Никаких фортепиано! Никаких музыкантов! Никакой музыки! Пусть станет инженером. Самым закостенелым технарем и самым большим профессионалом на всю округу. Уж я об этом позабочусь, поверь! Я бы все равно не смогла быть такой, как ты. Пусть дедушка и мечтал видеть меня пианисткой, я не смогла бы стать звездой, не смогла бы чего-то добиться! Для этого, надо, как ты, уметь плевать на людей. Надо уметь перешагивать через них, идти к своей цели по головам. Надо уметь быть зубастым и локтями пропихивать себе дорогу. А я не могу так... И большие города я тоже не выношу, – они мне кажутся злыми и бездушными. Холодными и неуютными в своей огромности и безликости…
И Марина снова залилась слезами. Я сел рядом и обнял ее за плечи. Она уткнулась было мне в грудь, но тут же снова оттолкнула, подняв на меня горящие глаза:
– Ты хочешь знать, как я жила? Плохо жила. Очень плохо. И очень тяжело. И, знаешь, много лет мечтала, что ты когда-нибудь вот так придешь и скажешь то, что сказал сегодня. Забавно, я, когда девочкой была, любила читать дамские романы английских писательниц. И однажды заметила: почти во всех из них главный герой поступает по отношению к главной героине несправедливо и обижает ее, но она своим героизмом завоевывает доверие и любовь главного героя и они каким-либо образом мирятся, устраивая хеппи-энд. И вот теперь я сама – в роли подобной главной героини, правда, не в Англии, а в России. Поэтому мой роман закончится совсем не так, как у англичанок…
Все эти годы я ждала тебя. Все эти годы я тебя любила. Мне было трудно, больно, одиноко, тяжело. И рядом не было никого, кто мог бы прогнать мое одиночество. Я сама принимала для себя все важные решения. Сама за себя боролась. Сама лечила себя. Сама училась, сама искала себе работу, сама воспитывала сына. Все, все, чего я добилась в жизни, плохо ли, хорошо ли это у меня вышло, но я сделала сама. Я сделала себя сама… И теперь я не могу не дорожить всем этим.
А еще - понимаешь, я так сильно полюбила тебя, а ты сделал мне так больно, что я больше не смогу выдержать новой боли, связанной с тобой. Больше не смогу. Ведь я не такая сильная, как ты. У меня не хватит сил, чтобы побеждать твои страхи, твою ненависть, твое презрение. Я не смогу победить ни образа жизни, к которому ты привык, ни взглядов, привитых тебе твоей матерью, ни родных тебе традиций и обычаев. Ты привык постоянно воевать и привык, что кто-то постоянно воюет за тебя. А я не хочу воевать. Ни с тобой, ни с твоими любовницами, ни с твоими друзьями, ни с твоей матерью. Я не хочу воевать! Я хочу просто жить. Хотя бы спокойно, раз уж счастливо не получилось. Потому, выбирая между тобой и одиночеством, я выбираю одиночество. Тем более что за десять лет я научилась и жить с ним, и ладить…
Может, у вас в столице другие героини, более возвышенные и утонченные. У нас в провинции все гораздо прозаичнее. Большинство оставшихся одинокими женщин в конце концов учится находить радость в своем одиночестве и даже с удовольствием рассказывает о преимуществах своего положения знакомым: «Не надо кормить лишний рот. Не надо терпеть на себе вечно озабоченное тело. Зачастую потное и вонючее. Не надо стирать чужие трусы и носки. Не надо слушать храп и дышать перегарищем. Не надо страдать от измен и заглядывать в рот. Зато можно просто жить спокойно…»
Я не мужененавистница, Саша. Если будет нужно, ради Алёшки, я даже продать себя готова. Даже умереть. Но быть с тобой я не могу. Это слишком больно и слишком тяжело для меня. Мы слишком разные, из разных миров. И ни твоей, ни моей любви не хватит, чтобы их соединить… Я не запрещаю тебе видеться с сыном. Но быть твоей женой – не могу.

***
О, Азовское море, которое серьезные люди и морем-то не считают! Как ты коварно своим внешним спокойствием, кажущейся безмятежностью мелководья и скромными берегами! Твои зыбучие пески, метановые выбросы, разломы, оползни и мощные подводные течения подхватывают зазевавшегося пловца и несут его в безвозвратную даль, откуда нет спасения!
Женщина с глазами цвета морской воды и телом русалки, с рождения принадлежащая тебе, – моя душа. Морская душа, которую ты, море, поманив светом своих маяков, так жестоко отринуло от меня. Разве справедливо, что эта женщина с морским именем и характером морского ветра принадлежит только одному тебе? Разве справедливо, что только ты можешь любоваться ее глазами? Разве справедливо, что я вновь и вновь возвращаюсь на твои берега, в ущерб всему остальному миру?
Возвращаюсь туда, где моя Душа стоит вместе с сыном на поросшем гиацинтиками и ирисами обрыве и, любуясь весной, вглядывается в твою бело-синюю даль, словно ожидая свой парус. Туда, где над ее головой в бездонности неба кричат чайки, и ветер ласково трогает ее волосы. Где морские волны, словно оркестр, звучат все той же гениальной мелодией «Le vent, le cri». Мелодией искренней, трогательной, немного грустной, простой и безыскусной, но при этом прекрасной и великой, словно сама Жизнь…
Елена Мотыжева



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 03.01.2019 в 18:31
© Copyright: Елена Мотыжева
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1