морока-морошка


Александр Евдокимов

М О Р О К А - М О Р О Ш К А

повесть

в стиле «Rock-in-Room»
in the style of «R-&-R»

200-летию со дня рождения Александра Пушкина

Мухами назойливыми Руки весь век летают, летают вокруг рта и срастаются с грудью человека. Лежат, и опять же: как будто в ладонях держат тело трупово – жалеют... Всё: плоть прошла сквозь них и – вытянулась, излапав мирскую гадость руками своими...
Слякоть...
- Что же это вы? – Рука бросала на бумагу буквы. – Ужели так чёрно всё?! Ну, право!
- А грязь под ногтями?! – жирно вывела слова другая Рука. – Не лукавь! Была?
- Давно. Сейчас я при перчатках.
- Ладно, не оправдывайся: перчатками от всего не оградишься.
- Я моюсь часто…
- От всего не отмоешься.
Спор не вместился на бумагу – Руки отбросили чернила – ощупали пространство: пусто кругом. Из тьмы всплывает вверх брюхом кисть, подставляя ладонь: и ложится на неё кривой и жирный быт... =
: разговор в узкой кухне...
: сумрачный прикид…
: возня рептилий...
- А люди куклы или нет?
- Не знаю... хотя: мы же их мысли, но, опять же, всё руками нашими в желудок и карманы тела тащится. Сухожилиями всё управляется – нитками.
- Марионетки, значит...
- Это одному Богу известно.
Они хотели ещё что-то сказать-вымолвить, но откуда-то снизу, от земли, пришло к ним безволие и бесчувствие, разрушая возможность измышлять, и руки-плети обрели свой покой, но не на груди, а у задницы хозяина сих рук.
Свет истратил себя и на лица онемевших тел упали верёвки: длинные, тонкие, липкие...
- И зачем мы родились? Чтобы терпеть вот это?! – уронили пухлые губы Дамы-Леди.
- Уж как стелит судьба! – тезисно успокоил Гусарский Мундир. – Терпите, сударыня.
- Да-да, конечно, я понимаю, но я слабая... мой Крест родить, а я...
- Успокойтесь, пожалуйста: что поделаешь – служба-с!...
Третье лицо слушало всё это и ничего понять не желало, так как скоморошья блажь укутала его тело рубахой косовороткой русского Петрушки, поэтому наскучила ему пустота безвластная и, подчиняясь французскому «охул-ль-лижэ», Петрушка-ванька веко своё от щеки оттолкнул.
- А электрификации нет...
- Что вы сказали, молодой человек? – кокетливо спросила Дева-Леди, услужливо удерживая на своём личике холодный и липкий хвост верёвки. – Значит, вы не глухонемой...
- Я говорю: или темно кругом, или глаза лопнули, но вроде не пахнет... хотя на лбу лежит что-то длинное...
- Вы что! ресницы подняли?! – Гусар шпорами впился в стул.
- Да.
И мгновенно столкнулись глаза тащивших свой Крест с обыкновенным отсутствием электричества.
Леди радостно и облегчённо вздохнула, отчего возбудилась брезгливость: двумя пальчиками она освободила лицо своё от верёвки.
- Бляди!
Она потянулась: позвоночник её ослаб и грудь вяло упёрлась в живот. Слева от Девы распряглась Гусарская пластика и её этика перетащила погонную стать на копчик, стряхнув со щеки верёвочную кишку.
- Наконец-то... можно хоть обыкновенной бабой побыть... Курить есть?...
- Курить-то есть, да огонь заметят, – Петрушка поставил локти на колени и опустил головушку, и уронил с лица во тьму божию улыбку и верёвочку.

- Ну-у, йёбпа-а!... Лифчик расстегните, хоть обсохну... вспотела в этих сценических образах.
С колен руки не двинулись, а с копчика правый лапоть нырнул вниз, куда-то – во тьму, под нимфы одежды, и по нежной спинке прорвался к замку бюстовых кепок: грудь лопнула – девочка вскрикнула и глубоко вздохнула.
- Может ещё что-нибудь расстегнуть? – тихо кольнули Мундирские усы шею Леди.
- Убери руки! Хам!
Петрушка грустно рассмеялся и стало тихо.
Тьма сразу же обозначила огромное кубическое измерение своей пустоты, в которой едва заметны были шорохи и вздохи находящихся в этой мгле. Мир, ушедший от света и взора, меж тем закипал, обретая свободу и собственные руки дирижировали этой интимной вознёй, доминируя в тёмном гвалте:

...лапоть тронул ус и влез пальцами в ноздрю крутанулся а пёрышки растёрли соски и поправили лямочки бюстгальтера на плечах затем ладошками промокнулся пот под мышками...

: « - Ой, уже и волосы отросли!»…

...скоморошьи ладушки вонзились кончиками пальцев в уголки глаз и выудив оттуда кисляк размазали его по колену потом сняли тягучую слизь с губных краёв и обшаркали о левую руку лапоть зацепил комочек ноздревого студня и начал его задумчиво катать пёрышки летали перед грудью обсыхали ладушки скатали жирный шарик грязи в своих ладонях лапоть щелбанцом кинул комочек во тьму но он прилип к указательному пальцу…

: « - Каналья, вдруг свет зажгут!»…

...два пера вспорхнули над красивой головкой натягивая пук волос ладушки отмахнулись от сгустков жира и пота а большой палец скользнул по ногтям родной четвёрки и безымянный оказался в тёплом мокром месте меж зубов...

: « - Хорошо, что грязь не видно сейчас»…

...лапоть трясся но вновь обнаруживал клейкий шарик на пальце пёрышки отщипнули капрон пытаясь через них поправить трусики затем холодные и длинные пальцы задрали юбчонку и узкая лёгкая ладонь скользнула к далёкой иони мгновенно выскочив оттуда с белой ваткой-мышкой зацепленной двумя пальчиками и отшвырнула обозначенную ветошь хлопка в темень...

: « - Слава богу, успела: красна девица»…

...лапоть влез под стул и указательный палец сорвав духоту паутины избавился от сопли распяв её на дереве...

: « - Теперь хоть в бой, за Отчизну – не измажу рукоять, не сконфужусь»…

...ладушки начали тело чесать и ногти подстригать плоть тихо
поплёвывала и сопела от удовольствия...

: « - Ты подумай: и там зачесалось, ну право! Ну, включайте, включайте свет, курвы! А-а, хорошо!»…

...лебёдушки встряхнули нимфы одежды и плотнее натянули фуражки на затылки титек лапоть крутанулся на пальце в другой ноздре ладушки распеленали ногу и меж пальцев растёрли слежак и эту колбаску понюхать вознесли к носу...

- Лифчик застегните...

...лапоть щелбанцом толкнул ноздревую массу и замер с этим шариком на указательном ладушки отшвырнули от носа кизяк и тихонько скользнули к носкам...

- Спасибо, однако, теперь ты аккуратен, мой солдат...
Гусар быстро сунул руки под стул.
- Я женщин только раздеваю: одевать – грех.
- Скажите, пожалуйста! А кто же? Вы?!
Она обратилась в правую от себя сторону.
- Петруша, это вы проявили такие ловкости в постельных искусствах!...
- Да куда мне! У меня руки ногами пахнут.
Свет молчал.
Руки прекратили возню.
- Ой! мамочка! – дрогнула тьма дамским голосом, – здесь кто-то есть!
- Да перестань! Терпеть не могу бабьи капризы! – Капрал важно расправил ус. – Тебе, наверное, кажется, что твою грудь...
- Глупости: ощупайте мой туалет нательный.
Два пера Дамы-Леди обросли вокруг Мундирского лаптя и в одно мгновение три пера оклеили кепку лифчика: солдатская мотня онемела: упругая плоть Леди плотно облегалась тряпицей.
- Эта... тугая... да... жарко там... хоть бы щелочку... так, тут тесёмочка... так... а это что за шишка... ну, да... сосок... тут лямочка... под мышку... так...
Рука Гусара обнаружила замкнутое пространство в дамском нижнем белье молочного уровня.
- Сомкнуто...
- Что сомкнуто? – темень вернула улыбку Петрушке.
- Всё, кроме глаз, болван!... Петро, не грешен ли ты перед барышней?!...
- Нет. У меня же руки... того... пахнут...
- Заткнись!...
Ночь обвалилась тишиной.
- Здесь действительно кто-то есть! – лапоть оттолкнулся от женской спины и ослабил мотню свою, а тело Капрала с копчика пересело на ноги.
Спины обожгло холодом!
- Чьи же это были руки! – пискнула Дама. – Я мышей боюсь...
И вновь свинцово-ртутная тяжесть вернулась в их тела и потащила энергию свою куда-то в бездну, возвращая лицам камень-маску, – и верёвки лизнули щёки сидевшим, и умчались вверх – в ладони уздечного Бытия!
Чья-то воля дифференцированно тронула огнём своей энергии руки и тела ожидавших чего-то: в напряжённых зрачках тьма блеснула стеклом. В этом пламени натянулись все члены: лица, плечи, спины, ноги, а руки – руки архитектурно изваяли чью-то мысль. Всё умерло, ожидая чего-то...

Свет облил горизонт и тронул ровные спины, – толпу спин, – покой спинного пространства... спины кресел уходили от тёмной сцены, где замерли Леди, Петрушка и Гусар, – к абсурду: кресла от сцены бежали... к сцене?!...
Масса света коснулась тяжёлого занавеса и материя подчинилась огромному пространству зала: бархат начал расползаться, обнажая... жизнь...

В четырёх углах, шестью гранями отрешённое от всего мира пространство… =
: комната, окно, решётка...
: на ногах не стоит человек...
: сидит за столом, бумаги листает сквозняк и его нервная кисть…
Телефонный звонок вложил всю свою тяжесть в машинописный лист, – он выпал.
- Да... да, психолог. Что вас интересует?... Кто, извините?... Лида?... Какая Лида?... Неважно какая... хорошо... Меня зовут Сихи Атр... Нет, вы не поняли. Не пси-хи-атр, а Сихи Атр... Да-да – имя и фамилия... Хорошо... Ну если не будете откладывать, то успеете... Приезжайте, я на месте... Всего доброго...
Руки Сихи Атра сплелись пальцами – сцепились. Веки закрылись, откусив от зрачков поток плотного света, и помчался стул с психологом в общий ряд кресел общего зрительного зала: к участию...
…Застывшая мизансцена ожидала действия: маска устала от напряжения – Леди-Дама на среднем стуле, Петрушка справа, Капрал слева – ждали и мыслили верёвками-нитями, которые умчались куда-то вдаль, во тьму чужой психофизики... и метафизики...

Нервная ткань ожила: Леди вскочила, вознесла-воспела прозрачный бант свой, пуанты на острых пальцах вонзились в пол – вытянулись! И она – поплыла!...

...Ах, любезный изваятель чувств моих к себе, всё в голове смешалось: мой муж и ты – мой воздыхатель! В одном пространстве вы, как будто – рядом и всё вокруг уж кажется мне адом! Простора нет мне в доме этом, за ужином, иль за обедом, за разговором с ним – всегда – к тебе лечу... Ты есть, ты в доме этом! И я кричу в тоске: я так молчу, всю правду браку-палачу и всё лечу... лечу... лечу... Всё со мной в квартирных днях обычных и в чувствах этих неприличных терплю обоих... Да всё логично в этих пленах крови... В очах законного – я лишь одна:

Ведь я законная жена,
Хожу по комнатам одна,
Да, лишь одна,
Очаг домашний заботой согреваю
И греется он, в такт вздыхая,
Роняя часть себя и в мой ночной очаг!
Всё это так: весь мир гармония в его очах!
Какой же страх разрушить это?!...

- Ты без обеда, милый? Долго не придёшь?...

Святая ложь!...
Но я молчу!
И я лечу... лечу... лечу…
Да, я хочу...
В глазах другого побывать,
Чтоб в них свою любовь обнять,
Чтоб доказать, что очи эти хранят меня одну!...
А может быть в игру я эту не вхожу, не вижу...
Может: не пойму?!, но и ненужно мне понять,
Я не хочу трезветь и осенять
Себя прохладой утра!
Ты мне отведать дай поэзии-лапши
И тихой песнею в глаза мои скажи,
Приветливо рукою помаши…

- О, милый, ты поступаешь мудро...

...И вот я дома... вечер... утро...
Всё скрыто... смыто... всё прибрато...
В очах моих, как прежде – два.
Два мира мне одной понятных:
Направо – муж и детвора,
Налево...

- Ты уходишь?
- Да, мне уже пора.
- Ой, что на рукаве – дыра!...

...И нити мысли оторвали – куклы пали... на стулья... зал зрительный сорвался с мест... покамест...

...Сихи Атр свкочил со стула и зашагал по комнате, – хотелось разогнать мысли, – окно приблизилось, – и вся округа, дробясь на металлических клетках решётки, ввалилась в его сознание, сливаясь в единое целое.
Стук в дверь вновь рассыпал уличный вид.
- Да-да.
- Можно?
- Проходите.
Атр вернулся к столу – сел.
Девушка вошла в кабинет, скрыв дверью от целого мира приятную внешность свою, и застыла.
- Садитесь.
- Спасибо. Здравствуйте.
Молекулы запаха её туалета мгновенно смешались с атмосферой и мыслями психолога.
- Здравствуйте. Это вы сейчас звонили?
- Да.
- Значит вы, Лида Дамова – прочитал Атр.
- Да. А вы... Сихи...
- Сихи Арсенович Атр, – помог психолог.
- Спасибо, – глаза её побежали по кабинету, удовлетворяясь пустотой.
Пауза запустила руки девушки в сумку, изображая в этом пространстве копания, швыряния и суету.
- Лида, вы успокойтесь и изложите суть проблемы и беспокойств... У вас прекрасные духи... Это хороший вкус и он, именно он создаёт тот облик, с которым человек появляется в свет... Расположение собеседников – важный элемент в общении... Мне бы хотелось этого и, мне кажется, оно уже есть... Угу?...
- Да, да... конечно...
Они улыбнулись.
- Скажите, это... любовь?
- Да, – удивлённо и доверительно раскрылась вся белковая чистота красивых глаз.
- Ну, вот видите: я без вашего рассказа кое-что успел понять по вашему состоянию. Поэтому, говорите свободно всё. Здесь только мы с вами и профессиональная пустошь. Даже стен нет – у них уши, как говорится. Вы любите кого-то?
- Да.
- А он вас?
- Да.
- Вы замужем?
- Да.
- У него... отклонения?
- Нет-нет!
- Третий?
Глаза пациентки опять широко и беспомощно потянулись к специалисту.
- Но моего участия в этом никакого нет, можно сказать...
- Тогда рассказывайте, чтобы я мог понять.
Тишина разложила своё пространство логикой будущего рассказа и оживилась подкашливанием: потянулась нить воспоминаний...
- Я росла смирным ребёнком, одиноким. Мне не было скучно, – я занятие находила сама: читала, играла, думала... Затворницей была. Когда я училась уже в старших классах, то мальчика из соседнего дома стали оставлять со мной: для присмотра. Мальчик был озорной, смышлёный... Он читал со мной мои книжки, а Пушкина, так вовсе почти наизусть знал. Кто кого воспитывал?!... и кто с кем занимался?!... было не понятно. Он читал мне стихи и было очень интересно слушать...
- Чьи? – аккуратно прервал Сихи Атр.
- Александра Сергеевича... и свои.
- О чём?
- О любви... как не странно и это было очень искренне с чувством, пылко, с пониманием. Я была очень тронута его талантом – так понимать Пушкина! но когда он прочитал свои и, опять же, о любви!... Я была поражена!... И я почувствовала, что это признание его маленького сердца! Я испугалась: в его маленьких глазах я увидела всепоглощающую жажду... Это было вечером... Он принёс мне в подарок игрушку... забавную... с музыкой... с заводом... небольшая сцена, на ней три куклы, ну, прям как в балете: балеринка – вся прозрачная и, рядом с ней, с обеих сторон, Петрушка справа – весёлый в красной рубашечке, да Солдатик слева, – это если от меня смотреть, – стройный такой, в киверочке, в синем кителе, в сапожках... Завёл он её! и музыка заиграла!... Кажется, Чайковский, как в балете: куклы ожили и затанцевали!... Я обомлела вся! А он стихи начал читать и так красиво всё слилось – ну, как в театре! Стихи закончились, а я, любуясь танцем, сказала: как здорово! Это Пушкин?! Но он ответил – мои… Я взглянула на него и... и обнаружила... обнаружила, что он смотрит на меня, а не на игрушку... и тихо добавил: я лиру посвящу тебе, как Пушкин!... Танец кукол остановился и в этой тишине были только наши глаза. Не зная, что делать, я выкрутилась: говорю – он многим посвящал... а он, – а я тебе! Потом мы рассмеялись, разошлись... Игрушку я при нём никогда больше не заводила... У меня появился институт, дела. Мы стали реже видеть друг друга... Я встретила парня, он был чуть старше меня, всё закружилось от любви... Я скрывала это, чтоб не гневить родителей и поэтому о нём не знал никто и он тоже. Мы болтали с ним по телефону, он бросал письма в ящик – читал стихи, писал... Ну и настал тот час, когда мой парень, впервые, проводил меня домой и в сию же минуту, как из под земли, появился он... он по-детски оттолкнул жениха и впился в меня глазёнками, в них дрожали слёзы... и молча убежал. Мой ухажёр подумал, что это брат и не стал задерживаться – ушёл. А на следующий день из его окна во двор полетели бумажные самолётики со стихами, которые он когда-то писал для меня. Весь день! Протестовал-выбрасывал! К вечеру пришёл ко мне, попросил игрушку, завёл её и поставил на окно. Тихо произнёс: прощай, я уезжаю, но в сердце сохраняю лишь тебя одну! и ушёл... Я видела его в окне, – ветер трепал бумажные самолёты - крутились куклы и звучал Чайковский... Я тогда уже поняла, что он имеет божий дар... Его отправили учиться. Я восхищалась им, но как талантом, а не как мужчиной. Жизнь побежала дальше... с тем ухажёром мы расстались... окончила институт... да, переписка у нас с моим поэтом восстановилась – общались мы... потом вновь встретила человека, мы полюбили друг друга, он вошёл в нашу семью, и мы решили пожениться. Я всё рассказала ему об этом мальчике... показала письма, игрушку... он посмеялся и забыл. Сыграли свадьбу, вскоре родился ребёнок, потекла жизнь семейная. Письма прекратились: наверное узнал. Я обрадовалась, что объяснять не пришлось и успокоилась... но оказалось, что зря! В общем, приехал он и дуэлью бредит... объяснили: оружие нельзя хранить – посадят, тогда он всё, что угодно сделает, а жить без меня не будет... И я боюсь: он не из этого мира, а у нас скандал в семье... Муж сказал, что если тот не угомонится, то он его посадит в тюрьму... И что мне делать? Я боюсь! За этого мальчишку... боюсь, что наложит руки на себя или попадёт в камеру... А он действительно талантлив. Что же делать?...
Сихи Атр ещё крутил в голове своей игрушку и слушал метафизику кукольного танца, молчал.
- Что же делать? – тихо повторила Дамова.
Психолог остановил балет: игрушка замерла – он встал.
- Ай-да Пушкин! Ай-да... А муж где работает? – спросил Атр, глядя в окно.
- В тюрьме.
- В тюрьме?! В охране?
- Нет в администрации, офицер.
- Тогда точно – посадит, – Сихи Арсенович улыбнулся и подошёл к столу.
Лида подняла на него глаза.
- Ну, зачем вы так? Я хочу помочь ему, но не знаю как.
- Вот и вы стихами заговорили, точнее в рифму... А у вас чувства к поэту..., скажем так, не изменились?
- Нет, к сожалению...
- Почему – к сожалению?
- Тогда бы я ничего не опасалась.
- В таком случае разрушается семья.
- Ах, да! Господи, замкнутый круг какой-то.
- Значит наша задача: сохранить семью и помочь парню... помочь не сорваться в его очень сложный возрастной период... сохранить нормальную психику...
- Да, конечно, – кивнула Лида, – и жизнь сохранить. Извините, у вас сзади на рукаве дырка.
Атр промолчал и сел.
- Ну, а внешне он выглядит нормально, отклонений нет?
- Нет.
- А он, извините, не приставал?
- Нет, только поэзия и любовь в ней.
- Поэзия... Любовь...
Сихи Атр вновь задумался.
- А какие он стихи читал, когда подарил вам игрушку с куклами? Помните?
- Конечно, помню, сейчас...

Глаза!...
Огонь!...
И не спеша
Ты говоришь мне чуть дыша...
Слова любовные приятны...
Хоть в пылкой робости невнятны...
Но в глубине души понятны...

Ты не спеши...
И не туши...
Огонь!
Не тронь!
Кроши
На сердце их
Кроши...
Слова –
В глаза...

Дамова замолчала.
Сихи Арсенович ещё искал на губах Лиды рифму и переваривал услышанное.
- А вы знаете, кукольный танец сразу представился!... Всё закружилось, знаете ли... А сколько ему было тогда лет?
- Мне пятнадцать, ему восемь.
- А сейчас?
- Ему пятнадцать, наверное, шестнадцать…
- А в какой форме он выдвинул ультиматум или угрозу?
- Да обыкновенно... на словах и вот...
Она достала из сумочки лист бумаги: перед Атром на стол легли стихи.

Мне прошлое не взять с собой, –
Хоть, кажется, успех простой:
Как миг босой, чувствительный,
Но – умопомрачительно:
С собой его не взять, –
Ни ночею глухою,
Ни днём, где солнца свет, –
И душу маты кроют!
Весь сказочный балет!
Во мне покорность бури:
Швыряет ветер страсть
И не хватает пули,
Чтоб в прошлое упасть.

Сихи Арсенович несколько раз совокупился с поэзией, но она так и осталась для него рифмой.
- Может быть я что-то не понимаю... Хорошо, но не трогает...
- Но ведь это же не стихи, это записка, предупреждение! Это...
Атр вежливо остановил её.
- Хорошо, хорошо... Завтра на это же время можете его пригласить?
- Да.
- Прекрасно. Пусть стихи останутся у меня, а его пригласите ко мне по другому поводу. Скажем... по вопросу публикации стихов в сборнике... Э-э... Молодые голоса России!
- Спасибо! До свидания!
- До свидания.
Девушка пошла к выходу и взгляд Сихи Арсеновича сразу же коснулся поэзии: всё её тело бережно хранило в себе гармонию и нежной высотой звучала музыка в движении этом.
Закрылась дверь, – остались только аромат духов и мысли.
- Поэзия... Ай-да Пушкин, ай-да... сукин сын!
В голове опять завертелись куклы, пальцы забарабанили по стихам, а душа толкнула углекислоту на голосовые связки и с губ сорвалась музыка-раздумье: мысли забегали, закружились в танце марионеток, но не в личных проблемах, а так – о вечном смысле...
- Ну, Чайковский, ну-у... щелкунчик... Как же он её писал эту музыку?! Чёрт их поймёшь! Что там у них в голове?! Одному богу известно...
Танец застыл, философия сорвалась с чего-то большого и скользкого и неизбежная дорога домой – потянула, – к бытовой философии и кухонной, – в общий ряд кресел общего зрительного зала: к необходимому участию, к личному...
- Дырка, значит, на рукаве...
Руки его вскинулись вверх, тело подскочило за ними, как за нитями и Сихи Атр заскакал по кабинету, его вопли стали музыкой...
Через мгновение он устало рухнул на стул, и всё потащилось, понеслось в раздумьях: начался путь домой, к себе, в себя и только...

...Прозрачная и изящная вновь вспархнула по-балетному – ожила, своё внимание приковали к ней Капрал и Петрушка – возбудились! взволновались! А воздушно-тонкая нотка на высоких пальчиках с втянутой орешком ягодицей!... пошла... пошла... внутри её родилась понятная только ей музыка, и в этих крыльях она полетела-пошла... полетела-пропала... в себе самой, в саму себя...

...О, эти губы! – хлад под сердцем, так вызывают у меня, что голова кружится венцем, – я вся кружуся от тебя! Мой баловень хотений многих – я всю себя тебе отдам, чтоб не очаровывался в моде других красивых верных дам. Какое дивное блаженство: меня несёт под образа! Ну, что-нибудь скажи мне, слышишь!...


- Ну, сколько звать! Открой глаза! Что задницу зажала камнем? – расслабься! – Сихи Атр шлёпнул ладонью по ягодицам жены. – Что? Страхи божии?!... Да сон это! Успокойся, разволновалась!... Душно вот и снится.
- Я поняла...

...Вот драма, глупая мадама, себя конфузишь ты сама, хорошо их только два: здесь – один, а там – другой, но воняет потом этот, потому, что он живой, и законный, и родной... повернусь к нему под бок... будет тот иметь урок!... вот пупок, а там... порок!... Ой, как жарко и как душно...

- Давай жить, мой милый, дружно! – она нежно прилипла к его плечу. – Может быть как-то посмотрим на всё по-новому... Давай устроим маленький праздник? а?! Поставим свечи! Купим шампанское: мне нравится её весёлые пузырьки, они балуются на кончике носа, прыгают... а потом, как будто, это веселье переносится в глаза и искрится! и тени кругом большие-большие, и мне немножко страшно, и хочется прижаться к тебе, спрятаться от этого колдовства и услышать стук твоего сердца...
- А сколько ему лет? – сбросил Сихи.
- Что?!
- Сколько лет ему? Он моложе?!
В пуантах пальцы подломились.
- Ты о чём?!
- О ком! О ком, любезная актриса!
- Опять?! – она резко оттолкнулась от его плеча, – Нет, это ты мне расскажи о своей сучки!
- Что?! – Сихи Арсенович взорвался! – Ты лучше дыру зашей на пиджаке! Нет, на м-м... на рукаве! Нет, на м-м... на пиджаке рукава! Тьфу ты! Дура!
- Пусть сучка твоя зашивает! – заорала родная жена! – Это она расковыряла на память тебе свою дырку! Сучью...
- Дура! – супруг отвернулся.
- Сам дурак! – отвернулась супруга.
Выкипело всё – до устали, до мгновенной беспамятной тьмы!...


...Нити лопнули – страсти сорвались, куклы упали в согбенность стулячью, верёвки рухнули сверху на лица, на грудь, на живот, – в камерный угол.
Всё срезалось в миг! Небеса подарили безволие и пустоту... всем кто под чьими-то мыслями ходит...
- Ну что? – через мгновение, в тишине вызвался шёпот, – есть она?
- Электрификации нет.
Куклы быстро, с брезгливостью, сбросили с лица и тела липкие, замусоленные в чужих руках, верёвки и расслабились, открыв глаза.
- А ты смелый парень... но когда-нибудь нарвёшься, – шпоры Гусара-Мундира брякнулись на пол и противно процарапали – вытянулись. – Эх!
Во тьме просвистела обнажённая шпага!
- А мне пополам! – опять улыбнулся Петрушка, и почувствовал волю своих мышц на щёках, губах и ушах.
- Я знаю, что такое – пополам! – Гусарская шпага поднялась и юркнула остриём в ножны: металл угас в металле. – Она знает и рука моя.
- Я?! – Леди наполнила темноту своим присутствием. – Какая рука?! Фу!
- Я не о вас, Леди, я о руке, которая тверда в бою! И тем, кому всё пополам, она и помогает разойтись в разные стороны: от головы - до жопы. Ха-ха!
- Фу! Кошмар: мужской и грубый.
Дама сжала зубами шпильки и занялась волосами на голове.
Петрушка с ладоней уронил на грудь дробушку и рассыпал на пол.
- А ведь это хорошо, когда сам можешь разойтись и вновь сойтись... разойтись широко, как душа просит – пополам, и сойтись! Это по-русски!
- Я могу только пустить в расход, а сходиться уже будет одна душенька, где-нибудь там, откуда верёвки сбрасывают... Ха... на морды...
- Ну, я и сброшу...
- Ой, зачем напоминать! – вольно среагировали женские нервы, – закурить бы...
Булавки выдёргивались из её рта и впивались в волосы, создавая причёску.
- А может расстегнуть? – усы Капрала щекотнули ухо Леди.
Прыснул смех Петрушки и другое ухо обласкала улыбка дурака.
- Напополам! Осторожно, у него шпага! – скоморошья ладушка коснулась пёрышка, сжала его в кулачке и осторожно вытащила оттуда третий пальчик.
- Глупости! – пёрышко взлетело, бросив ладушек в любимую дробушку, – сегодня мне это там сделали, мысли у них поэтичные...
Тьма наполнялась волей и нетерпением: ползли собственные мысли.
Вдруг, кто-то задел верёвки-нити.
- Тихо! – оборвал Мундир.
Шорох едва заметно мелькнул в ушах троицы и не проявил себя более.
- Здесь кто-то есть, – лапоть обнял холодную рукоять на поясе.
- Я же говорила...
- Да, во сне, наверное, где-то, неосознанно. Пусть ходит, ты, главное, шпагу далеко не прячь.
- Я мышей боюсь!...
Каждый из них проник в себя, в своё безволие, испытывая собственную волю и осознание самосного бытия. Отсутствие чужих мыслей, сваливало на них, каждый раз, бесхребетное чувство, и в этом аморфном, усталом состоянии, они обнаруживали, – один за одним, – собственные позвонки или ощущение их.
- Господи, как я уже устала! И зачем мы родились?! Чтобы терпеть всё это?! Каждый день одно и то же!...
- Служба, сударыня! – грустно обронил Гусар, – служба...
- Рабство это, а не служба...
Дама, вдруг, встала!
- Ой! С чего это я!...
Начавшиеся думки оборвал Петрушка.
- Зачем эти споры?! На роду написано и всё! Вот у меня ноги всегда пахнут и хоть чё ты с ними! И не потому, что растут из... того места, на котором ты сидишь. Да. А потому, что не белой кости... Стало быть род такой – завалинка... из каципетовки...
Леди вскинула себя на высоту пуантовых пальцев и, испугавшись такой высоты, скошено приникла к стулу – хулиганка-невесомость растворила в себе её дыхание.
- Ой!...
- Что-то случилось? – Гусарские шпоры лязгнули вытяжкой.
- Да.
- Что?!
- Мышь серая напугала вас? – улыбнулся Петрушка.
- Нет, я почувствовала что-то необъяснимое и очень желанное!...
Мужчины молчали – гадали.
- Я почувствовала музыку!
- А-а! Марши! – кулаки оживились строевой отмашкой. – Оркестр! Парад! Ха-ха!...
Петрушка заткнул уши.
- Зачем столько шума?! Мы же не на площади. – Его ладони сползли с ушных перепонок. – Вот если переливы на тальяночке, и тронуть душу песней...
- Нет, я почувствовала скрипки!... Тонкие... душевные... чувствительные...
Строевой ритм застыл на взмахе.
- Так кони такие! – Мундир сорвал с головы кивер. – У них губы такие!
Шпоры Гусара впились в стул и кивер вновь опарадил голову.
Петрушка радостно бросил свои ладони в галоп – на грудь: забарабанил!
- Точно! Мчишься, в ушах ветер звенит, как музыка! Босые ноги в тёплые бока упираются! Душа поёт! Точно – кони! Точно!... губы у них такие...
Дама вскочила.
- Я о другой музыке!
Галоп из ладоней Петрушки перестал топтать грудь, – шпоры сползли по ножкам стула на пол.
- Эта музыка камерная, она в чувствах и нервах наших! Обнажённое столкновение струны и смычка! Ладов нет – звук идёт прямо из пальца!... Давайте раскрасим нашу жизнь такой музыкой?!...

- Музыкой?! Давайте! Я свистеть могу! – Мундир тоже встал, сунув пальцы в рот.
- А я на балалайке: она так же – от пальца, – Петрушка затряс кистью у живота, – из души, из сердца! О-оп!...
Балалаечник вскочил!
- Я бы показал из какого пальца твоя балалайка, – выплюнул свистковые фаланги Капрал и сплюнул.
- Нет, вы не о том!
Прозрачная юбка вспорхнула и попка капризно села на стул.
Мундир и Рубаха-косоворотка медленно опустились на прежние места.
- Нет! – Леди, удовлетворившись тишиной, подняла руки к сердцу. – Давайте камерный оркестр создадим!
В темноте мысли Дамы тонкой паутинкой потянули нити-лучики к солдату и поэту, к любителям чувственных губ.
- Представляете: у всех скрипки! и смычки вытягивают из струн нежные звуки, которые сливаются в музыку! Давайте?!
- Ну, а на чём играть, а главное, – как играть?! – поправил усы форменный музыкант.
- Да-да, главное – как?! – поддержал балалаечник, – смычком я ниразу ничего не тревожил, я всегда только пальцем...
- Я научу, – обрадовалась Дама, – я вам всё объясню! я играла в балетном театре и когда танцевала – видела, как в яме делали это музыканты. Значит так, я первая скрипка, а вам остаётся альт и виолончель. Альт чуть больше моей и упирается в плечо и подбородок, а виолончель большая скрипка, она упирается в пол железной пикой...
- Во – пика, словно шпага! Это военный инструмент, это моё! – Гусар раздел оружие и воткнул в пол.
- Тогда, вам остаётся альт, – женский пальчик проткнул темноту справа.
Петрушка вознёс левую руку и плечо выше фольклорной свистульки и навалил на них подбородок! правая рука взлетела над струнами альта! обе руки перевоплотились и застыли перед воплощением!...
- Постойте! – сдирижировала Дама. – Подождите! Пока не троньте струн! Вы ещё играть не умеете, и поэтому получится протяжно и противно! Так и обретёте ненависть к классической музыке... Сейчас я всё объясню... Играть будем так: я буду солировать, а когда нужно будет вступать кому-нибудь из вас, я скажу... допустим, – виолончель, – и!... Кто тогда вступает из вас?... Ну!... Ну-у?! Что?...
Темнота молчала.
- Ну... ну: я же вам виолончель отдала, мой солдат?!...
- Мне?!... Я слово забыл.
- Да это просто! Повторяйте! Ви-о-лон-чель.
- Стойте! – Петрушка некультурно оборвал урок, – У нас ведь все скрипки одинаковые, только размеры разные!
- Да, – подтвердила учительница.
- Тогда зачем их по-разному называть?! У него стоит на полу, то значит – половая, а у нас с вами упирается в плечо, значит – плечевая! А?!
- Во! Правильно! – воскликнул Мундир. – У меня половая! и просто, и понятно, и доступно!
Леди согласилась.
- Хорошо, музыка от этого не пострадает: она и должна быть простой, понятной и доступной: виолончель – половая скрипка, первая и альт – плечевые. Итак, начнём?! Начало должно быть торжественным, объёмным и цельным! должен звучать аккорд! Прошу всех вместе: раз и...
Разом потянулись смычки, вытягивая нервы камерной музыки – взвыли! Гармония расстройства обнажила всё своё торжество! резонансом пошатнулись где-то нервы и оживились мерзкие верёвки, и вновь чья-то воля коснулась рук и тел рожденного ансамбля, и расползлась, немея, их музыка, их воля и гимн маленькой свободы: кукольный домик мирно затих в оловянно-воздушно-соломенной мизансцене...

...Сихи Атр проснулся, сел на кровать, – усталый, разбитый: сновидений не помнил, саднило чувство какой-то дисгармонии, а в подсознании, – как начавшийся сон, – контрастировала музыка Щелкунчика, и с лёгкой руки Чайковского, Игрушка с камерным театром танцовщиков кружила свой балет вокруг него, намеренно размахивая обрывками нитей, как атрибутом свободы: по ним не испражнялась чужая воля. Сихи попытался схватить концы верёвок сжать растрепавшиеся нервы в кулак, но мысли неустанно и неуловимо порхали – раздражали.
Вдруг, из кружения игры-забавы к нему шагнула прозрачная балерина! Она остановилась рядом и замерла в ожидании нежного объятия, уста её сладко приоткрылись и!... сквозь Сихи Арсеновича Атра, сквозь всю анатомию его тела – она прошла! не коснувшись ни единого нерва! как сквозь воздух или зыбкую дымку – прошла!...
Статный офицер вскружил её платье и теперь они: летели по воздуху, по краю чувств своих для светских глаз, для общества!...
- Безумство! Как удержаться вам в руках?! Не рвите чувства и не теряйте нить! Нить разума, что позволяет жить и быть вам здесь: не отражайте худшее – мы этого не любим от кукольных – мы люди!...
А Чувства, отщипнув Чайковским нити, всё мчали круг, всё мчали танец белый!
Дробушка рядом, с красной рубашонки, упала к сапогам умело.
- Да, вы не беспокойтесь за порванную нить! Мгновение их рвёт: кого винить?! Мгновенье чудное – всех, может, соблазнить и обмануть сто крат!… Мгновение знакомо мне: я сам обманываться рад...
- Простите, господи! Вы – Пушкин?!
- О, может быть...
- Тогда скажите, как усмирить неугомонных?!...
- Но простите, – сказал поэт, – всё это бред, вот мой ответ: они сейчас в правах законных, хоть и не внемлют уз казённых, но нам известно – здесь игра и не уйти им никуда, а танец камерный, он камерный всегда! Законы жанра!...
- Но ведь она ведёт себя вульгарно?! С дуэлью нужно выйти в круг! Угомони неугомонных, друг!
И, вдруг... =
: как будто ветер буйствами в сознание его ворвался;
: замер на мгновение, как призрак и умчался;
: он рассмеялся...
- Она тогда ко мне придёт, когда весь мир угомонится, когда всё доброе ложится, а всё недоброе встаёт... Пойдёт?!
- Пойдёт...
- ...пойдёт... Кто ещё тебе зашьёт так аккуратно дырку?! Ну-к, повернись, – жена разгладила ладонями пиджак. – Ну вот, как новый.
- Да-да: ему уже пятнадцать лет, а он всё как новый. Спасибо.
- Пожалуйста. Куда пошёл? С голым пузом, без рубашки... Ты где летаешь, господи?! Проснись!...
Мимо Сихи Атра ещё несколько раз промчался круг с куклами, пока он, наконец, не сжал обрывки нитей: завод игрушки замер: перед психологом распахнулась кабинетная пустошь, столкнулись в близости рука и дверь, – ладонь и ручка.
- Точно – Пушкин...
Он вошёл в кабинет, сел за стол и уставился на лист бумаги с записью – Лида Дамова...
- Ай-да, Пушкин... Ай-да...
Стул умчал его мысли в общие ряды, зрительного зала: расположил так, как, однажды, в театре – в партере...
...таинственный свет со сцены едва касался лиц в зале: просветлённые детские лица отражали мир своего богатого воображения, в котором вершилось исполнение сценического на эмпатических чувствах, но на свой чадо-пикассовский лад.
Куклы играли позами и жестами – жили: атмосфера прятала и нити, и трости, и руки – скрывала мысль человека, которая тянулась уже от кукол, вместе с музыкой, к сердцам и душам огромного детства, – заглавной мудростью будущего взрослого мира.
Маленький Сихи сидел и съедал глазами происходящее:
...трагедия вошла в круг кукольной игры по-настоящему, –кульминация зависла коршуном, – закружилась, очертившись на острие лезвия, – и вонзилась холодом в спины маленьких зрителей между лопаток, – взволновала!...
Маленький кукольный актёр с кудряшками на голове, изловчился, и отбросил шпагу Высокого кукольного противника и остановил свою острую сталь у его сердца: мгновение осталось до исхода!...
- Остановись! – взмолилась прозрачная красавица. – Ты великодушен! Прости его: будь выше – возвысь мужскую честь! и здесь!
Шпага опустилась.
- Я послушен, – он повернулся к ней. – А главные слова в глазах твоих хочу прочесть! Всё это спесь, конечно, но пусть он извинится! Пусть на колени встанет и навсегда простится!
И он обнял её и тихо прошептал...
- И пусть тебе приснится... моя любовь к тебе!...
- Опять иль вновь, – она спросила.
- Да! Вновь или опять: любовь, любовь, любовь!... Осталось только обвенчать... И ожидать великого блаженства – тебя... читать мою загадку...
Но сжал противник подло рукоятку и, – сзади, – в спину! лезвием пронзил любовника.
- Ой, кровь?! – произнесла она и зарыдала, – моя любовь! Ты падаешь без сил?!
- Какая жалость! – изрёк сражённый, – зря я его простил: ...и он меня убил... не он, а я теперь на собственных коленях... не он ,а я с тобой прощаюсь... прощай: я не ругаюсь... и ты уже в его веленьях... Моя же кровь подарит вам любовь...
Занавес укрыл игру...
Свет ослепил маленьких зрителей и всхлипы обронились в тишине: Сихи повернулся и обнаружил сзади себя девочку. Её слёзы мальчишки подняли на смех, а будущий психолог пожалел сентиментальную зрительницу, и, вдруг, сзади получил удар – повернулся и увидел смех, языки и рожи! Опять получил удар в спину, – повернулся, – и вновь: и вновь смех, языки и рожи. Девочка побежала и смешалась с толпой, а рожи и смех затолкали Сихи в угол и бросили... стало темно... =
: обида обожгла, злость сжала кулаки и губы;
: наощупь, он тихо пробрался за кулисы и обнаружил гримёрную кукол, – актёры висели на вешалке без чувств;
: толерантно и тамасично к друг другу…
- Врёте же вы?! – возмутился Сихи на прозрачную и кудрявого! – Рядом с ним?! после всего?!... Врёте!... Я всем отомщу! Не плачь, девочка, у тебя есть настоящий друг!
Долг толкнул Атра к шпаге, – шпага продолжила его руки, и вновь! только мгновение осталось до исхода, до справедливого конца: стальное остриё испытывало жажду сердечных отношений с долговязым.
- Получите: и ты – подлец! и подлая толпа!
Ручонки-кисти толкнули рукоять!... но шпага изогнулась!...
- Вот, гадина! собака!
Нервы Сихи взбунтовались!... =
: руки швыряли энергию острию – на поражение;
: не пронзала пика-шпага;
: гнулась, извивалась в тупости своей…
Сихи психовал!…
Он рубил уже и стегал, как плетью: сёк и бил – кукла только качалась...
Маленький Атр устало отбросил оружие, стащил со стены подлого убийцу и оторвал ему голову!...
И!... =
: полетела голова в одну сторону;
: руки в другую;
: ноги с туловищем – в оркестровую яму...
- Я отомстил! Радуйтесь!
Сихи Атр оживил влюблённых, оживил Кудрявого и Прозрачную – стена опустела, – руки вытянулись перед ним, – куклы встали парой – спарились.
- Идите, дружите... живите...
Атр улыбнулся.
Пальцы разжались!...
Половые доски приблизились к кукольным головам моментально: стук разорвал тишину!...


...Стук повторился...
- Да, пожалуйста, – психолог заёрзал на стуле.
Дверь открылась, и в дверном проёме показался юнец: глаза топорщились: мир не вмещался в них – переполнял: они хватали мирское, – на вырост, – хапали!...
- Здрасьте!
- Да-да, добрый день. Проходите.
Молодой человек вошёл, и в его зрачки жадно влипла кабинетная пустошь, и отразилась, перевернувшись с ног на голову: разорванный клеткой оконный проём тянулся к столу и абрису Сихи Атра, голова которого болталась весёлой лампочкой с потолка.
- Вы ко мне по вопросу...
- Я в отношении публикации. Меня зовут Пётр Петрушкин.
Весь вид его, на обнажённом чувственном нерве, с улыбкой,
желал встречи с психиатром, а не с психологом.
- Очень приятно. Сихи Арсенович Атр. Главный редактор журнала... «Новые имена». Однако, как вы похожи с гением: Пушкин-Петрушкин... Вы не Сергеевич?
- Сергеевич.
- Да?! И вы тоже поэт?
- Поэт.
- Удивительно! Жаль.… имя другое... и не во фраке вы... А так бы – живой памятник! Как считаете, Пётр Сергеевич?
Улыбка сорвалась с губ гостя, взгляд застыл в середине всей глубины всего пространства.
- Он во фраке никогда не был! Памятник в таком виде – это кощунство, – созданный идол!... Он был очень живым человеком! И в место фрака носил красную рубаху.
Сихи Атр только теперь увидел красную сорочку с мелкой чёрной клеткой на Петрушкине.
- Ну, кое-что об этом мне известно... Какие-то детали вы лучше знаете, какие-то я... Одним словом – история, а в ней всегда загадки и вымыслы... Я полагаю, что знакомство состоялось?! Но – смотрю – вы без рукописей?
- Всё нести – это слишком много... после беседы я сделаю подборку для вас.
- Ну да, определимся: кто и что вас вдохновляет, так сказать. Чему-кому ваши посвящения?… и писали их когда-тогда?... Наверное, адресуете всё любви, как гений?
Редакторская прямота и точность смутили молодого поэта.
- Да, но не только к женщине... к Родине тоже...
Атр улыбнулся: радовался – перед ним не маска.
- Она тоже женщина. Может быть что-то почитаете? Хотя... нет. Я ознакомлюсь с рукописями... Вы любите её?
Глаза поэта вновь забегали, застывая мгновениями на Сихи Арсеновиче.
- Чудные мгновения, которые воспел Александр Сергеевич и есть самое настоящее чувство. Я испытал это и теперь храню в себе.
- Это ваша первая любовь?
- Я не знал другой. Наверное, это просто – любовь.
- А чувства ваши взаимны?
Голова респондента ранимо склонилась.
- У неё семья...
Сихи Атр улыбнулся.
- Вам не нужно так остро воспринимать ситуацию. И, вообще, оценить её по другому! – Пространство кабинета посетил психолог. – Вам надо благодарить её: страдания сформировали вас! Ведь Достоевский ещё говорил об этом.
Изумление воцарилось на лице поэта: веки столкнули брови на лоб, губы обронились в углах – вытянулись, – и всю эту тяжесть в лице потащила голова вверх – к собеседнику.
Сихи Арсенович встал и шагнул в философскую даль…
- Нужно страдать, страдать и страдать! Именно это говорил он тем, кто желал стать писателем. Всё равно, что учиться, учиться и ещё раз учиться! Так говорил Ленин. Ну, его ты уже не знаешь.
- Знаю, его недавно похоронили.
Атр отвернулся от окна, провернулся меж решёток: оттолкнулся от оконной и вцепился взглядом в мелкую, тонкую, – на красном, – и сел на подоконник.
- Да, умер давно, а похоронили недавно... Чудные мгновения... мгновения мгновенны... и только память мгновению есть жизнь, а жизнь – всего одно мгновение... Давайте так и назовём стихотворный цикл «мгновения»?! Это отражает суть поэтической мысли – как вспышка! Главное не сгореть очень быстро! Это проблема художника. Вы согласны с этим, Пётр Сергеевич?
- Не размышлял, – горячие ладони растёрли своё содержимое и сбросили тёмные закатайки на пол.
Атр вскочил! и кабинет стремительно сдвинулся в сторону окна, отодвигая и окно, и весь мир за городской пустырь – за горизонт: в кулисы, где игра! где пьяная смесь театрального рабства от чужого и собственного! – он сел за стол.
- Ты создал идеал от первых мгновений и первых чувств! Страдания рождаются от жажды! Любовь, в конечном итоге, должна быть упоительна!
- Нет! – вдруг, оборвал Пётр Сергеевич! – извините... Вы, конечно, правы, но... это ведь похоть! Мне бы хотелось, как и великий гений, через страдания и боль познать что есть божий замысел!... Во всём!... Я хочу постичь его высокую поэтическую ноту! И мне кажется, что я уже переполнен этим созвучием!...

- Но ведь он хулиган! – смял монолог поэта психолог, – рубаха-парень! И бес, и баловник, и демон! Его так называли друзья и подруги. Вы и здесь идеализируете. Он написал – мы восторгаемся! Вас опубликуем и читать станем с тем же самым желанием – восторгаться! Вот и весь божий замысел! Духовная пища! Александр Сергеевич во время жажды – писал! Я правильно ударение поставил?... Так вот, – писал, а затем утолял её: чаще всего крепостных ему любимая няня поставляла и подружку-кружку бедной юности его. Вот поэтому он это чудное мгновенье в прошлом оставляет – он помнит чудное мгновенье! А что помните вы?! Вашу пророческую игрушку, где третий лишний?! Но я думаю, что всё закономерно: она старше, а во всяком времени свои мгновения! Вот так вот, молодой человек. Но главное, нужно благодарить судьбу, за то, что она подарила вам эти мгновения, которые вы смогли описать поэтически. Это хлеб, знаете, в будущей жизни. Вот опубликуем – и заработаете – это главное, а прекрасных женщин много: откройте глаза! Открой... ведь нужен будет второй сборник стихов для публикации, третий... и так далее...
- Александр Сергеевич любил только одну Наталью! – упёрся поэт.
- Он любил и хранил семью! – парировал Сихи Атр, – это совсем другое. Это любовь с правилами, с этикетом! Здесь честь и статус: светская жизнь! А нравы?! Одни дуэлянты, другие секунданты, третьи интриганы: и ниточки дёрг-дёрг, страсти сгорают – пульки летают!... Смешно... и страшно представить...
Петрушкин почесал несуществующий бакенбард.
- А мне не смешно и не страшно. Я бы дуэли вернул.
- Зачем? Ради чего?!
- Ради любви и чести!
- Ради какой любви?! Ради той, которую раздавит быт семьи вашей?! Вы, я полагаю, без прислуги выросли?! И, наверное, в серой и ветхой «хрущёвке»?!... Вам, как поэту, важнее всего пострадать в этих условиях, так сказать, и... сформироваться... и сохранить свободу. Зачем вам замужняя?! Зачем семья?! Быт высушит все ваши чернила! А вам нужно вдохновение! Его предмет! Любой – это не важно. Важно, Чтобы цикл вашей поэзии, который мы сейчас начнём, не прервался. Как пули у виска! Мгновения, мгновения... Если он любил одну только Наталью, то почему чудные мгновения посвятил Керн?! А?! Ха-ха! Шалун! Настоящий мужик! Ха-ха! Везде успел! Когда писал?!... Кажется, правильно ударение поставил...
Поэт вскочил!
Сихи Арсенович встал.
- В общем, так: несёте подборку и начинаем цикл, но с условием... он не прервётся! Пусть они – расширяют жилплощадь, копают грядки на даче, роют погреба... Это не твоё! Тебе надо писать! У Пушкина ведь захирела усадьба-то и департамент не жаловал он, где зарплатку получал. Вот чего стоит свобода... Итак, жду вашу подборку.
Сихи Атр протянул руку, – рукав красной сорочки, в мелкую чёрную клетку, нехотя оторвался от туловища, – и: опять толерантно смешалась липкая сырость ладоней.
Пётр Сергеевич Петрушкин без фрака и бакенбард направился к двери.
- А ведь Александр Сергеевич баловал себя очень простыми вещами, без всяких изысков, как простой человек, – уже в дверях Сихи Арсенович остановил поэта. – Любил мочёные яблоки, верховую езду, стрельбу из пистолета... хулиган, озорник...
- Я знаю.
- А знаете, что он попросил перед смертью?
- Я никогда не испытывал желания изучать этот пушкинский день.
Петрушкин перешагнул через порог.
- Он попросил морошку... мороженную морошку...
- Нет! Такого дня нет! Он жив...
Дверь закрылась.
Атр сел, затем вскочил через мгновение, и столкнулся с оконным светом, провожая взглядом красную рубаху: издали мелкая клетка иссякла и сорочка свободно трепалась в ветру, и только крупная решётка оконного проёма делила-пеленала взгляд психолога на клетки-квадраты.
- Ай-да, Пуш... Петруш... играет, сукин сын... играет...
Стук в двери оборвал мысли психолога, он вернулся за стол.
- Да.
- Разрешите? – энергично распахнулась дверь.
- Проходите.
Хаотичные выверты молекул кабинетной пустоши на миг застыли: кристаллы казарменной выправки растолкали их плечами-погонами, употребив строгость и вытяжку, но в следующее мгновение молекулярный хаос возмущённо усилился, сохраняя свободу.
Мундир швырнул усы по пространству и упёрся в оконную решётку.
- Здравия желаю!
- Здравствуйте.
Его рука указательно повисла в клетчатом виде на улицу.
- Однако! Приятно видеть коллегу! – глаз солдата прицелился в Атра сквозь сплетённую из собственных пальцев решётку.
Сихи удивлённо рассмотрел обе решётки-клетки и, из этих пальцев, железо в кабинетном окне тут же наполнилось определённой метафорой.
- Мы не коллеги... это первый этаж...
Воин рассмеялся.
- Извините, понял: ваша для внешнего, а наша для внутреннего!
Атр поддержал смех.
Пальцы посетителя вновь связали клетку и, приложив к ней око, соблюстили ироническую выдержку и фокус, и протянули нехитрое сооружение к лицу первоэтажника.
- Внутренний, внешний... внутренний, внешний... вот и вся разница. Ха-ха!
- С вашей-то стороны всегда лучше, а?! Садитесь, пожалуйста. Сихи Арсенович Атр, психолог, – представился хозяин кабинета.
- Капраилл Мундиргус, муж Лидии.
- Очень приятно, я догадался уже по... этим..., – Сихи перекрестил указательно-средние пары пальцев.
Смех склонился к угасанию: спрятался в улыбки, – улыбки застыли в морщинках, – а кожа сохранила отпечатки масок.
- У меня, извините, много времени нет – служба. Лидия вам всё объяснила, и поэтому позвольте сразу перейти к сути.
- Да, конечно, я посвящён в ваши проблемы. Он только что ушёл... и я вам скажу...
- Я видел. Позвольте лучше мне сказать... Благодаря Лидии я здесь, иначе бы всё было иначе! Прошу вас: уймите его! А то я устрою ему... Во глубине сибирских руд!... Я серьёзно! Теперь оскорбления не намерен.
- Капраилл, не горячитесь... Я понимаю вас, но... ведь он ещё максималист мальчишка. И, видимо, талантлив. Зачем ломать судьбу?! Может быть попытаться его понять?
- Понять?! – Мундир вскочил и начал раскладывать шагами тусовку эмоций. – Мне эти понятия вот где сидят! Всё по неписаным понятиям. Понять... пожалеть... простить... три «пэ»... но есть и другие три – проследить, поймать, посадить! Там им и место! Не хочешь жить нормально?! Ступай в казённый дом и живи под оком государства! Там быстро какой-нибудь талант обнаружат и место определят. Там всё общество, – как на ладони, – во всех необходимых функциях: смотреть противно!
- Но всё-таки смотрите?
- Служба.
Капраилл сел.
- Как же быть?
Сихи измерил глазами пустошь рабочего дня.
- А что: правда, кабинет на камеру похож?
- Нет.
- Почему?
- Там атмосфера другая.
- Другие люди что ли?
- Становятся другими. Многих ломает тюрьма: и плохих и хороших.
- И талантливых, – добавил Сихи.
- Бывает, к сожалению, но если вы хлопочите за этого ненормального, то... мне трудно сдержаться!
- Поэтам свойственны отклонения, а представьте каково ему будет там?!
- А кто поэт?! Этот стихоплёт Петрушкин?! Да вы что?! Вы смеётесь?! Однако, зря я тут с вами!... зря... у меня чувство на потенциальных клиентов. А там уж я добр с ними. Они кумом меня зовут: родственники, значит. И мы понимаем друг друга. Но в тоже время, в рамках этих понятий, я знаю: такие гении сказок для детей не напишут, сказочники совсем другие... их воспитывают иначе.
- Но примеры в истории: сколько великих людей и тюрьму, и суму испытали...
- Это случайности.
- А сейчас случайностей нет?
- Есть, конечно, но таких светлых величин, как, допустим, Пушкин, таких нет. Да что и сравнивать: сейчас ни ссылки, ни каторги, одна только тюрьма и та без высшей меры! Смешно! Быть такого сейчас не может! Ну представьте: Пушкин в своём интеллигентном и строгом фраке, вдруг, среди всей этой грязи и понятий?!... А?!
Атр улыбнулся.
- Он фраки не носил.
Мундиргус рассмеялся.
- Ну, – конечно! Скажите, что он был глуп и непослушен.
- Да, он был хулиганом, а глуп был во всех точных науках, особенно в математике. Он никогда не стриг ногти и волосы, девок трахал направо и налево, носил железную палку. Холодное оружие, заметьте, а пистолетом баловался часами, – то в стену – утром с кровати, то в крышку погреба! К тому же ужасный картёжник! Ну, как вам? Такого примите в свой камерный театр?
- У вас прекрасное воображение! Такое чувство, что мы коллеги! Не случайно я подумал об этом! Такого точно примем, такой, конечно, наш! Ха-ха! Ну, да бог с ними, с поэтами... А как же мы с нашей проблемой, психолог?
- Но ведь я сразу сказать хотел, вы перебили.
- Извините.
- Ничего: пообщались не плохо...
Сихи Атр смял лист бумаги с именем жены кума-тюремщика.
- Я с ним обстоятельно поговорил... и мы договорились... мы договорились... он всё понял... всё будет хорошо.
- Благодарен премного! Как камень с сердца! Мне тоже жаль его и Лидия страдает... Рад был познакомиться!
- А вы не могли бы игрушку принести – посмотреть...
- Ту, что он подарил?
- Да.
- Конечно. Я её из дома вынесу, а солдатик принесёт. Смотрите на здоровье.
Мундир встал – встал и гражданский: руки сжались – распрощались.
- Я, как-нибудь, зайду, – остановился в дверях служивый внутреннему долгу, – зайду, и посидим, пофилософствуем... интересно с тобой...
Дверь закрылась.
Руки сдавили несколько раз скомканный лист бумаги и швырнули в корзину. Пальцы протанцевали по столешнице – задумались: бумажный чистый лист вновь улёгся перед психологом...

...Прозрачные нити-мысли заметались в квадрате белого листа бумаги и, пленно потянули руки ощупывать углы замкнутого пространства. Руки шарили этот объём – бранились-спорили:
- Что же это вы? – Рука бросила на чистый лист буквы. – Уже ли так чёрно всё? Ну, право!... Вы вспомните... Ведь люди куклы: мыслями живут, а за ниточки руками дёргают. Руками...
Другая Рука растёрла пальцы и погрузилась в ностальгию.
- Я вас любил, – чернила положили слова из Руки на бумагу, – Любовь...
Рука зависла.
- Ещё!... Вспоминайте! – подтолкнула другая.
- Я вас любил, Любовь, быть может... Да, быть может, я её любил...
- Ещё! Ещё! Ещё! Может не Любовь, а Люба или Любонька?! Может так теплее, и тогда хоть что-нибудь ещё вспомнится?!
Собеседница сжалась в кулак.
- Вот! Хорошо! – продолжила первая, – Хорошо бы из Кулака нити-мысли пустить! Не разжимай! Тяни! Тяни с тем чувством и крепким почерком, размашисто! Ну!
Рука натянула все сухожилия и легла на бумагу!
- Я вас любил! Любовь, ещё быть может!... я за любовь и постою!... тут... постою...
Рука отбросила чернила!
Другая Рука подобрала.
- Постою на краю – это уже о другом и другой гений! Да, ты не поэт... не поэт...
Прозаическая Рука вырвала чернила.
- А я в поступках как поэт! В дуэль могу! С врагом сразиться, и за честь разбиться! В театре видела!
- О, да! – первая Рука почувствовала тоже нить эмоций. – Она такая вся прозрачная, воздушная, изящная Любовь моя! А тут, вдруг, он! И я, тут, шпагу вынимаю! И!...
- Какая шпага! – ручная проза схватила пригоршню глины. – Не отрывайся от земли! Ваять надо реальность. Куда со шпагой ты сейчас?!... Ну, никуда!... В автобусе?! Не развернуться. В метро?! Такое же. Нет, с ней сейчас везде так, а на кухне, вообще, всё исцарапаешь, иль по стеклу железом! Фу, противно...
- Но как же дуэлить тогда?!
- Как?! Да очень просто! Сидим ладком, на кухоньке втроём, и кухонным ножом я убиваю! И рюмку чаю подаю любимой, и мы пьём! Но уже вдвоём! Так больше...
Первая Рука потянулась к лобовому месту, чтоб почесать и, не найдя залысины, вернулась.
- Да ты – поэт!
- Да - нет!
- Поэт!
- Ну, – нет!
Руки вырвались из белого квадрата и легли на стол по разные стороны.
Чернила замерли...
Сегодняшний день вновь промчался по кабинету за острыми гранями белого листа, как кукольная игрушка: Дама, Петрушка и Капрал...
Первая Рука вновь пробудила чернила и тихонько втянула сегодняшний день на пространство папируса, в объём возникшего спора.
- Что делать с этим мальчиком-поэтом?
- Что делать? Ничего.
- Но он же смертью угрожал и требовал дуэль?!
- Играл... сопляк... юнец-дурак. Пройдёт, будем надеяться.
- Но ведь и чувства, и стихи шли от него, как искренность, в них не было игры!
- Была! Кому ты веришь?!
- А если он погибнет будто Пушкин?!
- Погибнет?! Бред! Ну, а как Пушкин сейчас не умирают!
- А если не в дуэли, по-другому?!
- Хоть как!
- Да что же: все бессмертны?! Ха-ха!
- Я говорю – как Пушкин! Там ранка-то была... ну, на полмесяца режим постельный... если не лечить пиявками и не кормить морошкой. И всё! Теперь же проще – ляжешь на недельку, а следователь уж ходит у постельки: томит расспросами дуэльки, морит!... а дальше срок и Колыма... и нету Пушки... на! На! На! Нету!...
- Есть!
- Нету!
- Есть!
- Нету!
- Есть!
И сжались сухожилия, и Кулак сжал спор, и полетели клочья бумажного листа!...


- То есть!... Сейчас нету! – Сихи собрал кусочки исписанного листа бумаги и бросил в корзину.
Он встал и пошёл со своими размышлениями в глубь себя, к сердцу – куда и метит дуэлянт.
Маленьким язычком он начал извлекать гортанные звуки Щелкунчика: в голове всё оглушительно выло и действительно щёлкало, но слышал это он только сам.
- Наверное, так Чайковский и навывал музыку, поэтому и назвал «Щелкунчик», а потом уже и орехи появились! Ха!
Сихи Атр тронул своей музыкой нити-мысли и они открыли перед ним Атр-Чайковский мир...

...Сольно-плечевая скрипка вознесла свои краски звуков до бисерных россыпей и даже слабые мышцы гортанного язычка напряглись струнками и!... и прозрачный и нежный образ взлетел на пуантах под облака, юбчонка вскинулась там же у ножек и попочки белым облачком, и она пошла, – как нимфузория в туфельках работы англицкой, Левшою окованная, – пошла!...
Плечевой альт и половая скрипка – оторопели: в миг возбудились до нужного чувства и пошли следом в припляс в своих партиях! В своих!
Плечевой: косоворотку распряг, и из-за всех тактов-то, истребив гортанную сильную, – п-п-ш-шёл! Руки в ширь, ладони к нежной и прозрачной, да дальше к сердцу своему сердешному! К сердцу!...
И плечевая тоже игру чувствует – заигрывает!
Тут и обнаружил половой свою партию: шпоры бряцнули, усы выгнулись! Рукоять в пальцах сжалася! И только сильную ноту бьёт, только сильную ноту щупает! Подскочил к тонким линиям, что солировать в душе начали и фату, как юбчонку-облачко, белоснежную надел на голову юной девушке обвенчанием!
Ох, какая картина вспыхнула!
Плечевая всю сольность партии сольной вытряхнула и порхает теперь в стороночке.
Плечевой разбросал ручонки-то, да к ладошкам прижал все пальчички, и понёс от плеча родимую всю кулачную удаль русскую! Так летела вся сила глупая, по равнинам, лесам и реченькам, облетая Россию-матушку, к Петербургу, к сыну Отечества!
Половой же прикинул мыслию, что не сдюжит он силу вольную и присел, как в штаны накладывают, и достал быстро шпагу вострую!
Не вложилося сила крепкая, не упёрлась на долю сильную, полетела в другую сторону, всю Россию обнять захотелося, но теперь пролетела над Южною её частью, а не над Северной.
Сильной долею шпага вострая в миг вонзилась, и в миг оставила те альтовые две секундочки, чтоб успеть прижать чёрну реченьку, чтоб не чувствовать как в груди печёт, чтоб сказать успеть: я вас любил... любовь ещё...

- Я вас любил... любовь..., – проронил Сихи Атр.
- Ещё? – вдруг, вонзился в его сознание коньячный запах.
Атр увидел сияющее лицо бармена.
- Ещё, – согласился Сихи, чувствуя тяжёлое опьянение.
- Сколько? – улыбка не меркла.
Бокал вновь согрела ладонь.
- Я где?
- В Лукоморье.
Народ и дым смешались до сказочного пространства.
-Да-а, дым кругом... пойдёшь направо песнь заводишь налево... о...
С левой стороны на него во всю свою ширину смотрели глаза!...
- О, здрасьте, русалка на ветвях...
- Привет.
- Коньяк?
- Можно, а лучше вискарик.
- Закажи сама.
Сихи ещё раз осмотрел неведомые тропы Лукоморья, и ничего интересного на них не обнаружил: всё лучшее было рядом.
- Сюда посмотришь – здесь хорошие люди, – Атр повернулся к барменовскому блеску и затем в противоположную сторону – влево.
- Сюда посмотришь – здесь хорошие люди.
Музыка оглушала дерьмом.
- Я вас любил ещё...
- Нет, – ответили глаза.
- Я не тебе, я так... пою! А, вообще, я вас бы полюбил и не быть может... За что пьём?
- За нашу встречу, – поманили томные очи.
- Брудыр-р-рша-аф-ф-фт!
Алкоголь объединил на мгновения губы.
- Как зовут?
- Наташка.
- Может быть, ты ещё и Гончарова?
- Нет.
- Слава богу, а то мне эти дуэли... будь они... Как надоела пошлятина музыкальная. Ухи вянут! Ты, Наташка, какую музыку любишь?
- Не знаю, но только не эту.
- Молодец! А знаешь, что Наташке Пушкин не написал ничего? Он порывы писал! Порыву!... Или порву? Порву тебя, как мойву! Хочешь?!
Она рассмеялась.
- А ты, какую музыку любишь?
- Но только не такую! Эти песни как сорняк, губят всё! А самые слезливые именно о сорняках и поют!
- О, сорняках?!
- Да, о сорняках! Наверное, только в нашей стране стихи и музыку посвящают осоке, полыни, тополям... а тополя, вообще, изверги: весной падающие липкие почки, а летом – пух! Как можно об этом петь?!
Глаза вновь рассмеялись, и её бокал с виски протянулся к бокалу с коньяком: жидкости взболтались и коснулись разума собеседников огнём любви.
- Я не знаю, как можно об этом петь, но танцевать, я надеюсь, можно? – спросили Наташкины глаза.
- Можно! И петь, и танцевать! Насрать! – Сихи схватил бокал, допил залпом и потащил за собой женскую тёплую ладонь, в круг танца, в круг объятия, в круг её глаз.
Они обнялись, и Сихи почувствовал вкус её парфюма, и утонул в танце.
Атр начал тихонько и аккуратно сбрасывать с самых губ своих тёплые слова, смешанные с дыханием, в самое ушко партнёрши.
- Представь, давным-давно, когда я был маленький, мне подарили игрушку... Красивую, прозрачную, с куколками танцующими танго... Она была такая же красивая, как ты... такая ма-аленькая балеринка... И партнёры были...
- Танго на троих, что ли? – рассмеялась она.
- Да: один простой, другой военный.
- Ничего себе: детская игрушка!
- Чшш! Представила?! – Сихи поцеловал её в ушко.
- Да, – обожгла она своим дыханием Атра до самых карманов его брюк.
- Вот теперь закрой глаза и смотри на наш танец... наслаждайся им...
Сихи Атр тоже закрыл глаза, глубоко втянув в себя аромат незнакомки...

...нити тронули руки: натянулись струны и скрипки растащили всю душеньку до горизонтов, во всю ширину, – настежь...
Сихи был сзади танцующей троицы, за их стульями, за их спинами.
Прозрачный бантик вскочил на пуанты и затанцевал-полетел на авансцену, мелькая попкой из-под порхающей от взмахов ножек юбки-пачки, раскрываясь во всей своей красоте.
Светло-кучерявый первым не сдержал своих чувств и вскочил вслед за красоткой, помчался! Сценарий выдал им жаркие объятия и сладкие поцелуи, пылкую любовь и страстный танец. Они закружились в кукольном счастье игры.
Возмущённый усач-сапогач, вдруг, вскочил и пришпорил себя, и накинул фату на бантик прозрачный!
Сихи не выдержал и ворвался в круг, и выхватил шпагу из ножен оловянного! Сгрёб красавицу в бездыханные объятия и начал рубить шпагой, рубить в клочья! Рубить всех! Рубить до одного! всех и всё! всех и всё!
Его пронзил миг блаженства!...
Он увидел... глаза!...
Они были над ним, сверху, с ласковым и мокрым ртом...
Дыхания не хватало, – во рту пересохло.
Их тела были близкими и влажными: он был в ней.
- Балерина..., – промямлил Сихи, – мне хорошо и плохо... сдохнуть бы...
- Я попить дам.
Прозрачная осветила бледной попкой полумрак и через мгновение он жадно глотал напиток. Голову затуманило новой волной старого хмеля.
- Я вас любил... любовь... ещё...
- Ещё? – спросили сладкие объятия.
- Угу.
- Как?
- Губками...
Глаза пропали, утонув в ночи, а мокрые уста обронили язычок, и потянули влажный след свой к чувственному месту...
Свет оборвался, и шпага опять оказалась в его руках и он в капральском мундире, как в кукольном театре, там – в зале, где плакала девочка, теперь дрался с толпой мальчишек, которая желала обидеть её – защищал, прижав к себе незнакомку...
Он вновь почувствовал блаженство близости, и всё пропало...
- Я вас любил, – прошептал он, но было тихо.
Атр с трудом открыл глаза и не обнаружил Прозрачной.
- Я вас любил! – пропел громко Сихи.
- Слышу, слышу. Сейчас, ты оденься пока.
Сихи Атр не задумываясь оделся.
Вошла она, такая милая и домашняя.
- Тебе пора, ко мне уже пришли.
Охмелевший любовник ничего не понял, но повернулся к двери и прошептал.
- Я вас любил... любовь ещё... быть может?...
- Может, конечно, может... Вот телефон, – прошептала она в
самое ухо и сунула ему в руки записку. – Иди, пожалуйста.
Атр вышел во тьму улицы и не сориентировался – упал. С трудом встал. Отряхнулся.
- Я вас любил... любовь! Любил... Ха!
- Ещё! – вдруг, раздался голос из тьмы.
- Ещё... быть может и ещё в душе моей, – ответил пьяный бред.
- Ещё плати, сука!
Перед Атром выросли двое.
- За что?!
- За любовь и поэзию. Ты что совсем пьяный что ли?!...
- Какую любовь?
- Всякую. Дураком не прикидывайся: всю ночь провёл, а в карманах твоих оказалось только на час-полтора.
- Но ведь нет ничего больше.
- Часы снимай.
- Нет. Ребят, это подарок... Ой! Ух!
Удары были короткими: профессиональными.
Сихи Атр почувствовал вкус крови и обронил реальность куда-то вниз...

...с грохотом верёвки-нити плюхнулись вниз, подкошенные актёры бесчувственно сгрузились в стулья, а головы опрокинулись, как всегда, на их спинки, и сальным хвостом улеглись на лица тамасичные нервы.
Всё стихло.
Петрушка брезгливо смахнул с лица кишку, и открыл глаза, и поднял голову.
- Ой! – зрачки его тут же захлопнулись, и он замер от напряжения. – Свет-то, братцы, горит!
- Что?! – Капрал осёкся, усердно удерживая верёвку лицом. – Нарвался?!...
- Какая жалость... а я так хотела на скрипках поиграть, покурить и помыслить..., – Леди не выдержала, не удержалась: повернула тихонечко затылком по спинке стула в правую сторону личико и свалила с него засаленную чужими руками и мыслями гадость, заплакала и открыла глаза!
Она открыла глаза и увидела Петрушку!
И он смотрел на неё, подняв голову, и улыбался.
- Рыжий-кучерявый, ты не боишься?
- Устал, – выдохнул он, любуясь ею.
- А какой там свет? Разноцветный?...
- Да.
- Это рампа...
Капрал всё ещё держал кусок верёвки на лице и слушал.
- Вы что, глаза открыли?!
Счастливые слёзы Девы молча капли на освещённую сцену.
Петрушка жадно любовался женской красотой.
- Вы что, глаза открыли?!
Сопли мило хлюпнули, не скрывая счастья.
- Да.
- Сейчас же закройте! – зашипел Мундир.
Петрушка вскочил, едва коснулся губ Леди поцелуем, дотянулся рукой до Гусарского лица, столкнул верёвку и быстро сел на своё место.
- Кто это?!
- Я, – ответил Петрушка.
- Ты?!
- Да, у меня руки длинные.
- Опять шутишь? Зачем судьбу гневить! Жизнь большая, зачем же своевольничать?! Есть Устав, есть Закон!
- А я устал! То как дурак подневольный в чужих мыслях мотаешься, чьи-то образы раскрываешь! То, вдруг, совершенно безвольный, до хамства, грубостей и пошлостей, а потом всё с начала.
- Правильно всё! – Леди-Дама вытерла слёзы. – Надоело, как лошадь на свадьбе: голова в цветах, а жопа в мыле! Хватит.
Капрал украдкой и нерешительно расстегнул верхнюю пуговицу, но глаза не открыл.
- Так как?! Совсем без чужих мыслей?!
- Да пусть всё будет так же! – сказал Петрушка. – Но нам надо и свои поиметь и суметь овладеть ими.
- Правильно! Я когда музыку вам предложила, то взлетела аж под неё, а мысли так и зароились, так и зароились!...
- Ну, если таким образом, то оно можно – в часы досуга, – согласился Мундир.
- А я семью хочу, – обронила Дама.
- Правильно! Это ячейка государства, – подхватил Гусар, – я бы тоже с вами хотел, как у Сихи Атра... семья... семьянин... это хорошая традиция...
- У него не семья... У них волокита, – улыбнулся Петрушка, и бросил ладони вдоль рукавов косоворотки. – А давайте, одним разом! С маху! раскроем в позах свои характеры! И под скрипочки, от самого сердца...
- И от пальчика! – вставила Дама.
- Да, и от сердца, и от пальца! Раскрутим жизнь свою в кругу страстей и насладимся этим?!
- Давайте! – задохнулась от восторга Леди.
- Ладно, давайте, коли уж досуга час! – почесал усы Мундир.
- И! – скомандовал Петрушка, – Р-р-раз-с-с!...
В одно мгновение сочный свет столкнулся с яркой мизансценой, где балерина в центре, а по краям влюблённые мужчины! И свет погас!... вдруг...

...И снова в темноту вонзился свет, но в узком коридоре над головою Сихи.
- Я вас любил! Любовь ещё быть может! Любовь, Люба, слышишь?!
Он упал.
Выскочила жена в сорочке.
- Ты где таскаешься, ты где... О, боже! Избили, господи...
- Мне плохо, Люба...
В одно мгновение слетели шмотки с бесчувственного тела. Жена творила чудеса: и вывернула мужа в тазик, и умыла, и уложила, и ранки обожгла...
- Живой хоть, господи...
- Я вас любил... Любовь...
- Ещё? – и Люба тазик предложила.
- Быть может, – склонился Атр на слабеньких руках над тарой.
- Ну, что ж напился так... ну, мой родной, хороший...
Он открыл глаза, икнул торжественно-открыто, и утонул в подушке, и уснул.
- Я вас лю... бю-у-у...
И всё сомкнулось в нём: пропало и погасло...

...Тьму тронула струна от пальца – тихо... нежно... и вырвала фонтан огней и звуков! И разорвала тьму, и обнажила яркое начало действа: Петрушка раззявил рукава косоворотки, раскинул руки в доброте, застенчиво косясь на балерину, с другой же стороны от юной Леди Капрал подтянутый сидел, усами острыми, как шпага, шевелил и всё глядел – туда же – в центр! А там! Там Леди-Дама звёздочкой сияла, и бантиком качала, и глазками моргала, и ожидала такт...
Пружина мелодии вырвалась из плена вступительной части и звуки симфонической музыки тонкими росточками проросли в лучах света, увлекая прозрачное чудо под хрустальным бантиком к самому небу, сплетаясь с ними в один нежный бутон: стройные ножки цветка тянулись из высоких пуантов к лепесткам юбчонки-пачки, и они, как прозрачные крылья порхали над скрытой под ними красотой и наслаждали. Её чувственные руки были продолжением мыслей и глаз, которые так и подчёркивали, так и подчёркивали страстные грани расцветающей женщины.
Щелкунчик клацнул внутри каждого персонажа окружающей её мизансцены, и первым вскочил раскосовороченный руками настежь Петрушка! Глаза и рот у него были такими же как руки – распахнутыми, раскрытыми от чувств и удивления: попочка с лепесточками юбки так и завертелись у него в глазах – замелькала!
Леди искупалась в его ухаживаниях и заигрываниях, кокетничая и завлекая! Рыжие кудряшки щекотнули ей шею, она вспорхнула, и нечаянный ветерок приподнял все лепесточки над попкой и!... О, она обнажилась! Петрушка упал на колено и вынул сердце своё для неё!
Лязгнули шпоры! и вскочил Капрал! Вскочил, – будто вытянулся от злобы и ревности, от наслажденья и страсти! В глазах пьяный угар: любовь и ненависть! Весь живот оловяннился грудью: вжался, втиснулся под ремень! Сердце билось пульсом в пальцах, сжавших накрепко рукоять острой шпаги! Мундир скрипнул ремнями и кинулся в полонез и мазурку свою! Усы были острыми, как шпага, а глаза широкими, как усы, в которых завертел блаженный цветок своей юбчонкой, замелькал буйством хмеля.
Мазурчатый полонез заманил Даму в круг светского танца и укрыл её голову лепестками фаты, и уронил на пол колено солдата, а руки сомкнулись на оловянной груди! Честь Мундира попросила руки: и упало-сорвалось Петрушкино сердце!
Но Петрушка с пуантов цветочек сорвал и вознёс лебединым пёрышком к самому солнцу и рыжим кудрям, и закрыл всей широкою грудью маленький бутон обожания и любви! затем кулачищи расправил!... и размах от плеча полетел – и: у ног Мундира упала белая фата, как перчатка! И косоворотка-доброта раз-зявистыми руками, широко и нараспашку – ударила! Полетела рука за кудыкину гору, не задев ни усов, ни глаз: пригнулся воин-удалец тренированный подлец, и Петрушка промахнулся, но уже не повернулся – шпага вострая прожгла его прямо в спину, прямо в сердце!
Он упал!
Ужас застыл на лице Леди-Дамы, она пошатнулась, попятилась! и села... на стул, и медленно, на всякий случай, романтический дух и темперамент танца изгнала из собственной психофизики, приняв немую кукольную позу важной светской дамы.
Капрал подхватил брошенную фату и надел на женскую головку, в лице которой уже была восковая отрешённость от всех событий, и слился с этим портретом, усаживаясь рядом: и отрекаясь, и устраняясь... слился!
Воск медленно сжал маски в обеих сторонах: естественный – в лице остывшего – убитого, а кукольный – живой и маскарадный – на актёрских лицах...
Вдруг, воск не выдержал цементных изваяний: расплавил образы! Дама и Капрал рассмеялись, радуясь прекрасной игре, и бросились к актёру-трупу, чтоб поделиться радостью!
Они склонились к предмету воплощения игры: к трагическому образу, к партнёру, но...
Петрушка был безмолвен!
Живые обмерли – им стало дурно: тут же ожил воск той маски, которую они сняли, чтобы ожить – чтобы порадоваться...
Попятились они, попятились – назад, на стулья, – в портрет: в ту хату, что всегда бывает с краю! И воск уж остывал на всём пути! на всём пути к портрету равнодушия!... Воск сдерживал шаги! и двигаться: мешал уйти, и позабыть ответственность в укрытьи!
Портреты сели!
И стулья проскрипели!
И… =
: неожиданно!...;
: о, чудо!...;
: естественный в Петрушке воск стал кукольным!...;
: живым!...;
: актёрское перевоплощение!...
Он распахнул рукава в ширину-доброту! Рыжик-пыжик поднял над Землёй руки-взмахи! Разогнал-распугал долгую актёрскую паузу – открылся!
Партнёры-актёры молчали.
Петрушка вскочил! и помчался к портрету! к партнёрам-актёрам!
Встал перед ними, перед родными! Дробушку с руки перебросил на грудь! И ничуть: без признаков жизни партнёры-друзья...
Петрушка не понял и плечи поднял, опешил и к стулу пошёл и упал на прежнее место, на собственный зад и руки раз-зявились в портрете родном, в недоумении будто бы он!...
Но получился прекрасный портрет, тот, из которого начался свет! Тот – изначальный и он же финальный! Тот, из которого вышли они...
Реостаты сбросили в рампы всю электрификацию!
Зал взорвался! Рукоплескания обнаружили ритм и собрались в волну!...


...Сихи почувствовал себя на месте сражённого Петрушки, но веки поднять не смог и поэтому глазные яблоки вздулись, расширились, раздвинув кожу лица, отчего на лбу выгнулись брови, а на щёки наплыли мешки, и в этом напряжении обнажилось внутреннее зрение: слева направо, на ступенях мизансценическим застывшим рядком, сидели… =
: Петрушка с раскрытыми от удовольствия глазами, руками и ртом;
: Леди-Дева со сжатыми ножками на острых пуантах, большими глазами и бантом, да руками в первой позиции;
: Капрал в мундире со шпагой, усами, да в кивере…
Зал продолжал рукоплескать, куклы оставались куклами, а Сихи Арсенович Атр почему-то тихонько просил морошки, просил из чьи-то рук... просил безадресно, желание высказывал...


А руки потянулись где-то...
Там...
внутри его!
не здесь! –
без света!...
Коснулись струн высокого сонета...
Но получилось на манер куплета
Бездарно и нелепо...

Мне прошлое не взять с собой...

Кто-то из зрительного зала толкнул его в спину, в самую Петрушкину рану.
- На, морошки попей, – прожгло его вместе с болью!...
Сихи открыл глаза...
Перед ним стояла жена с кружкой сока морошки.
Атр залпом выпил желанную жидкость.
- А почему – морошка?
- Сам просил.
- Да?!... Спасибо, Люба, я опаздываю... на работу... срочно... всё... Мне прошлое не взять с собой...
- Что? – спросила жена.
- Ничего, стихи такие... прости... убежал...
Ни пути на работу, ни дороги туда – ничего не было: воск коснулся не только кукольного домика, но и хозяина самого: бессилие, безучастие, равнодушие и расстройство всего и во всём, утопили в глазах отрешённость.
Дверь в кабинет открылась, – на пол упала бумажка – записка.
Поднял – вошёл – бросил на стол – сел.
- Мне прошлое не взять с собой...
Раздался звонок.
Атр взял трубку.
- Да.
- Сихи Арсенович?
- Да.
- Это Лида Дамова.
- Да.
- Сихи Арсенович, Пётр разбился!...
- Как?!
- Из окна!
- Когда?
- Ночью.
- О, чёрт... кто бы мог подумать... где он?
- В реанимации.
- Живой?!
- Да. Состояние тяжёлое. Я сейчас туда.
- Лида, потом перезвони?
- Хорошо.
В голову ударили гудки, он погасил их на аппарате и встал. Шкаф сам протянулся к нему: Атр налил водки и залпом выпил.
Роса испарины вонзилась холодным жаром в Сихины поры: кожа вздохнула – яснее открылись глаза.
- Мне прошлое не взять с собой... Ай-да, Пушкин, ай-да, сукин сын... поэт хренов...
Сихи Арсенович сел за стол, развернул записку...

Мне прошлое не взять с собой...
Хоть, кажется, успех простой:
Как миг босой – чувствительный, –
Но умопомрачительно, –
С собой его не взять:
Ни ночею глухою
Ни днём, где солнца свет:
И душу маты кроют
В пять этажей сонет
Во мне покорность бури:
Швыряет ветер страсть
И не хватает пули
Чтоб в прошлое упасть...

- Опять... вторая...
В двери постучали.
- Да.
- Разрешите, – показался солдат, – вам просили передать.
Сапоги тяжело отпечатали путь к столу, и из сумки показалась игрушка с куклами. Стол служащего повеселел.
- Спасибо.
- Пожалуйста... извините, пора.
Мундир вышел.
Сихи Арсенович сблизился с куклами: они с готовностью обступили.
Раздался звонок.
Атр поднял трубку.
- Слушаю.
- Сихи Арсенович, всё обошлось... я была у него... врачи говорят – состояние нормальное... он попросил морошки – поправка пошла...
- Что попросил?
- Морошки, я ему сок дала, он не много попил.
- Морошки...
- Да.
- Морошки... из ложки...
- Нет, из бинтика, ну, из марли… Я позвоню... потом...
Гудки родились и растаяли.
Сихи медленно сложил из записки бумажный самолётик и запустил его в пустошь кабинета. Птица со стихами наполнила крылья пространством и, описав круг, ворвалась в железную клетку окна, – вонзилась в стеклянную стену и упала на пол.
- Морошка из ложки... точно – поэт... так и я её пил... морошку... из кружки... зачем...
Куклы вновь приблизились к Атру, он аккуратно тронул завод детской забавы, и ожила вокруг него страсть, – кукольная, но живая: Щелкунчик волновал, а Сихи Арсенович плакал...
- Мне прошлое не взять с собой...

Звучал Чайковский: в несложном механизме игрушки и на слабом гортанном языке...
Танцевали куклы...
Плясали на столе руки и пальцы...
- А люди куклы или нет?...
- Не знаю... хотя: мы же их мысли...




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 12
Опубликовано: 24.10.2018 в 08:29
© Copyright: Александр Евдокимов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1