В ОСАДЕ (маленькая повесть)



***
Когда умер дед, бабе Кате казалось, что она тоже долго не проживет. Она относилась к этому абсолютно спокойно и даже с интересом ждала, когда и как ЭТО произойдет. Но ЭТО так и не наступало, прошло девять дней, потом сорок, потом полгода. Она даже ворчала про себя на старого, - приходилось изворачиваться и на свою пенсию, и на оставшиеся не менее скромные сбережения делать поминки. А для кого их делать!
- По молодости жизни не давал и после смерти покоя не дает.
Даже смерть почему-то не примиряла, но с другой стороны пока старуха вертелась, это создавало иллюзию какого-то присутствия и определенности. Было на кого поругаться, хоть про себя. Но чем больше проходило времени со дня смерти деда, тем больше тоска и какой-то необъяснимый страх заставлял бабу Катю постоянно придумывать себе работу. Именно придумывать, а не находить. Хотя, в своем доме работа всегда найдется. Читать она долго не могла, телевизор смотреть тоже – слезились глаза, и непонятная размазанная пульсирующая боль как лава спускалась с висков до шеи. Утром голову было не повернуть. Инстинктивно старуха понимала: ей надо больше двигаться. Тогда вечером были шансы поспать три-четыре часа.
Свои «смертные» она загодя сложила отдельно и постоянно перепрятывала, иногда после этого долго искала. Время от времени доставала их, пересчитывала. Периодически бабой Катей овладевал приступ «гусарства»: взять бы все «смертные» да потратить, а потом пусть эти разбираются. Под «этими» подразумевались сын с невесткой, немногочисленные родственники и заклятые друзья-соседи. Бабе Кате было почему-то приятно представлять их вытянутые лица и немые вопросы в глазах. А она лежит в своем любимом коричневом платье и в полосатом платке. Да, именно в полосатом. Но с «прокутить» были проблемы: дальше похода в кино, а потом мороженное и красное вино фантазия не шла. Да и откуда ей взяться? Даже за этими «благами» нужно тащиться пятьдесят километров в райцентр. Это казалось старухе чем-то сродни полету на Марс. А ведь когда-то ездила, регулярно, в особенности по профсоюзной линии. Пятьдесят километров – какой-нибудь час-полтора на автобусе – ерунда. Десять километров пешком казались не расстоянием. Но, если честно, и тогда, на всякие «глупости» времени не было. Всегда было что-то нужно: обои, рубероид, школьная форма, комбикорм, батарейки для радиоприемника…
В кафе она бывала несколько раз в жизни. Первый раз соседка по комнате затащила, когда учились на курсах. Мороженное было вкусное, а от красного крепкого вина двоилось в глазах и очень хотелось спать. Но именно это навсегда осталось символом «красивой жизни». Баба Катя о том, что вино бывает еще и белое, узнала совершенно случайно. Была у родственников на свадьбе, а там перепутала его с компотом. Но от белого сухого вина деревенел язык, и сводило скулы. Так и не поняла тогда вкуса, но хоть попробовала.
Другая красивая жизнь, которая по телевизору, казалась уж совсем фантастической и ненатуральной. Старуха уже давно четко видела, прежде всего, стеклянный экран, который как демаркационная линия, разделял ту жизнь и эту. Еще раньше, лет десять назад, а может и больше, всевозможные сериалы вызывали какие-то эмоции, а потом как-то сразу всё перегорело: начались болезни, сначала деда, потом её, но больше - деда. Они высасывали, выматывали, на остальное сил уже попросту не оставалось.
А вот воспоминания, - они всегда тут как тут. Вспоминалось, как давно-давно опять же, по профсоюзной линии, ее заставили поучаствовать в каком-то любительском спектакле. Режиссер, здоровенный бородатый мужик, больше похожий на санитара или врача, просил ее ради убедительности вспомнить что-нибудь хорошее из своей жизни. Это требовалось для роли. Тогда ей было за пятьдесят, можно было подводить некие промежуточные итоги. В голову не лезло ничего. Хотя вот, как муж в очередной раз пришел с работы пьяный, а она его выгнала, чтобы своим храпом не разбудил детей. Было лето - старый решил спать на крыше сарая. Под утро скатился с крыши и сломал руку. Потом месяца три не пил вообще. Даже один раз сходил на родительское собрание в школу. Потом следующие три месяца, если и пил, то очень умеренно. Это, наверное, было самое счастливое время в ее семейной жизни, она даже несколько раз ощущала то, что потом, когда стало можно, по телевизору называли каким-то мудреным иностранным словом и учили всех и вся, как это самое достигать. Старый тогда неплохо работал и даже калымил – купили мотороллер. Потом он поехал вместе с кумом по грибы, а на обратном пути они, уже оба пьяные, слетели в карьер. Поломанная нога. Опять больницы, зеленовато-серые стены, вечно недовольные санитарки. Сколько она их видела – перевидела: корь, коклюш, краснуха, ветрянка… Сначала у старшего, а потом и у младшего, плюс муж и его переломы со смещением. До сих пор вопли, навсегда отпечатанные в памяти: «Куда по помытому, нельзя обождать что ли!?» заставляли ее вздрагивать по ночам.
Но с другой стороны время было такое, странное время. Не пить было нельзя. Кругом плакаты о вреде пьянства, регулярные «проработки» на собраниях, а не пить нельзя. Просто нельзя и всё. Хочешь – не хочешь, давай. Жили, как всегда, надеждой. С надеждой откладывали сначала детям, потом внукам. Сначала пропали вклады, потом закончилась надежда. Наверное, потому что пришла старость, а может и еще почему-то.
***
Муж, старый, дед… Если по-честному, то пил он не больше, чем другие. Выбора не было всё равно. Как-то баба Катя пыталась вспомнить, кто ей на самом деле нравился, но кроме заслуженных и народных артистов из телевизора, никто не приходил на ум. Да и когда это было. Припоминался какой-то баянист из далекой юности, но и эти воспоминания были нечеткими, смазанными. Удивительно, она даже не помнила своего знакомства с дедом. Когда ее об этом спрашивали, старалась сразу же перевести разговор на другую тему. Не потому, что это были какие-то страшные воспоминания, а потому что действительно не помнила. Ей даже в молодости это казалось чем-то совершенно неважным. Ведь её жизнь прошла под знаком бесконечного надо. Надо – это почти всегда дети и все то, что с ними связано.
Дети – как дети. Двое мальчиков. Старший и младший. Один ребенок – не ребенок. Рожать второго не хотелось: помнила очень тяжелые первые роды. Но как всегда, если Бог дает детей, то и на детей даст… Врачиха поучала:
- Будет небольшая разница в возрасте, это хорошо. Один другому помогать будет, вещи от старшего не успеют обноситься.
Вторые роды прошли легче. Наверное, сказывался некий опыт. Баба Катя старалась быть объективна, но сердце все равно больше лежало к младшему и даже не потому, что роды прошли легче. Он был «живенький», очень активный. Таким, как ей казалось, и должен быть мальчик. Старший – вечно сонный, какой-то несобранный, медлительный. Все надежды были на младшего – будущий помощник. Вышло, как всегда, наоборот. Старший шел пресной, но проторенной дорогой. После школы сразу поступил в институт пищевой промышленности – конкурс был маленький, стал профоргом группы, закончил, женился. Младший год промыкался после школы, служил в армии, потом тоже поступил в институт – хотел изучать иностранные языки, через год его отчислили. После этого началась бесконечная череда больших и малых отсидок. В перерывах между ними даже умудрился как-то поступить в другой институт на философский факультет, но не проучился и полгода. Его живость проявлялась даже в характере преступлений – за что-то тяжелое он никогда не сидел. Последний раз – попытка украсть из областного музея вроде как дорогущую картину. Не удалось... Все это, впрочем, не помешало Андрюшке (так звали младшенького) заработать статус рецидивиста и чуть ли не особо опасного преступника. После очередной отсидки он всегда первым делом приезжал проведать мать. Сначала с подарками, а потом уже и без. Время визитов тоже сокращалось – сначала на недельку, потом дня на три, потом и вообще не денек. Характер его тоже стал меняться – от былой живости, почти ничего не осталось, он сильно пьянел уже после третьей рюмки и становился невозможным. Сказывались возраст и потрепанное здоровье. Невозможность эта выражалась в постоянных упреках, которые было очень сложно понять. Бабу Катю угнетали даже не сами упреки (хорошо хоть не бьет), а то, что приходилось постоянно напрягаться, чтобы хоть что-нибудь уразуметь. Как всегда, всё начиналось за здравие. Но по мере выпитого Андрюшка все больше бледнел, бледнели его зрачки – верный признак того, что сейчас всё и начнется. Она поначалу жаловалась ему на жизнь, болезни, надвигающуюся старость, потом перестала. На вопросы старалась отвечать односложно, без подробностей, но и это не спасало. Ему, казалось, было уже всё равно перед кем выступать:
- Ну что, мать, - начинал солировать Андрюшка. – Хреново живете? Это плата за то, что полвека ходили и ставили крестики за блок коммунистов и беспартийных. Вот они на вас потом тоже крест поставили. Наши коммунисты так любят деньги, что краснеют даже самые страшные капиталюги. А их детки, комсомольчики …ля, оказались еще более прожорливые. Так что все правильно, потому что вместе с цветом волос, глаз и так далее родители передают детям свои фобии, комплексы, нормы социального поведения. Не понимаешь? Ладно… Это тупик, мы вообще побочная ветвь всего. Я это в тюрьме понял, там времени много подумать. Тупик, из которого не выбраться. Не понимаешь? Ну как тебе объяснить. Вот, можно, к примеру, скопировать законы у других государств. А кто их у нас будет исполнять? Можно пригласить иностранных спецов, чтоб, допустим, дороги нам нормальные укатали. А кто их потом поддерживать будет? Можно на каждой улице поставить полицая, чтобы бил дубинкой по рукам тех, кто мимо урны бумажки бросает. Бить он, конечно, будет, но больше всего бумажек набросает именно тот самый полицай, потому что ему можно больше, чем остальным. А еще одного полицая поставить, чтоб бил того первого, так никаких денег не напасешься, никакой нефти, газа и золота не хватит. Поэтому так и живем, и жить будем. Плохо, конечно, что нас еще во времена Мамая всех не вырезали. Отмучались бы и все, и других бы не мучили. Но, наверное, в этом есть некая божественная логика. Ну, непознаваемое… Я к «хозяину»… к начальнику, то есть прихожу и говорю: «Давай мол, хочу кандидатскую написать. Хочу дистанционно учиться». А он мне семь суток БУРа закатал. Я даже на него не обижаюсь, он действует в той же парадигме, что и другие. Вот в Скандинавии, например, зэки учиться могут, образование получить почти любого Вуза своей страны. Почему? Да потому что там действительно исправительная система. А у нас повальная зона, что снаружи, что внутри. Меня часто спрашивают: «Ну, как на воле?» А я им говорю: «А какая воля? Где она? Я ее не ощущаю». Разве, что пожрать можно разнообразней.
Баба Катя поначалу еще пыталась что-то объяснять:
- Так время такое было, нельзя было не ходить. Дефицит опять же там выкидывали. Попеть, поговорить можно было, посмеяться.
Андрюшка безжалостно продолжал:
- Не попеть, а попить. Всё правильно. Развлечений мало было. В особенности у нас. А тут такой бесплатный цирк.
Баба Катя огрызалась:
- Да потом этой вот колбасой с выборов, вас же и кормила. Сама и не пробовала даже.
Андрюшка только отмахивался и продолжал свое:
- А не приходило тебе в голову, что это ненормально, когда работающий человек не может за свои деньги палку колбасы свободно купить. Помню-помню, как в пять утра нас с братаном подымала, чтоб в магазин пойти – хлеба купить черного напополам с горохом. Потому что по две буханки в одни руки. А «Кукурузник» в это время очередную Белку со Стрелкой в космос запускал. Замечательно!
- Но потом же легче стало, - пробовала возражать баба Катя.
- Да, конечно, хлеб потом уже свободно продавался. Из американской пшеницы.
Дед такие разговоры не переносил. Во время визитов младшенького всегда сказывался больным и уходил в дом, ложился, нарочито сильно кашлял и кряхтел, шелестел газетой или полулежал в кресле – смотрел телевизор. Выходил только, чтобы помахать на прощанье.
Последний визит Андрюшки она запомнила навсегда. Он приехал всего только полдня. Завелся как-то сразу:
- Сейчас время уникальное, теоретически можно сделать большой исторический поворот. Но мы, как всегда, опять все просрем... Потому что жадные, до невозможности. Живем сегодняшним днем, как всегда, со времен Батыя. А ведь…зачем стараться, если завтра всё придут и отберут. Жить в принципе еще хочется, но уже не можется.
Потом попросил банку грушевого варенья и уехал. Не выпил даже. Умер тоже как-то странно. Его просто сбила машина. Водитель – обыкновенный пенсионер. Получил условно. Приезжала его дочь. Плакала, извинялась, говорила, что у папы сахар, и он тюрьмы бы не перенес. Баба Катя была в каком-то ступоре, не понимала, что от нее хотят и что ей говорят. Дочка оставила денег. На эти деньги они потом с дедом перекрыли крышу. Похороны тоже были очень тихие, без всей этой воровской романтики. Она видела Андрюшку в морге, голого. Удивительно, но у него не было ни одной татуировки. Хотя ТАМ, как она думала, всегда делают татуировки. А на похоронах кроме родни было всего несколько человек, среди них - один профессор из местного университета.
***
Степан был другой. Он навсегда остался неуклюжим, несобранным и никаким. Баба Катя инстинктивно, чисто бабским чутьем, понимала, что настоящий мужик не должен быть таким. Но он был и даже неплохо себя чувствовал. Двое детей, жена, два магазинчика. Хотя баба Катя знала точно, - это заслуга его жены. Степан был очень удобным во всех отношениях. Это было его главное сильное качество. Лысоватый, весь такой обстоятельный, всегда пусть в мятом, но костюме. Дед очень любил его приезды, он даже как-то оживал накануне, становился очень активным, почти не брюзжал. Баба Катя делала что нужно: пекла пироги, варила рассольник, жарила котлеты. Разговоры тоже были нужные: как через собес выцарапать лишнюю тонну угля, как втихую отмотать электрический счетчик ну и, понятное дело, про бизнес. Бабе Кате становилось даже легче, когда Степан с дедом после семейного ужина уходили на лавочку и под пиво с рыбой жаловались друг другу на жизнь. Ей было непонятно, ну ладно Степан, он еще относительно молодой, а деду чего уже жаловаться? Как прожил – так прожил. Не вернешь. Через некоторое время она вообще стала чувствовать, что просто избегает Степана. А он, наговорившись с дедом, приходил к ней и рассказывал то же самое. Баба Катя по-настоящему интересовалась только внуками. Было любопытно смотреть на маленький экранчик Степиного телефона, в котором младший внук бегал по комнате. Это было куда интереснее кино по телевизору. Старший внук с бабушкой уже общаться не хотел, - начинался пресловутый переломный возраст. Степан тоже сыпал непонятными фразами и словами, это было то немногое, что объединяло братьев. Правда, у старшего выходило намного хуже, он тянул каждое слово как жвачку, словно примеряясь к нему. Не было в его речах чего-то яркого, острого или злого, - того, что было у Андрюшки. Но понять его было тоже тяжело. Баба Катя задавала стандартные вопросы про жизнь, про здоровье, про детей, про магазины. Задавала, потому что нужно было задавать. Степан как будто ждал этих вопросов, но говорил всегда что-то другое, ненужное:
- Вот, мам, так и живем. Сегодняшние слуги обслуживают вчерашних. И так всегда. Магазины… А что магазины? Санэпидем придет – дай, пожарники придут – дай, менты придут – опять дай.
Баба Катя часто интересовалась, когда приедут внуки, невестка, но Степан только отмахивался – денег надо много на дорогу. Мол, в ваши пенаты не доберешься. Помнила неприятный разговор с Тамарой, невесткой:
- Поймите, Катерина Петровна, в семье кто-то должен зарабатывать деньги… А если хоть на неделю уехать, то всё. Я сама себя уже последние пять лет ощущаю, как собака на привязи, а что делать…
Бабе Кате было обидно, но она понимала, что Тамара, в сущности, говорит правду – на Степана надежды было мало. Догадывалась, что Тамара ждет этих отъездов мужа. Ей, наверное, тоже хотелось хоть немного отдохнуть, кто его знает, может и покувыркаться с нормальным мужиком.
Вечером втроем разбирали привезенное Степаном. Это создавало некую иллюзию семьи. Подарки были почти всегда одинаковые: рыбные и мясные консервы, несколько пачек чая и кофе, несколько небольших коробок с печеньем, теплые носки и колготы, развесные конфеты в мешочках. То, чем торговали в его магазинах. Пару раз Степан привозил нечто экзотичное – консервированные ананасы, сушеные бананы. Ни то, ни другое бабе Кате с дедом не понравилось. Впрочем, дед всегда хвастался, сколько всего привез Степан, привирая, конечно. Вот мол, пусть с младшим не сложилось, зато старший – добытчик, бизнесмен. Перед отъездом Степан, почему-то всегда краснея, клал несколько сотенных возле иконы. Потом долго извинялся, что так мало, начинал снова жаловаться на жизнь и расходы. Это уже походило на некий ритуал, баба Катя всегда молчала, поджав губы, а вот дед наоборот - с жаром благодарил, говорил, что им пенсии хватает на всё, что они даже откладывают.
Консервы действительно всегда были нужны, как и самогонка – этим всем расплачивались с работниками за огород, за переноску угля, за поправленный забор. Дед уже тогда начал задыхаться – делать ничего не мог. Все остальное куда-то уходило. Баба Катя даже не помнила, съела ли хоть одну конфету сама. Впрочем, это было уже не важно. После смерти деда всё как-то сильно изменилось. Степан стал приезжать еще реже – не с кем было говорить по душам. С мамой таких разговоров не получалось.
***
Поселок умирал, сначала тихо, потом всё громче. Казалось, из каждого развалившегося забора, из каждого заросшего кустами двора выглядывал рот, который спрашивал:
- Ну, сколько еще, а?
Дырявые окна смотрели на каждого проходящего с подозрением. Хотя, с каждым днем проходящих становилось всё меньше. Лебеда мирно сосуществовала с борщевиком. В заброшенных домах обильно развелись ужи и полозы. Полозы были опаснее, их называли «бешенными» и рассказывали страшные истории о том, что эти твари жрут мухоморы и оттого их укус смертельный, - в больницах нет противоядия. Отец Роман, который обслуживал несколько таких поселков, в проповедях все больше намекал на новый апокалипсис, прямо указывая на расплодившихся змей и жаб. Верный признак. После этого ручеек пожертвований становился обильнее – всем миром собирали на ремонт колокольни. Особенно баритон отца Романа гневно звучал в период с 15 по 25-е число каждого месяца, когда давали пенсию.
Баба Катя старалась не обращать внимания на все то, что творилось в поселке. Но уехали соседи слева, умер сосед справа. Действительность в виде сорняков всё больше подступала к ее двору. Теперь утро начиналось не с чая, а с похода на огород. Баба Катя брала тяпку и отчаянно сражалась за свою территорию. Чай был потом – она ощущала, что после чая ей тяжелее подниматься, руки становились ватными, исчезала необходимая в такой работе злоба. Во время недолгих отлучек и походов в магазин она старалась не смотреть по сторонам, а только себе под ноги. Это немного помогало.
Все-таки один раз ей пришлось пойти в центр на почту, получить перевод от Степана. Он позвонил и сказал, что Тамара ложится на операцию, поэтому не знает, когда сможет приехать. Пенсию ей приносила Зинка-почтальонша, но за переводом нужно было топать самой. На обратном пути она проходила мимо бывшего АТП, в котором когда-то проработала семь лет. Ограды почти не осталось – всё растащили на металлолом, Баба Катя увидела остатки старого трактора, который много лет назад вывозил мусор с улиц. Он почему-то напомнил ей кузнечика с отломанными крыльями из далекого детства. Соседские мальчишки продолжали издеваться над насекомым, вырывая ему лапки, а она в тот момент отчетливо увидела его молящие глаза. Дело закончилось грандиозной дракой с пацанами, ревом и увесистым подзатыльником от отца – не суйся. Вот и сейчас этот трактор жалобно смотрел на мир одной фарой, словно умолял – ну уж добейте, что ли. Глядя на него, снова хотелось то ли зареветь, то ли подойти погладить, сказать что-то ободряющее. Баба Катя постаралась быстро пройти мимо, а уже дома в голову лезли неприятные мысли. Она даже криво усмехалась: «Вот и поехала у тебя крыша, старая, а чего уж - восьмой десяток пошел – пора».
Новости помимо Зинки-почтальонши ей приносили еще несколько человек. Остатки былой роскоши, как любила говорить Лидия Михайловна, первая учительница Степана и Андрея. Иногда казалось, что Лидия Михайловна учила абсолютно всех – пацанов и девчонок, которые родились уже после Большой войны. Местные называли ту войну Большой, ни Великой, ни Мировой, ни Второй, ни даже Отечественной - только Большой. Почему так, никто уже не помнил, но именно по этому слову безошибочно определяли – местный или нет.
Сейчас учительнице было уже под девяносто, но спина ее почти не сгорбилась, каждое утро, в любую погоду, она выходила из своего крошечного домика с палочкой на прогулку. Ясности ее ума и твердости голоса можно было только позавидовать. Раньше она гуляла со своей собачкой непонятной породы, которая больше напоминала крысу, но потом собака сдохла, а новую Лидия Михайловна не завела. Низенькая, сухопарая, она не шла, а будто плыла. Еще раньше многие втихаря ворчали: а что – ни мужа, ни детей, всю жизнь для себя прожила, огорода никогда не видала – в палисаднике только цветы, так жить и триста лет можно. Лидия Михайловна так навсегда и осталась для поселка экзотикой – еще во времена развитого социализма умудрялась ездить по турпутевкам не только по всему Союзу, а даже в Румынию, Чехословакию, и, черт возьми, в Италию, что казалось, чем-то уже совершенно невероятным. До последнего она оставалась самым стойким посетителем библиотеки, пока та окончательно не захирела и не закрылась. Тогда Лидия Михайловна стала договариваться с экспедиторами, которые доставляли продукты в несколько оставшихся магазинов, и те привозили ей какие-то книги и журналы. Как она могла на свою пенсию покупать еще и книги, никто не знал.
Баба Катя всегда немного терялась при встрече с Лидией Михайловной, так было в молодости, так осталось сейчас. Инстинктивно поправляла косынку, проводила рукой по складкам на одежде. Старалась поздороваться первой.
Как-то бабе Кате сильно захотелось позвать Лидию Михайловну на чай. Баба Катя только закончила с огородом и вышла за двор выбросить траву. А тут такая встреча. Она знала, что через какие-нибудь час-полтора пойдет череда «оглоедов», которых придется только выслушивать. За долгие годы общения со своими сыновьями, баба Катя научилась слушать, - бесценное качество, в особенности для женщины. Кроме того, она со времен молодости слыла отменной поварихой, и ее часто приглашали готовить на свадьбах или поминках. Еще одно бесценное качество.
На удивление, Лидия Михайловна, сразу согласилась, бабе Кате даже показалось, что учительница ждала этого приглашения. Удивляло и то, как та пила чай. Большая чашка и только одна конфетка, которую Лидия Михайловна ловко разрезала ножом на множество тоненьких полосок, конечно, только шоколадную. Каждую полоску учительница аккуратно брала двумя пальцами и как-то незаметно отправляла в рот.
Баба Катя для начала разговора стала делиться последними новостями: о том, что Полина с соседней улицы рано утром у себя на огороде видела волка. А глаза, глаза такие желтые как фары и страшные. Лидия Михайловна пристально посмотрела на бабу Катя и немного, словно с укоризной покачала головой.
- Вряд ли это волк, - начала она, как всегда негромко, но очень твердо. – Скорее одичавшая собака… Хотя, это может быть и хуже – они не бояться людей. Могут напасть совершенно неожиданно. Да, надо постоянно следить за оградой, ремонтировать ее, укреплять. Иного выхода нет.
Баба Катя вдруг с жаром принялась рассказывать, постоянно сбиваясь, о своей нынешней жизни, о том, как она устала бороться с сорняками, о том, как ей тяжело одной после смерти мужа, хотя и с ним было несладко, но все-таки живой человек, о том, как ей часто по ночам снится Андрюшка (хотя это было и неправдой), о том, что земля не хочет ее принимать, хотя она и регулярно молится о смерти. Не такая уж она и грешная, если так разобраться.
Лидия Михайловна молча слушала эту тираду, только время от времени на ее щеках появлялись ямочки – признак того, что она тихонечко, словно про себя, улыбается.
- То, о чем вы говорите, мне, конечно, понятно, сама всю жизнь в этом… чтоб не выражаться. Сын – это, конечно, трагедия… Помню-помню Андрея, очень яркий и светлый был ребенок. Такие не забываются. В нормальном обществе такие как он становятся писателями, художниками, артистами, музыкантами, ну или учеными, преподавателями, которых особенно любят студенты. А у нас… как бы вам объяснить. Его поведение – это своеобразная форма протеста против той действительности. Его путь в нашем обществе – это единственный путь по-настоящему свободного человека, внутренне свободного что ли. Есть те, кто смиряется, их большинство, есть те, кто уходят в себя, - их меньшинство. А есть такие, как ваш Андрей, которые только в подобной стихии могут сказать: «Я такой, какой есть». А таких совсем мало. Это ведь тоже трагедия. По поводу «земля не принимает»… Молиться. Не знаю, я много чего в жизни прочла. Теперь понимаю, что в основном, это была макулатура, но было и что-то важное, значимое… Понимаете, земля – она умнее, умнее всех нас вместе взятых, которые по ней ходят. Если уж по-настоящему молиться, то только ей. Мне так кажется. Вот в дохристианские времена, ну те, которые называют языческими, мужчине вообще запрещалось на земле животом лежать. Только на спине или на боку. Иначе – ну это вроде как этим самым делом с матерью занимаешься, понимаете. Грех большой. Когда надо будет, земля никого не спросит - сама позовет и пойдем мы под нее как миленькие, а хоть под песню, хоть под молитву. Так, что, Катерина Петровна, не торопите события. А так ковыряетесь потихонечку, ну и ковыряйтесь себе.
После этого она очень быстро засобиралась, сказала, что ей еще нужно на почту. Бабе Кате даже показалось, что Лидия Михайловна ушла немного обиженной, словно ждала от этого разговора чего-то другого. И в самом деле – семь дней в неделю приходится выслушивать этих всех «оглоедов», утешать, давать советы, мирить, кормить, а тут в кои-то веки зашел в гости нормальный человек, так даже не спросила, как у него здоровье и вообще житье.
***
Под «оглоедами» подразумевались соседка Танька, живущая через три дома, как он сам себя называл, молодой человек среднего возраста, сорокапятилетний Анатолий, вечно голодная баба Нюра и все та же Зинка-почтальонша. От последней пользы было больше всего. Она хоть и любила шару, но зато пенсию приносила всегда день в день и отсчитывала самыми новыми бумажками. Кроме того, в нагрузку почтальонам давали на продажу мыло, порошок, губки, зубную пасту и тому подобные нужные в хозяйстве мелочи. Зинка продавала их бабе Кате всегда дешевле, а разницу как-то покрывала за счет других. Почтальонша также приносила какие-то оставшиеся газеты и журналы бесплатно. Правда пила и жрала почище любого мужика. Часто приезжала на своей раздолбанной «Украине» побитая и ободранная, в особенности после аванса и получки. Жаловалась на свою единственную дочку Катьку, которую нагуляла от какого-то зека:
- Вся в отца, вся в отца. Пятнадцатый год – а туда уже смотрит.
Баба Катя не уточняла куда именно, хотя и догадывалась.
- Ну, она ж себе отца не выбирала, - иногда позволяла себе поспорить.
- Вы ж знаете, тетя Катя, как это бывает, - отвечала Зинка и хищно поглядывала на оставшийся в бутылке самогон.
Баба Катя не знала, - всю жизнь прожила с одним мужиком, поэтому далее следовало молчание, которое перемежалось сопением и выдуванием алкогольного духа.
Больше всего бабе Кате доставалось от Таньки-соседки. Бабе за полтинник, троих мужиков поменяла только официально, а неофициально – один Бог знает. Наверное, и сама Танька не смогла бы точно назвать. Кроме этого самого дела Танька беззаветно любила только деньги, поэтому до сих пор не расставалась с мечтой выйти, как она сама говорила, за богатого-обеспеченного.
Крыша у нее начала ехать еще в молодости, а именно после 91-го, когда обесценились вклады. Танька совсем молодой девкой уехала «на Севера», как тогда выражались, за «длинным рублем». Вернулась с двадцатью тысячами на книжке, когда уже перестройка логично доживала последние дни. После грандиозного шухера от тогдашнего правительства бабы-соседки установили дежурство, - следили, чтобы Танька не повесилась. Две «Волги» превратились в полное ничто. Впрочем, Танька любила вешаться по любому поводу, несмотря на возраст, своей привычке она не изменяла. Правда, последние лет двадцать ее попытки суицидов выражались больше вербально. Недаром покойная баба Сима, когда-то старейший житель их улицы, в свое время любила повторять:
- Как же, повеситься… только на своем языке. А язык - как помело и такой же грязный.
Баба Катя уже и не помнила, как и когда это случилось, но для нее было абсолютно естественным принимать своих «заклятых» гостей, готовить, убирать, выслушивать. Она часто жаловалась самой себе, иногда в молитвах Богу, но в глубине души ей было страшно оставаться одной. Эти, пусть и не самые лучшие люди, уже стали частью ее жизни. Конечно, хотелось выбирать, вот хоть ту же Лидию Михайловну, но с каждым прожитым днем выбирать становилось все труднее.
… Первой обычно прибегала баба Нюра. Юркая как полевка, с таким же длинным носом, который у нее как-то странно двигался. Она подгадывала время утреннего чая и успевала как раз к нему. Надо отдать ей должное, сама никогда ничего не просила – ждала, когда ей самой предложат. Чай, булку с маслом или медом, печенье, пряники или конфету. Баба Катя несколько раз замечала, что Нюра перед тем как зайти, прячется за соседскими кустами и поглядывает во двор, - закончились ли утренние работы на огороде, и только после этого аккуратно стучалась. Хотя стучаться было незачем, - калитка чисто символически, запиралась только на ночь.
Баба Нюра была старше бабы Кати. И жизнь ее было трудно назвать счастливой. Во время Большой войны ее угнали в Германию. Там, в некотором роде, повезло. Должны были то ли сжечь, то ли отравить газом, но отключился свет. Потом ее забрали на ферму к бауэрам. Тоже было хреново, но все-таки чуть лучше – поближе к еде. После возвращения попала в список неблагонадежных. Иногда казалось, что баба Нюра с тех времен так и не смогла наесться. Еще в молодые годы на совместных соседских посиделках она спокойно заедала суп конфетами, а потом с усердием принималась за котлеты с картошкой вприкуску с каким-нибудь сладким пирогом. Но это только в гостях – дома водянистые супчики, макароны, перловка. Мясо - только по праздникам и только домашняя курица. В такой же строгости держала своего мужа и единственную дочку. Дочь постаралась поскорее выскочить замуж и сбежать из родительского дома. Впрочем, ее личная жизнь тоже не сложилась и своего единственного сына, хулиганистого Валерку, она часто отсылала к бабушке. Валерка с возрастом начал воспринимать эти визиты как своеобразную каторгу и когда окончательно подрос, начал потихоньку подворовывать у бабушки из заначек, которые, как ни старалась баба Нюра, всегда находил. А чуть позже – стал ее регулярно гонять, требуя то на бутылку, то на опохмел. Бил всегда не сильно – боялся убить, но рев при этом стоял по всей улице. Нюрку в поселке недолюбливали, но у бабы Кати всегда просыпалась жалость, когда она смотрела на руки бабы Нюры с ее вздувшимися венами и синей наколкой с порядковым номером. Почему-то стоило взглянуть на них, и баба Катя сама тянулась к лучшему куску, чтобы угостить свою вечно голодную соседку.
Та, в свою очередь, делилась последними новостями, поскольку дома ей было делать абсолютно нечего – руки давно не слушались, но вот ноги, на удивление, работали очень неплохо, как и уши. Баба Нюра шныряла по всему поселку и собирала новости. Делать это было с каждым годом все труднее, но она умудрялась из каждого, казалось бы, рядового события выжать по-максимуму, дополняя его собственными выводами и умозаключениями. Это было забавно, а иногда и по-настоящему страшно. В одночасье все стали бояться всего: эпидемий, голода, войны, краж, быть изнасилованными педерастами, ГМО, наркоманов, которых в поселке не видели последние лет двадцать, змей, волков, маньяков и конца света.
Баба Нюра была верным и главным распространителем таких страхов. Странно, но самые бредовые идеи в ее интерпретации обретали некое подобие логического смысла, и им охотно верили.
Например, как некая Наташка не поленилась и поехала на знаменитую в их краях Аннину гору, где расположился очередной духовный новодел – женский монастырь. И там, на коленях ползла два километра в гору до самого монастыря, а после - сразу забеременела. Хотя до этого, чего только не делала и по каким врачам не ездила, а забеременеть не могла. Многие после этих рассказов выписывали своих, как говорили, «пустышек» - внучек и дочек и чуть не насильно заставляли ползти. Помогало это немногим, но баба Нюра не сдавалась: каждый раз ее рассказы о чуде обрастали новыми интересными подробностями. Ползти нужно было еще от шоссе, читать при этом специальную молитву Богородице, да и обязательно – выпить стакан холодной воды из колодца на повороте к монастырю. Такая информация выдавалась скупо, зато бабу Нюру стали зазывать в гости даже те, которые с ней раньше не здоровались. Баба Нюра старалась из этой ситуации выжать всё, даже, несмотря на то, что ее сегодняшние сведенья часто противоречили вчерашним. В новой интерпретации – пить и есть вообще запрещалось. Не стесняясь, она сообщала, что ее, безусловно, тайная информация предназначена только для избранных. То есть, людей хороших. Хорошие – это те, которые сейчас кормят и поят. Будь она помоложе, из нее бы получился превосходный дистрибьютор. Из тех, которые с легкостью продадут даже пыль под ногами. Баба Нюра жила от новости к новости, и это давало ей определенный стимул к жизни. О смерти, несмотря на свой более чем почтенный возраст, она говорила мало и неохотно. Наверное, такое неприятие естественного хода вещей было для нее своеобразным заклятием. Ведь только смерть объективно лишала бабу Нюру очередной порции свежих новостей. И думать об этом совсем не хотелось.
Еще один постоянный «оглоед» - Толик, Толян, Анатолий Степанович. Как он оказался в поселке, никто толком не знал. Но жил он здесь безвылазно уже лет пятнадцать. Поговаривали, что он сбежал сюда от алиментов, на которые претендовали сразу трое его бывших жен. Говорили и другое, что он сбежал из тюрьмы по поддельным документам. Долго и упорно ходили слухи, о его, так сказать, нетрадиционной сексуальной ориентации. Профессия располагала к этому – режиссер культмассовых мероприятий. Собственно говоря, он с этим и приехал в поселок и достаточно долго проработал в местном клубе, пока тот окончательно не закрылся. Поначалу даже пару раз отхватил «люлей» от местных правильных пацанов. Но ни в чем таком замечен не был. Жил сначала один, потом сошелся с местной разведенкой и переехал к ней в дом. Но слухи были сильнее – говорили, что он это сделал для отвода глаз. Раньше к нему приезжали друзья – его, как он говорил сокурсники. Ходячий цирк для поселка. Хоть и не с накрашенными ресницами, но в донельзя обтягивающих джинсах, с длинными волосами и о ужас - с сережками, в ушах, а то и в пупке. Но это было вначале. Через какое-то время он купил собственный домик в поселке. И хотя дома стоили копейки, но на его зарплату сделать это было в принципе невозможно. Он объяснял это тем, что продал свою квартиру в городе. Но этому мало кто верил. Когда развалился клуб, он, помыкавшись, устроился кем-то вроде завуча по культмассовой работе в единственный на всю округу интернат.
Появлялся он там нечасто, но каждый его «культурный продукт» будь то новогодний утренник или вечер к 8 марта неизбежно сопровождался скандалами. То у Волка хвост болтался совсем не сзади, а в аккурат - между ног юного актера, то Девушка-весна в возмутительном декольте читала какие-то вирши о томных темных водах в ее естестве, которые оставляют печать на постели. Несколько раз его серьезно собирались уволить, но за такую зарплату культмассовой работой заниматься никто не хотел. Кроме того, Анатоль Степаныч мастерски ударял по беленькой, а такое умение ценилось. Он знал кучу анекдотов и всяких баек, так что мог стать душей любой компании. Жил он теперь один. Сам Анатолий подчеркивал, что находится в непрерывном поиске. Правда, чего он искал, не уточнял. Удивительно, но первый, а возможно и последний плазменный телевизор в поселке появился именно у него. Чудо современных технологий вкупе с иглоподобными колонками на полу здорово смотрелось на фоне железной кровати с шарами и какого-то выцветшего гуцульского ковра с непонятными животными на стене.
Как и бабу Нюру, Толяна ни в коем случае нельзя было назвать домоседом. Он постоянно куда-то носился. Большой церковный или государственный праздник – Анатоль Степаныч всегда предлагал свои услуги. Как правило, устроители отказывались, памятуя о прежних скандалах, но Степаныч почему-то умудрялся всегда быть в гуще событий. Распоряжался, давал указания звукооператору, что-то правил в сценариях торжеств и всегда находился в непосредственной близости от руководства. Его дом даже на фоне других в поселке смотрелся уж совсем жалко. Сортир напоминал Пизанскую башню, но тоже не спешил падать. Толика по отечественной традиции считали почти блаженным, поэтому в последние годы старались не обижать.
Баба Катя часто ловила себя на мысли, что он чем-то напоминает ей покойного «младшенького». Наверное, живостью. Впрочем, от него как от мужика помощи было немного. Забитый гвоздь почти всегда скручивался, а сложенная его «золотыми» руками поленница дров почти всегда разваливалась. Баба Катя предпочитала время от времени использовать его как курьера: принеси-отнеси. С этой миссией Анатоль справлялся.
Для хозяйственных нужд у бабы Кати был Коленька, нынешний сожитель Таньки. Хлипкий, но на удивление «рукастый». Танька держала его как некий временный вариант, пока на горизонте не появится более выгодная партия. Коле было не позавидовать. Тяжелые годы сыграли с Танькой злую шутку, и она периодически ударялась в веру. Ее промискуитет перемежался с приступами всепоглощающей религиозности. Тогда она истово била поклоны, чем приводила в изумление даже самых активных бабок, говела по нескольку дней кряду, пила только воду. Тем самым она ясно давала понять, что знаменитый тезис «не согрешишь - не покаешься», превращенный в национальный бренд Гришкой Распутиным, не утратил своей актуальности. В такие дни Николай сам убегал к бабе Кате и напрашивался на работу. Она кормила Коленьку, старалась давать какие-то несложные задания, потому что мужика и так пошатывало от голода. Николай к вечеру чуть отъедался и приходил в себя, смотрел телевизор и млел, даже без водки. Вечером к бабе Кате прибегала Танька. Она почти насильно, как нашкодившего ребенка забирала Кольку домой. Со взглядом узника концлагеря, которого отправляют в газовую камеру, Коля брел за своей сожительницей.
Вообще Танька к бабе Кате любила забегать одна. Она считала себя самой нужной и самой важной гостьей, хотя бы потому, что иногда помогала по хозяйству. Делала она это нечасто, но всегда - с шутками-прибаутками по поводу алкашей, инвалидов и бездарей, которым только попить-пожрать. Бабе Кате было это неприятно, и она старалась по возможности отказываться от Танькиных услуг. Впрочем, Танька любила тет-а-тет совсем по другой причине. Истовая вера в Бога не мешала ей регулярно посещать всех окрестных бабок-гадальщиц-шептуний и прочих целителей, вне зависимости от пола и возраста. Танька верила в судьбу, поэтому во время очередного религиозного приступа, был повод покаяться в еще одном грехе, правда при этом она вскользь намекала Всевышнему, что и так всё от него, а от судьбы, конечно же, не сбежишь. Замолив грехи, Танька прибегала к бабе Кате и рассказывала про очередной вояж и его будущие последствия. Вскочивший чирей на ноге становился серьезной темой для разговора и умозаключений по поводу профессиональных способностей очередного знахаря. Далее следовала дилемма – дать или не дать сегодня Коленьке, при этом Танька, совершенно не стесняясь своей старой соседки, озвучивала все за и против, потом строила планы на будущие поездки. При всей ее прижимистости Танька денег на дорогу не жалела. Постепенно во всей округе не осталось ни одного мало-мальски, как выражалась Танька, «необъезженного», служителя потусторонних сил, так что волей-неволей пришлось прибегнуть к помощи бабы Нюры, которая стала поставщиком новой информации о «кудесниках».
Толян из этой ситуации тоже постарался извлечь определенную выгоду для себя. Нарочито вежливо, по имени-отчеству он намекнул Таньке, что потусторонние силы – это, конечно же, хорошо, но следует идти в ногу со временем и воспользоваться всемирным кудесником под названием «Интернет». Попросту говоря, разместить на сайтах знакомств соответствующие объявления с фотографиями. Кроме этого в красках описать свою, то есть ее Танькину биографию.
- Поймите, Татьяна Сергеевна, мужчины на самом деле – очень непредсказуемые существа, ну, поверьте мне просто на слово. Я ж в некотором роде инженер душ.
- Зато за столом и в кровати – все одинаковые, - отмахивалась поначалу Танька.
- Ну, до этого надо еще дойти, - гнул свое Толян.
- Во-во, именно – дойти. Дошел из-за стола, а на все остальное сил уже не осталось, - продолжала Танька.
- Вы меня не совсем правильно поняли… Нужно предстать в совершенно разном амплуа. Кому-то нравятся роковые женщины, кому-то тихие хозяйственные мышки, кому-то вообще бой-бабы, которые табун сайгаков останавливают на раз. Главное, действовать на всех фронтах, а потом если что, стерпится-слюбится…
Анатоль Степаныча в тот день сильно несло. Накануне он побывал на очередном дне города в соседнем райцентре и мечтал о паре-тройке бутылок холодного пива. Одолжить в поселке было нереально: пенсия и прочие соцвыплаты ожидались еще нескоро. Требовалось действовать быстро и решительно. Интернета, этого безусловно бесовского и дорогого изобретения равно как и компьютера, у Таньки конечно же не было. Толян брался решить все вопросы самостоятельно, вплоть до фотосессии. В виде аванса Танька сама сбегала в ближайший магазин и принесла Анатолию Степанычу бутылку, понятное дело, самого дешевого пива. В это время он сбегал домой за своей дешевой «мыльницей», удивительно затертой по краям, но работающей. После серии снимков на фоне трех чахлых берез и клумбы с «петушками» в палисаднике бабы Кати, Толян, подкрепившись пивом, сел сочинять биографии для Таньки.
- Трех будет достаточно, - резюмировал он. – Одна – роковая женщина, другая – добрая хозяюшка, третья – крепкая и самостоятельная… Что-то обязательно сработает.
Танька поначалу пребывала в легком ступоре и даже безболезненно рассталась с некой суммой, которую Толян затребовал за уже проведенную фотосессию. Правда, когда Анатоль Степаныч предложил ей для пущего эффекта сфотографироваться в неглиже на фоне почти узбекского ковра у бабы Кати в спальне, Танька решительно запротестовала. Она отказывалась видеть в Толяне мужчину, даже чисто гипотетически. Впрочем, и Толик не сильно настаивал. Он понимал, что больше полученной суммы от Татьяны все равно не добьется, а пиво уже начало свое благотворное воздействие на организм. Хотелось спать. Танька пообещала рассчитаться по факту окончательно устройства своей личной жизни. Толик согласно кивал, блаженно дожевывая сушеного карася. Когда Танька ушла, баба Катя отвела Толика в сторону и решительно потребовала, чтобы тот не давал дальнейшего хода своей «продукции». Она ссылалась на и без того сильные головные боли, а смотрин очередных Танькиных ухажеров, точно не переживет. Видимо под воздействием пива на старые дрожжи, Толян начал протестовать, говоря о том, что со всеми своими клиентами всегда был честен до конца. Баба Катя намекнула на сиюминутность пива и почти вечность ее самогона вкупе с жареной картошкой и, черт возьми, котлетами. Толян махнул рукой и сказал, что будет искать некую золотую середину, которая удовлетворит всех. Впрочем, наметившийся конфликт интересов продолжения не имел. То ли Степаныч внял вопиющему голосу бабы Кати, то ли навигаторы потенциальных ухажеров наотрез отказывались находить поселок.
***
Другие «посетители» проходили как тени. В особенности сразу после смерти деда калитка почти не закрывалась. Смерть в поселке уже давно стала и развлечением, и поводом. Дольше других продержался один из кумовьев старого, - Николай. Удивительно красивый мужик с очень некрасивой судьбой. Даже долгие годы тотальной пьянки, так и не смогли окончательно уничтожить правильные черты его лица. Они проступали как на древних нереставрированных картинах великих мастеров. Как-то перебирая на чердаке старые вещи, баба Катя нашла учебник по истории своего «младшенького». Перелистывая страницы, она увидела картинку со статуей какого-то Бога. Сходство этого бога с Николаем было поразительным. Впрочем, этот легкий флер быстро выветривался, как только Николай заходил в дом. На смену этому самому флеру приходил классический едкий духан давно немытого мужского тела вкупе с алкогольно-табачными выхлопами. Николай двигался тяжело, а дышал еще тяжелее. «Как паровоз», - приходило на ум бабе Кате. Он никогда не являлся с пустыми руками: початки кукурузы, яблоки, груши, сливы, картошка, свекла, морковка, иногда просто зелень… В последнее время - только кабачки и патиссоны, часто огромные, перезревшие, такие же огурцы, - большие и желтоватые. Николай говорил, что на семена. Баба Катя согласно кивала головой и спускалась в погреб за «соточкой». Когда Николай умер, ей почему-то стало очень обидно: прожил мужик, - ни себе, ни людям, а мог бы кого-то осчастливить.
- Мужики наши непутевые, даже то, что задарма дается, не умеют толком использовать, - ворчала она про себя.
Кроме Николая у нее бывали и другие «несуны», но и они куда-то подевались. Бабе Кате в голову лезли неприятные мысли: раз у них в округе уже и украсть нечего, значит действительно - скоро всему хана. Заросшие поля шелестели степными травами в унисон, словно соглашаясь: «Аха, аха».
Баба Катя почти разучилась различать времена года. Она была почти уверена, что такое же чувство испытывают все остальные. Снег перестал быть белым, а трава зеленой, люди, рефлекторно реагируя на холод, натягивали на себя что-то теплое. Лопаты, грабли, тяпки всегда стояли рядом. Всё белое - бери лопату, всё зазеленело – грабли и тяпку. Трава не пахла, снег был каким-то вязким, похожим на кисель. Анатоль Степаныч пробовал шутить:
- Апокалипсис стучится в двери своими грязными ботинками.
Весной проклинали таявший снег, который затапливал подвалы, осенью жаловались на засуху, из-за которой в колодцах пропадала вода. Но чаще всего людей преследовала апатия, из-за которой даже круглые лица политиков и холеные фигуры их спутниц перестали раздражать. Ждали чуда, почти катарсиса, который должен коснуться всех, и тогда наступит нечто вроде царства божьего на земле. Отец Роман, в особенности после больших праздников, пошатываясь в унисон с кадилом, пускался в объяснения. Но все и так понимали: когда ЭТО придет, мы-то выживем, с огородами, привыкли уже, а этим белоручкам в столицах будет очень плохо. После таких мыслей становилось немного легче. И оставшиеся жители поселка с удвоенной энергией разбивали каменистую почву на своих огородах.
Баба Катя иногда удивлялась. Каких-нибудь тридцать лет назад по трассе ехали потоки машин. Андрюшка в детстве очень любил играть в машины, сидя на лавочке. Эта нехитрая игра заключалась в выборе какой-то марки авто. Какая марка больше всего проехала за означенный промежуток времени, тот и выиграл. Проигравшему бежать в магазин за газировкой. Если выигрывал муж, то за пивом. Старый не хотел подыгрывать Андрюшке – очень хотелось пива, поэтому тот предпочитал играть не с отцом, а с соседками, - где им разбираться в машинах! А сейчас по телевизору показывают постоянные пробки, марок - сколько хочешь, да все такие красивые, а по их трассе в день бывает, дай Бог, чтоб с десяток проехало. Куда все подевалось...
Все-таки зимы переносить было тяжелее. Не спасала даже самогонка. В последние годы часто отключали свет, иногда его не было сутками. Старались ложиться спать пораньше, утром долго вертелись в постели, ожидали, когда рассветет. Затемно считалось неприличным идти в гости, даже к ближайшим соседям, хотя все знали, что в пять утра уже мало кто спит, разве что если с бодуна. Ранняя весна тоже не приносила облегчения – помимо грязи и тающего снега, начинались болезни. Чуть легче становилось только к маю.
***
В мае умерла Лидия Михайловна. Вездесущая Нюра первой прибежала к бабе Кате:
- Лидка, то… Второй день не выходит. Мне ее соседка позвонила, говорит, как бы беды не было. Я утром к ней, к Лидке то есть, а она лежит. Ну, живая еще, только желтая очень. Сразу видно, долго не протянет. Я к ней, думала, может скорую вызвать. Может, успеют чего. А она рукой машет и так тихо, ой, подожди, дай передохну, и так тихо, Катерину Петровну, мол, позови, то есть тебя. Я вот сразу к тебе. Так что давай быстрей.
Баба Катя только что вернулась с огорода, даже не успела снять свои рабочие галоши, но в тот момент почти инстинктивно побежала за своим выходным платком. Ей казалось неприличным прийти к Лидии Михайловне без платка.
Учительница жила через две улицы, хотя улицами их назвать можно было очень условно. По дороге бабой Катей овладел некий эсхатологический приступ, - появилась четкая уверенность, что после смерти Лидии Михайловны поселок должен обязательно исчезнуть, сгореть, уйти под воду или что-то еще. Может быть, даже взорваться, как тот дом, который взорвали террористы в фильме по телевизору. Но все было на удивление тихо: успокоительно гудели шмели, почти не чувствовалось ветра.
Лидия Михайловна была в сознании. Она очень тихо, но настойчиво попросила выйти Нюру, хотя та и осталась подслушивать у окна. Казалось, что учительница долго аккумулировала в себе силы, готовясь к встрече с бабой Катей.
- Катерина Петровна, я вас прошу. Вы всегда считались… как бы это… отменным поваром… Вы знаете, я одна, не то, чтобы это было очень нужно, но все-таки…
Лидия Михайловна пробовала улыбнуться, но улыбка не получалась.
- … Да, так вот… С волкам жить… То есть, я не это хотела сказать. Извините, мысли путаются. Все-таки такое со мной первый раз. Я одинокая, вы же знаете…. Так вот, когда это случится, пожалуйста, организуйте обед для тех, кого посчитаете нужным пригласить. Лично у меня нет, да и не было ненависти ни к кому, но я понимаю, всех… даже оставшихся пригласить все равно невозможно. Да… Думаю, по поводу прочего, похорон, гроба, как-то может справятся соответствующие органы… Может районо подключится, - у меня как-никак больше полвека стажа. Впрочем, это не важно… Думаю, на земле лежать не оставят. Мне, право, совестно вас просить… Но больше обратится не кому. Деньги на продукты в шифоньере, во внутреннем кармане пальто… коричневого. Вы распорядитесь, а что останется – вам за труды. Извините, там немного, больше все равно ничего нет. Я вас очень прошу…
Она откинулась на подушку и замолчала. Баба Катя тупо смотрела в одну точку, не до конца понимая, что это обращаются к ней. Потом кивнула головой, потом еще раз, но Лидия Михайловна не замечала этих кивков. Она словно собиралась с мыслями:
- Много читала о смерти, но никогда не думала, что это будет… вот так вот…буднично. Я ничего не ощущаю, только слабость, у меня ничего не болит. Просто это подходило, подходило, а сегодня утром проснулась и поняла – сегодня умру. А тут эта Нюра… Сегодня на удивление кстати… А то я собиралась вам звонить, не знаю, как бы дотянулась до телефона… Вообще, сегодня всё кстати.
На этот раз у Лидии Михайловны получилась улыбка. Она была какая-то легкая и непринужденная. Потом учительница задышала очень резко и часто, а через несколько минут умерла. Под окном завыла Нюра. «Как гудок на фабрике», - подумала баба Катя. Этот гудок она с ненавистью вспоминала всю свою жизнь, именно он будил и мешал досматривать такие яркие сны в ее далекой юности.
…Через некоторое время появилась милиция, медики в желтовато-белых халатах. Баба Катя даже не знала, кто их вызвал. Они задавали какие-то вопросы и почему-то ей. Участковый, которого в поселке не видели уже очень давно, не стесняясь, доставал из шкафов вещи Лидии Михайловны, пристально их изучал. Наверняка искал заначку. Когда дело дошло до ночных сорочек и нижнего белья баба Нюра и баба Катя запротестовали. Но участковый их выгнал и велел ждать на улице. Потом он тоже вышел, явно недовольный. Подошел к старухам, которые уже толпились во дворе и тоном, не терпящим возражений, объявил:
- Дом опечатывается. По закону на полгода, может, объявятся какие-то дальние родственники. Тело сейчас заберут… В общем они там сами разберутся, где и как похоронить, собес что ли или кто…
Возникла пауза. Старухи запричитали. Обещали, что после всех формальностей обмоют и похоронят сами, всем миром. Баба Катя опять молчала, поджав губы. Потом тихо подошла к участковому, так же тихо отвела его в сторонку, на ощупь отсчитала и положила ему в задний карман брюк несколько бумажек. Она попросила взять для себя что-то на память от Лидии Михайловны. Участковый кивнул как болванчик, но поплелся вслед за бабой Катей, рассчитывая наверно, что она знает, где заначка или тайник.
Бабе Кате очень хотелось взять Библию, хотя у нее и была своя. Но сколько она ни искала, Библию так и не нашла. Тогда, сама не понимая зачем, взяла «Записки охотника» Тургенева. Ей почему-то понравилась обложка с красивым ружьем по центру.
Когда тело обмыли, баба Катя обратила внимание на одну странную деталь – у Лидии Михайловны не было крестика. Тогда она сняла свой и украдкой, чтобы никто не заметил, одела его на покойницу. Потом сходила домой и, долго мусоля грязноватые бумажки, отсчитывала из своих смертных. Расходы предстояли большие, а денег Лидии Михайловны явно не хватило бы.
***
Отец Роман не остался на поминки. Это означало, что у него опять побаливает поджелудочная. Он в очередной раз намекнул о грехе чревоугодия и поганых языческих традициях - превращать чуть ли не в свадьбу поминальный обед. Так бывало всегда, когда он садился на вынужденную диету. Бабу Катю отсутствие попа только порадовало, - уж очень подозрительно отец Роман во время заупокойной поглядывал на крестик, одетый на покойницу, словно о чем-то догадывался.
Людей собралось много. Баба Катя накрыла столы у себя во дворе. Дом Лидии Михайловны все-таки опечатали в тот же день, да и места там было немного. Столы и стулья собирали по соседям. Каждый считал своим долгом выдавить из себя что-нибудь хорошее о покойнице. Почти у всех это выходило коряво: Лидия Михайловна даже после смерти оставалась Terra Incognita. Говорили общими фразами: о её преданности делу, о многочисленных учениках, которые прославили поселок, правда, не уточняли в чем. На удивление баба Катя чувствовала себя неплохо: распоряжалась, давала указания многочисленным помощницам, снимала пробу, беспрестанно носилась из кухни во двор, - была в своей стихии. Ей даже казалось, что она немного помолодела. Для себя она твердо решила, что завтра чуть свет пойдет сама на могилу Лидии Михайловны и там спокойно, без лишних глаз и ушей, скажет ей всё, что так хотелось сказать еще при жизни. Извинится за то, что не выслушала Лидию Михайловну, когда та была у нее в гостях.
Народ расходился неохотно. Все понимали, что таких посиделок в поселке скоро не будет. Старались выжать все из этого дня - говорили с соседями о разных разностях, тынялись по двору, чтобы потом опять вернутся к столу, активно расспрашивали бабу Катю о покойнице: все были уверены, что она знает намного больше, чем говорит. Сытость и пьяность располагала к рефлексии. Многие ударялись в воспоминания, перекрикивали друг друга, ссорились и тут же мирились. Сходились, правда, в одном: еще каких-нибудь десять лет назад было намного лучше, а лет тридцать-сорок, - так вообще «Золотой век». По старой восточнославянской традиции ближе к вечеру начали шутить и даже делиться интимными подробностями. Ближайшая соседка Лидии Михайловны - худющая Олька с черными зубами, явно недовольная тем, что покойница предпочла бабу Катю, начала активно обсуждать жизнь учительницы с ее бывшим мужем.
- Был мужик, а потом нет. Инженер какой-то… Это потому, что он детей хотел, а она нет. Как еще в молодости выйду на огород – Лидка сидит в теньке и книжку читает. Я ей говорю, мол, государство вам землю выделило… Так для чего? Хоть бы посадили чего ради приличия. А она: «Лично мне – для цветов. Смотрите как красиво». Немудрено, что мужик сбежал.
- Так, она же сама на развод подала, - возражал кто-то из присутствующих. – Потому что пил сильно. Его даже из партии выгнали или собирались выгнать. Он на каком-то объекте чего-то по пьянке намудрил.
- Конечно, от такой жизни кто не запьет, - гнула свое Олька.
- Так это он вроде, как раз детей иметь не мог. Чего-то там не срослось, - продолжал кто-то из оставшихся мужиков. – Мне покойный главврач рассказывал.
Разговор постепенно переключился на семейные отношения вообще:
- А я вот дура была. В двадцать лет замуж вышла, ничего ж в этих делах не понимала. После свадьбы воды набрала и моюсь себе тихонечко в летней кухне. А тут муж возвращается и говорит: «Давай, я тебе плечи потру». Я так вжалась, он мне плечи трет, а я реву. Так мне стыдно было. Ну одно слово - дура. Сейчас бы кто предложил плечи потереть.
После этой тирады попробовали затянуть песню. Баба Катя поняла, что посиделки пора разгонять. Благо, в этом у нее тоже был огромный опыт.
…Какой-то неестественный пурпурный закат разламывал горизонт. В его свете остатки обеда на столе напоминали головешки. Наконец остались только свои – баба Катя и ее оглоеды. На правах своих эти люди, не сговариваясь, оставались за столом. Они чем-то напоминали заговорщиков из старых приключенческих фильмов. Казалось, что у каждого из них особая миссия и наконец-то настал пресловутый час Х, когда эту миссию нужно исполнить.
Анатоль Степаныч откинулся на стуле, взял «гранчак» с компотом и очень театрально, словно это был бокал из какого-то богемского хрусталя, постучал по нему указательным пальцем.
- Когда умирают такие люди, вместе с ними умирает целая эпоха. Становой хребет нации. Таких уже больше не делают – лицензия кончилась, - резюмировал он.
Никто не ответил, но всем казалось, что после этой смерти уже никогда не будет так, как прежде. Физическое исчезновение Лидии Михайловны словно ставило жирную точку в летописи поселка. Странно, еще несколько месяцев назад большинство из присутствующих мало обращали внимание на существование старой учительницы, но теперь вдруг что-то в одночасье изменилось. Словно за их спиной с грохотом обваливались колонны какого-то величественного дворца или храма. Баба Нюра вдруг стала дрожать как от холода. Танька как-то по-доброму, совсем по-бабьи прислонилась к острому плечу своего Коленьки, ища в нем опору. Николай, несмотря на весьма внушительные габариты своей сожительницы и изрядное количество выпитого, старался держаться молодцом и сохранять устойчивость. Зинка-почтальонша вдруг совершенно неожиданно пустила слезу, хотя излишней чувствительности за ней раньше не замечали. К горлу бабы Кати подкатывал комок, становилось все тяжелее дышать, а сумерки словно засасывали ее в какую-то черную воронку. Она включила лампу над входной дверью. Так стало немного легче.
- Да, - продолжал Толик, - вы думаете, нас погубит отсутствие инфраструктуры?! Херня… Нас погубит отсутствие любви. Вот вы думаете, неудачник ага, взрослый мужик, немолодой уже, тут застрял, глупостями занимается. Я сюда приехал – думал, что хоть здесь осталось что-то настоящее. Ну ладно… Я тоже провинциал. Может не совсем… Всё было, в особенности по молодости – звездность, амбиции, …лядство. Я это потом понял. Пытался другим объяснить, говорил, уважаемые, у вас никогда ничего не получится… настоящего. Потому что у вас нет любви, ни к делу, ни к ближнему. Всё есть, даже талант, а любви нет. А этому, как и режиссуре, научиться в принципе невозможно: или - или…
Он замолчал. Молчали и другие. Каждый из оставшихся словно переживал свою персональную тайну, как настоящий гурман, смакующий какое-то сложное блюдо. Этим ни в коем случае нельзя было делиться, но было и то, что незримо объединяло всех этих людей.
Тишину снова нарушил Толик:
- В детстве меня никогда не покидало ощущение некой правильности происходящего. Вечером с дедом я очень любил смотреть на закат, но не на все эти облачка и птичек, а на то, как трактора, комбайны, грузовики отправлялись на покой. Да, именно на покой. Так говорил мой дед. Он смешно говорил, на суржике. Очень мягко. Помимо правильности было ощущение тотального покоя. Была четкая уверенность, что завтра будет так же, как вчера. Но без всей этой тягомотины, это как ночь сменяет день. То, что никогда не надоест, сколько ни наблюдай. Дед еще любил повторять, что тех, кто выращивает хлеб, Бог целует прямо в губы. Я удивлялся, малый был, не понимал и спрашивал: «А что, трактора тоже?» Дед смеялся и отвечал: «Да, посмотри, какие они вечером идут чумазые, ну прям как ты после ставка, а утром опять свеженькие». Меня мыла бабушка, а потом целовала на ночь, а их, наверное, действительно Бог. Потом это все куда-то исчезло. Пришла постоянная нервозность, абсолютная. Я теперь часто вспоминаю, сколько в детстве меня окружало удивительно красивых людей, мужчин и женщин. Я до сих пор люблю пересматривать старые фотографии. Приходишь в гости, берешь в руки альбом… Есть, чем заняться. У кого бы я ни был, всегда с этих фотографий на меня смотрят удивительно красивые лица. Это то немногое, что примиряет с действительностью. Потом какой-то бесконечный провал. Но сегодня я помню только хорошее.
Баба Нюра жалобно, как-то по-собачьи уперлась взглядом в горящую лампу, словно это была икона, в которой она искала опору:
- Ага, покой. Трактора эти…Мне внучка дорогого тоже на все лето подкинут. Я его тоже вымою вечером и к деду своему подложу, пока сама моюсь. Валерка ни за что засыпать сам не хотел. А мой уже засыпает, ему ж рано вставать. Валерка шустрый был – все деда допытывался, какие машины тот сегодня «лечил», он же у меня автослесарем был. Ну, мой спросонья что-то там базлает. Я приду – забрать внука-то на его кроватку, а он мне: «Бабушка, подожди, я еще музыку села пять минуточек дослушаю». Если дед храпеть начинал, он его под бок. Рассказ мы с Валеркой читали когда-то про бедного хлопца-музыканта, который учился играть… как это, дай вспомню, слушая музыку окружающего мира. Во. А потом этого хлопца злой барин запорол за что-то. Грустный такой рассказ. Валерка всегда плакал, но просил снова читать. Мы потом хотели его в музыкальную школу отдать, а у внучка слуха не оказалось. Брали только на барабаны, но он не захотел. Всё было…А потом куда-то делось.
Душная майская ночь опрокинула на присутствующих покрывало из тысячи блесток-звезд. Спать совсем не хотелось. По очереди прикладывались к остаткам из бутылок, хотя и понимали, что завтра может быть очень плохо. Потом как по команде все ринулись убирать со столов, мыть и складывать посуду. При этом, не сговариваясь, старались шуметь погромче, словно отпугивали каких-то злых ночных духов. Расходились уже под утро.
Баба Катя переоделась в свое коричневое платье и отправилась на кладбище к Лидии Михайловне. Идти было на удивление легко и приятно. Возможно, алкоголь еще продолжал свое благотворное воздействие. По дороге она сорвала несколько полевых цветков и соорудила, совсем по-детски, небольшой букетик, который положила на могилу. Ей так много хотелось сказать старой учительнице, но сегодня она просто помолчала и помахала рукой на прощание. По дороге домой баба Катя вдруг поняла, что теперь на эту могилу она будет ходить очень часто, и у нее будет еще достаточно времени поделиться, пожаловаться и рассказать. Просто не надо торопить события. Как там говорила Лидия Михайловна: «Земля умнее нас всех…»
Дома она с жаром взялась за сорняки. Усталости почти не чувствовалось. Почему-то мучительно хотелось жить. Воспоминания обрушились на бабу Катю с новой силой. Но сегодня как-то по-особому приятно. Она вновь слышала голоса своих сыновей, шлепки их босых ног на огороде, по-доброму вычитывала «свинят» за то, что опять наносили грязищи в веранду. На кухне, пофыркивая, закипал чайник. Баба Катя пригляделась: в кустах за ней уже давно пристально наблюдала пара любопытных глаз. Нюрка готовилась постучать в калитку. Где-то совсем недалеко с шумом захлопнулась дверь, и отъехал автобус. Это, наверное, Танька отправилась в свой очередной вояж. Баба Катя вспомнила, что Зинка сегодня должна принести пенсию, а Толик обещал занести отретушированное фото маленького Андрюшки. Значит нужно готовить первое. Новый день как опытный мастер, - неспешно примеряясь, готовился создать свой новый шедевр.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 49
Опубликовано: 20.12.2018 в 13:24
© Copyright: Валерий Анохин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1