Ходына


Ходына
Таинства древних – вот что было для Дирижёра всегда загадочно, не постижимо. Древние были гораздо ближе к изначалу, то, что было за смертью, и перед ней. Жизнь, как изыск истины, неизбежно должна была привести Дирижёра к своим собратьям – ушедшим гениям-творцам.
А всё началось с того, что к нему пришла Картина. Она просто явилась а пространстве, у Владислава в квартире, когда дома, кроме него, не было никого. Картина эта сама выбрала его. Возможно, услышала его изыск. Через Музыку они сначала осязали друг друга, а потом предстали – лицом к лицу.
Исток искусства живописи, как и музыки, и слова, был от магии, и Дирижёр это чувствовал и осознавал. Магически плескались звуки музыки, манили его за плоскость полотна. Магически жила композиция картины – поле боя с убитыми витязями на ней. Картина Васнецова была не статичной, она жила искусно, она имитировала всё до мелочей. Это была искусная, но истинная жизнь.
Очень хотелось проникнуть в эту жизнь, почувствовать очарование её во всех нюансах звуков, красок, запахов. Очень хотелось узнать идею этой Картины, почему здесь зримо присутствует только смерть, и в тоже время жизнью наполнена магия её.
Звуки Музыки доносили до Дирижёра: Картина могла пленить, могла вошедшего куда-то повести, однако могла и убить.
Кроме изображения, были в этой картине и слова. Хоть и невидимые и не слышимые – они заклинали, повелевали, обольщали. Два гения, два творца встречались на этом полотне в образах и словах, и Музыка их соединяла, разгадывала, и уводила в новые, совместные тайны в глубине.
Пора было решиться – Дирижёр знал, что всё возможно ныне для него. Он вслушался в Музыку, и она раскрыла ему то, что было ещё невидимо, передКартиной: в степи лежал Камень с древней надписью, и от Камня расходилось в разные стороны три тропы.
Он сделал шаг и увидел этот камень. На нём была полустёртая надпись на старо славянском, которую было не прочесть. Дирижёр выбрал центральную тропу, и ступив на неё, сделал первые шаги – тут же зазвучала музыка, не знакомая ему. Что-то взывающее издалека, что-то исходящее из рыка пардуса, лая лисиц и криков журавлей. Что-то из безнадёжного плача ждущей девицы и нежного шёпота её. И завершилось всё хором кричащих от боли и ужаса людей. Ему показалось это нестерпимым диссонансом. Непроизвольно он сделал шаг назад – тотчас всё смолкло, Владислав оказался вновь перед развилкой трёх дорог.
Теперь он вступил на левую тропу, и тотчас оказался перед картиной Васнецова, лицом к лицу, соотнося её и себя. Магия Музыки полностью овладела им. Войти в Картину оказалось не так сложно. Надо было лишь подобрать звуки к ней. Сочинить звуки музыки свои. Звуки его и картины отозвались, сгармонизировали, и он, не заметив когда, пересёк линию холста, оказавшись в объёме Картины, её существе. Картина была одушевлена, в ней кроме Музыки, существовало Время.
Музыка вела его далее по тропе: гений-художник был невидим. Но Дирижёр знал, что он здесь, в самой картине и уверенно шествовал за ним. Видно было, что этот гений не признавал ничьи каноны, ибо каноны утверждал свои.
Битва с половцами уже произошла, и наступило после смертие. Мир был всё тот же – Дикое поле, высокая трава, заходящее за туман солнце.Два мёртвых витязя лежали перед ним, вступившим в эту жизнь. В нужных позах и нужном месте лежали скошенные смертью половцы, червлёные русские, и круглые половецкие щиты. Только что прилетевшие вороны дополняли переферийный антураж.
Кто-то показывал вошедшему всё это – то ли Художник, то ли им сотворённая Картина. Кто-то пытался войти с ним в диалог. Однако слова его не могли пробиться к Владиславу. Он повернулся, сделав первое движение своё в новом мире. Стервятники с гневным клёкотом выпорхнули у него из под ног.
Дирижёр огляделся в открывшейся панораме. Поле боя источало какую-то умиротворённость. На этом поле всё только начиналось, и главное предстояло впереди.Он пристально всмотрелся в тела – половцев и наших. Все они были несомненно мертвы. Наступил жаркий май, и здесь, на юге степи, запах разложения, сообразуясь с замыслом Картины, уже начал исходить от тел. И богатырского вида витязь в центре, и юноша со стрелой в груди были выписаны живописнее всего. Они были центром Картины, главной идеей от творца.
Картина всё более оживала: подул свежий ветерок, пошевелив светлые волосы юноши, стервятники вновь вернулись, уже не боясь Владислава. Туман быстро уходил, и неожиданно открыл вдали синюю полосу моря. Несомненно, это было Суржское море. К нему и шло войско Игоря Святославовича.
Дирижёр сделал ещё один шаг в замысел Картины. Видимое пространство ещё более раскрылось, вплоть до горизонта, рассеивая остатки тумана.
Вдруг всё пришло в движение. Картина после смертия ушла, а пришла картина изначала: отчаянно запели трубы русских – но было поздно – они были окружены. Половцы уже скакали вокруг них, кричали, как выводок пардусов перед охотой.
Это было движение, кино. А он стоял, незримый, в центре действия, развернувшегося вокруг. Сечь, беспощадная, за жизнь, началась. Вся истина древних вывернулась перед ним, он был внутри её, и от него не скрывалось ничего. И удаль побеждающих, и забвение падающих, и вскрытые тела, и изрыгаемая ярость. Свободно летели отрубленные головы, легко пронзались пиками тела. Люди, как в нечто естественное, играли в жизнь и смерть. И гений-художник показывал ему эту старинную игру. Ратники призраками проносились сквозь него. А он стоял и смотрел. Его ввели в действие, однако не звали в соучастники его.
Но Музыка всё предсказала. И когда пыль рассеялась и музыкальный фон умолк, Дирижёр вновь увидел себя на развилке трёх дорог.
Теперь ему предстояла последняя, правая тропа. Он сделал шаг по ней – и тогда полился истинно сказочный глас. Это был человеческий голос, а подыгрывали ему на заднем плане струнные, очевидно гусли. Певец пел песню-диво. Магия её была настолько сильна, что стала рисовать ещё одну, весьма зримую картину. Владислав увидел, как из набросков всё более выявлялись покои какого-то богатого терема. Терем был деревянный, но видно, что хозяин его весьма знатная личность.
Вот видение прояснилось: на возвышении сидела пара, очевидно, князь и княгиня, в роскошных красных одеяниях, у ног их и находился певец с тем самым дивным голосом. Вокруг располагался менее знатный люд, одетый по скромнее.
Музыка ему всё раскрыла, то ли в ритмах, то ли в словах: это был загадочный Боян, певший в княжеском дворце. Человек этот истинно ворожил, изливая волшебство. От его диво-голоса замерло всё вокруг, не смея святотатствовать своими чёрными звуками, и голосами. У всех – княжеской пары, всей челяди её – женщин, девиц, даже суровых воев, текли слёзы.
Дирижёр был опять невидимкой в центре композиции., оказавшись рядом с волшебником Бояном. Слова певца были настолько древние, что Владислав их почти не понимал, но Музыка всё раскрывала и за них, и за себя. Походы Муромца, битва со Змеем, пленение чародея Соловья – вот что так ворожило тех людей.
Однако, у Картины был свой замысел. Ушло видение княжеского терема, и снова явилась степь с полоской синего моря вдалеке. И не было в ней ничего – ни звуков, ни действия, ни человека. И в этой умиротворённой Степи, то ли до, то ли после Битвы, возникли первые аккорды – Музыка предлагала ему опять идти вперёд. Она предрекала что-то Дирижёру, на что-то намекала цельное, и выводила к чему-то разъяснявшему в конце. Музыка требовала от него шагов решительных, ответных, ибо выявляла не раскрытость Картины до конца, и Дирижёр пошёл по предложенной тропе.
Далеко впереди, в просторе степи, возник какой-то человек. Он шёл издалека, но несомненно к нему навстречу. Вот они сблизились настолько, что различимы стали лица друг у друга, и Музыка Дирижёру поведала, что сам он тоже, не подозревая, шествовал на встречу незнакомцу, и очень давно, а именно всю жизнь.
То ли в монашеские одеяния чёрные, то ли в страннические был облачён тот человек. Он выявлялся в образе поистине странном – неописуем, не переводим, не произносим. Что-то знакомое и не знакомое чудилось в его лице. Но несомненно, это был русский человек.
В этот раз Владислав был в образе плотном, видим для иного. Странник, остановившись, поклонился ему, и Владислав сделал тоже самое в ответ. Они всё ещё не узнавали друг друга, не могли эту загадку разгадать. Однако Музыка подсказывала Дирижёру: восемь столетий было между ними.
Как велика во временах была их Русь!
Наконец они улыбнулись друг другу – Музыка их физически свела. Она же поведала Дирижёру: Странник этот давно искал посланца из грядущего.
Они пожали друг другу руки, удостоверившись, что всё происходящее есть явь.
«Кто ты?» – спросил Дирижёр незнакомца – и Музыка перевела слова в магические звуки, понятные любому существу.
«Я – Слово, – ответил ему странник. – Слово творящий, и Слово творящее. Ты тоже знаешь это Слово. Господь всех наградил единым Словом. И Слово, сказав в начале, узнаешь и в конце. А имя мне – Ходына, внук Боянов».
Владислав в ответ исповедовался перед творцом:
«Много потомков Бояновых, иже твоих, явилось на Руси, но первое Слово – за тобой. О славном походе Игореве русские вечно будут распевать. А я поведаю тебе великую тайну о Руси. Я расскажу тебе о войске певческом, прошедших за тобой…»



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ История
Ключевые слова: "Слово о полку Игореве", певец Боян, автор "Слова" Ходына.,
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 17
Опубликовано: 04.11.2018 в 04:01
© Copyright: Виктор Петроченко
Просмотреть профиль автора

Нина Яковлева     (06.11.2018 в 22:46)
Как завораживающе написано это произведение! Как будто плетётся невиданный узор из слов и картин! Жаль, что быстро закончилось повествование.

Виктор Петроченко     (07.11.2018 в 19:34)
Нина, большое Вам спасибо за рецензию!






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1