ДЖАЗ НА ТРАВЕ


ДЖАЗ НА ТРАВЕ
Александр Евдокимов



Д Ж А З     Н А     Т Р А В Е


В стиле «Rock-in-Room»
in the style of «R-&-R»

Орга‘н тревожил пространство: он звучал геометрией тьмы...
Невидимые меха дышали вселенской гармонией, которая питалась вечным движением Леты – бесконечным движением жизни на энергии смертного, ограниченного и невечного, что гниёт и растёт во плоти этой, что горит, разбрасывая свет: оживляя и убивая, что укладывает Млечный Путь в гонке продолжений.

Дождь потому и идёт, что он начинается из самого себя, – из своего трупа…
Пронзает вода плоть, и в каждой капле искрится жизнь, и живёт в ней кусочек мира. Каплет время – от капли брызги...
Смерть отделяет Че′ло от Тела в свой час, разрушая ограниченный альянс – че-ло-век…
Че′ло устремляется в Лету, загнав свою лошадь – тело.
- Он приказал долго жить...
- Чел приказал послужить?!...
Смертный мясистый кусок, рождаясь, сливается с пространством мысли геометрии тьмы, и начинается путь до Креста. Плоть, зная, что её движение когда-то продлится движением «оп-па′рыш-ного» мрака – юркого, длинного, жадного… =
: укладывает свои яйца в тёплые губы;
: укладывает по чувству – куда-то;
: к пупкам и лобкам, и…
И выпаривает, выпаривает, выпаривает – продолжая себе подобное...

Свеча освещает живот и пупок, иони – под ними, колени – потом, затем – простыня, мануфактурой – лежит на цветах, цветы – трава, трава – из Земли, Земля – в Душе, в Душе – Че’ло, Че’ло – в небе, небо – в глазах, за ними – плечи, ниже – грудь и живот... живот... живёт... живёт...
Живёт: в руках – свеча, а напротив, – в ночи, – счастливые глаза с яйцами, и орга’н тревожит пространство, рождая – джаз...
Попки вспотели!...
И – всё!


Они коснулись утра лепестками!...
Они проснулись, примеряя цвет!...
Они теперь, как память между нами,
Они и сон, и стон у наших век…

И – всё!
Потом уже попка к попке, хоть и простыня одна, вместо свечи – лампочка, вместо джаза – хлеб…
Жир и быт…

Странный вид представился центру Вселенной в виде земляной пустоши: в чёрной бездне тихо плыла блекло-сине-зелёная глыба, с размахом огромно-пузатым, как материк планетарный, которая едва выделялась, на фоне бескрайнего неба, в свете свеченья луны…
Странный Тип появился из тёмных далей Вселенной и пронзил обжитое пространство в уголке планетарном: его путь лежал по прямой – из тьмы – в темноту, куда-то – на экватор галактики, отчего и ступил он на этот малый простор, где проживала простая людская молва, себя для неё сохраняя.
На выпуклой части полусферы земли шевельнулся и замер одинокий и тёмный абрис человеческой Морды.
Морда гнездился в центре клочка этой дали вселенского хутора, не вмещаясь под светом маленькой лампочки и суетился глазами – в них пылала тревога органных мехов, а в зрачки – до изжоги – предлагалось отражение дна желудка…
Обнаружив прохожего, Тварь божия, руками лампочку быстренько вывернул... =
: и тьма успокоила Морду;
: ведь тьма – щит у Морды всегда;
: и тьма, как всегда, забронировала Морде уют, и…
И!...
Вот…
Всё – один!
Тьма – ни зги: можно есть!
Ест…
Е-е-эст: челюсть падает вниз: разрываются губы, язык прижимается к дну полости рта, зубы впиваются в быт – челюсть поднимается...
- Вы извините, – Тип обратился из тьмы, – ничего не видно...
Морда ввернул лампочку.
- Спасибо.
- Хлеу гахите? – выпихнул смущённый рот, роняя крошки.
- Нет-нет, я не голодный, – сказал совсем голый Тип и прошёл к темноте. – Мне надо успеть…
- Вы её любите? – Морда гадал странный вид проходимца. – Голый всегда и оттуда – туда?! Из тьмы и во тьму… Не пойму?
Тип подошёл к противоположному краю тёмной стены в бесконечности у обетованной земли, к самому краю всеобщей судьбы…
- Любовь – это ненависть, почему я её должен ненавидеть, если она неизбежна... извините...
Голый во тьме обнаружил дверь, распахнул её, и остановился.
- Зима...
Повернувшись, он вырвал из тёмного пространства пальто и утеплил себя мануфактурой.
- Читали мы об этом! – Желудок хлопнул себя по животу.
Дверь закрылась…
Морда сглотнул слюну, нерентабельно болтавшуюся во рту. Есть не хотелось. Он осмотрелся: у кого-то, совсем рядом, горел свет.
Ни стен, ни дверей: плоть воздушная, но не радушная – грани мира из света и темноты, и атмосфера – духа и духоты, богатства и нищеты…
Желудок икнул и возбудился, стеснялся и не решался к знакомству шагнуть: кричать, или, может, стучать?!...
Куда?!
Атмосфера обжитого быта кругом и прозрачная тьма, а при свете – нельзя! смотреть на весь этот мир свободолюбивый!...
Спинным мозгом Морда почувствовал желанье вскричать!
И обернуться!...
Но не посмел ничего…
Рукой, угловато, потом потянулся…
Покраснел в темноте и!…
Постучал пылко в плечо, – руки соседского женского тела метнулись к лампочке – она погасла!...
Морда быстро сунул во тьму кусок своей ценности и отвернулся!...
Чьё-то дыхание коснулось его руки.
Кура ожила в темноте, то есть в лунном сиянии – воск на лице заиграл красками, – кусок, упавший ей в ладони, она прижала к животу!
- О, боже, боже, боже, боже!..
Женские глаза опустились в жменю.
- Ой, ой, ой, ой, ой!...
Острый язык вылез из обалдевшего рта и замахал собачьим чувством, облизывая верхнюю губу… =
: слюна дистиллировано обезвредилась;
: желудочный сок истребил жир подкожный;
: в ладонях мерцал драгоценный металл…
Ценность, для каждого, в этом мире бренном, – своя и состоит из единых основ в материи: порядок сложения электронов, протонов, ионов и всякой нечисти, вместе с инфузорией-туфелькой – разная, но только, если всё взвешивать инфузорно и туфельно!

!В руках Морды пространство «мира бренного» становилось плотским жиром – хлебом! – !Для Куры «плотский хлеб» – уже был – только драгоценный, презренный металл!

Руки вспотели – каждую железячку обжигали пальцы Куры и, потом, проинвентаризированную укладывали к мягким мордочкам сосков груди женской.
- Вы извините, – Морда стеснительно обронил и почесал трусы между несуществующих карманов, – хе-хе… ничего не видно...
- Ой-ёй!...
Последний кругляк остался в руке.
Пот превратился в росу.
Кура вкрутила лампочку… =
: воск на лице отпечатал испуг;
: выпучились глаза в бюстгальтере;
: рядом стояло пальто, из которого торчали босые – голова и ноги…
В женских грудных шляпках окаменела боль!
- Сирота? Да?! Возьми...
Она протянула ему кусочек.
- Спасибо, ничего не надо.
Тип пошёл в тёмный угол.
Металл у Куры возопиил кокетством:
- Ушёл от неё?!... Изменила!
Пальто остановилось.
- Она девственница... Её табу нарушается только раз, чтобы опять стать девственницей.
- После вас?!... Ха! Останьтесь тогда!
- Не могу: не успею.
Тип распахнул дверь – шагнул в пространство, но тут же вернулся.
- Лето...
Его рука вытащила из пространства тёмные очки, и он пропал: в пальто, в очках, босиком и без шляпы.
- Хам!...
Металл пропал, – грудь потеряла кокетство, но боль осталась.
Хлынул дождь, омывая лампочки, под стеклом которых скрещивалась полярность, рождающая свет и эта жёлтая масса расталкивала воду, чтобы быть внутри всей росы.
Морда отломил в пространстве кусок и начал есть. Кура, не найдя место для железячки-деньги, припудрила вид и потянулась к плечу соседа.
- Возьмите.
Морда замер: лампочка влезла в ладони.
- Не надо! – Кура чуть потянулась и кисти рук нежно сдвинули куриные упругие грудки – к сердцу. – Не выключайте свет – пусть так! Я знаю, что вы в трусах…. Да-да! И я не в костюме... живу тут, как-то так…
- Вы правы в этом, – повернув к ней свой желудок, заговорил сосед, – вас тоже прикрывают только два лоскута. И правильно: тепло, удобно, – мы ведь дома.
Он бросил на свой язык её гостинец, уже, как хлеб и, – дёрнулся кадык.
- Кушать хотите?
- Нет-нет.
- Вы, как тот голый, – не хотите.
- Какой?
- Голый.
- Кто это?
- Да вчера тут...
Из дождя вновь вышел Тип – в пальто и в очках.
- Зонт надо было взять: промок.
Труп дождя потянулся за ногами паломника.
- Ну что, – успели? – Кура приблизила свою лампочку.
Гость остановился.
- Нет, но ещё ничего не потеряно.
Морду задела изжога.
- Поели бы...
- Да и обсохли бы! – поддержала мгновенно мадама! – Я согрею…
- Благодарю. Я тороплюсь.

!Тип подошёл к темноте! – !Кура сорвала мануфактуру с грудей!

Чашки лифчика, оголив титьки, просыпались… =
: и ослепло мгновенно пространство;
: и два шоколадных зрачка, аппетитно качнулись;
: и обнаружилась странная дикость Вселенной – живой аппетит с обильным выделением слюны и…
И!...
Посыпались кусочки металла... посыпались мимо – во тьму!
- Неужели вам трудно освятить моё тело!
Он сорвал очки.
- Это невозможно.
- Один разочек!
- Нет! – выбросил Тип, надел очки и распахнул дверь.
В пространстве летела Луна, отражаясь в лужах.
- Ой!... Красота!... Вы бы разделись и босиком! – Морда перекрыл собой женскую наготу. – Тепло же.
- Нет! Это чушь.
Тьма подала ему сапоги.
Кура выглянула из-за Морды, задев всей остротой грудинки своей, сердце ему – сзади!
- Не-ет… тепло! – обалдел Желудок, но женский соблазн, задирой устремился вперёд и, провернувшись страстным препарасьёном, Кура вызывающе глянула – во все глаза – на Вселенную!
- Как ломать целку, – так все рады бы, а как целкой сделать?!... так... Шляпу не забудь, – плешивый!
- Спасибо, я мог её забыть.
- Не грубите, дорогая моя, – учтиво влез Морда, – он и зонт не забудет, и лыжи, и даже грелку. Человек – футляр! Это же старо – классика!... Читали мы об этом!
Тип поправил шляпу.
- От того она и классика, что ничего не меняется. – Парировал футляр и: в пальто, в сапогах, в шляпе, в очках и с зонтом – шагнул в тихую ночь...
Теперь Морда шагнул вперёд, рождая подобие танца и повернулся к Куре.
- Читали мы об этом!... Читали мы о том! – пританцовывал и мурлыкал он. – А-а… Это у вас кошельки?
- Нет, но...
- Храните деньги в сберб-б…! Би-бэ-ба-бо-бу-бы-ы… Классика… тоже! – Перебил её Желудок и натянул чашки на женскую мякоть. – Вы что при свете творите такое?
- Какое?
- Ну-у...
- Но удобней без него, он мешает… дышать.
Её руки изломились, – вцепились себе куда-то между лопаток, и лоскут-мануфактура упал...
- Можно… я… я потрогаю?
- Пожалуйста…
Грудь утонула в руках Морды.
- Вкусные, наверно...
- Вам бы только есть.
- Люблю вкусное.
Желудок оставил титьки в покое.
- Кстати, а вы к-к… ка-ка…
- Я?! Ка-ка?... Какой вы! Не ожидала…
- О, нет! Вы – ка-к-к… королева! Не поняли вы… Стесняюсь!
- Моей к-ка… красоты?!
- Всего!
- Ясно! А я вот спрошу, как есть! Вы же любите – есть! И жрёте, и жрёте… Как ребёнок! Вы ка-ка-каете? – вздохнув свободной грудью, спросила Кура.
У Морды прекратилось пищеварение.
- Ну и вопросики у вас?! К-ка-ка-как можно?...
- Извините, но это первый вопрос ка-к-к… хи-хи… к ребёнку, когда отрываем его от груди! Жизненно важный процесс! О пище мы говорим... У вас же все пути через тракт!
- Через… чего?
- Не через, а по!
- Не п-по…
- Что – «непо»?... Дорога такая!
- А-а!... по… н-нял… не понял? Понял – дорога, а какая?
- Ну, не военно-грузинская!... В самом деле! О, боже! Тракт ваш желудочно-кишечный к плоти вашей безмозглой!
- Вы зачем так?! Извините…
- А что в вашем сердце есть мозг? Есть?! Нет, а вот есть, есть и есть, то есть жрать – вы горазды!
Морда осознал вопрос и нашёл его простым и забавным.
- Ах, вон вы о чём? Да-да, конечно... бывает... я к-ка.. ка-ка… ю…
- О! – Кура обошла Желудок со всех сторон. – На иностранный перешёл: «за юкал»! Пора вам на диету!
- Да-да: оунли ю-у… ка-ка… ю-ка-ка, ю-кака, ю-кака-ю… быстро – враз!... Вас ист дас!... Ас-с-си в масть… перке-варум!... Во – как-как и только так! – препарасьён толкал Морду к безумству и его танец пыхтел перед титьками с клиническим взором! – Ас-с-симиляци-и’я – дис-с-симиляци-и′я… Процесс важный, конечно, жизненный… ассимиляция-диссимиляция и, опять же, классический, но... почему-то не весь эстетический!
- Ка-ка-кой?... Ну, началось! Посетила уже?!
- Кто?
- Кто-кто – п-по-о… О, чёрт! Неужели опять!... Не держание!
- Что?! Понос что ли?
- Ха-ха! Ой, мама! П-п-оэтика!... Муза посетила, что ли?
- А-нет, хотя х-х-х… хотелось бы… И-вот, вопрос ваш простой, но прям – в тупик!... Конечно, в богоугодных заведения бываю!... Да, я ем! А что? Ем! Духом святым я не питаюсь!
- Пора бы! Знала одного… Пока писал – голодным был и нищим, как начал жрать, так начал, извините – срать!
- Да, грубовато, но согласен… Что поделаешь, раз кушать начал. Он – изошёлся, что ли?
- Чего? Говно начал писать!
- А-а! Вы вся в метафорах!
- Чего?! Вы хоть тут не изойдитесь и не поднимитесь до…
- Небес?! – Морда вставил желанный рубль!

- До младенческий подгузников!...
Желудок почесал себя и отвернулся.
- Ка-ка… какая вы прекрасная! Вы, знаете, а у меня… то есть со мной… бывает это… но только в темноте.
Носик Куры обрёл крылья.
- А я вот нет!
- Вы при свете?!
- Никогда!
От злости Морда пукнул.
- А вы хотели греть чёрт знает кого!
- Я хотела спать с тем, после кого я опять стала бы девочкой!
- Вы?
- Да!
Морда вырвал из пространства кусок и кинул в дыру своего рта, кадык утопил кухонную ценность.
- Этот тип проходил здесь в первый день совсем голый и...
Желудок сытно потянул сквозь зубы воздух.
- У него ничего – там – нет...: между… н-ну-у, ног.
Кура засмеялась.
- Что вы смеётесь? – подавился изжогой Желудок.
- Я хотела просить вас подарить мне чёрные чулки!
- Зачем?
- Чтобы его завлечь и стать девочкой.
- Значит: у вас уже было?!
- Да.
Здесь захохотал Морда.
От злости у Куры съёжились соски, её рука зачерпнула тьмы и наполнила рот Морде.
Морда заткнулся.
Дождь ушёл в сторону, – куда-то за стены, во тьму: и Луна, наверное, роняла литургический свет в его трупе, чтобы утвердить бесконечность.
Жёлтая масса лапочек была похожа на этот свет.
- А у вас есть?
- Что?
- Ну, этот? – она взглядом указала на трусы.
Морда аппетитно проглотил жёваную кашу и гордо отрекламировал:
- У меня имеется!...
Из тьмы вышла куча одежды, на которой лежали капли дождя с лунным блеском и эти искры могли быть… =
: и хлебными крошками;
: и лаской драгоценного камня;
: и обыкновенными лучами рассвета, так как исходили они из крохотного тепла тамасичного беспредельного мира, и…
И любой другой ценностью, могли быть, и будут: из чьих рук всё это купить…
Тип остановился.
- Господа, я рад, что ваш свет пробивается через время и, я очень рад, что он пересекается с движением моим.
- Какая погода сейчас? – пнув во тьму бюстгальтер, сменил тему Морда.
- Ветер.
- Свеча боится его... – блеснула глазами Кура.
- Свеча боится лжи, – пробил кучу одежды Тип и двинулся из тьмы во тьму.
- Скажите, ... – опять пропела она, – а у вас есть...
- Перестаньте! – зашипел у неё над ухом Желудок. – Этого нельзя говорить, слышите, нельзя говорить… при свете!
Кура вырвала из пространства кусок и вонзила его в зубы Морде, быстро выкрутила электрификацию и сквозь тьму прорвался ветер.
- У вас есть...
- Ны нага! – взвыл сквозь вату Желудок и также, выхватив плоть из пустоши, сунул её Куре в губы.
- Ху!... тьфу!... ху-ах-х-хо-о… ть-ху… уй… ди! Уйди! – протолкнула и плюхнула Кура.
- Фу! Какая гадость! – вывалил изо рта жёваный кусок Морда. – Дура! Я изнасилую тебя... при свете!... Падшая женщина!
- Мне трусики сейчас?...
- Замолчите!
Тьма стала плоской. В каплях высох пульс Луны и они превратились в сырость, которую чувствовал и понимал только Тип: липкие нити душили движение тела.
- Перестаньте! – раздался голос из мглы. – Нравственность это состояние Души, а разум – мысли в своем соотношении... Но души-то у вас нет! А мысли... мысли всегда бывают самые разные. Давно о таком говорили так: жить во хлеву, а по горничному кашлять... Ненавижу вас, вот поэтому и люблю...
- Чем? – опять укусила Кура.
- Сука ты! – гаркнул Морда.
- Кобель!
- Плотский жир! – вычеркнул перебранку Тип.
Бесполый едва сдержал себя, но в глазах полыхала гроза: душа орала и выла, а стихии вселенские – земные эмоции – поглотили ненастьем в округе обжитого пространства... =
: рассвирепели;
: разверзлись;
: раскрылись…
Гром дирижировал – ретушировал – начинал!...

Я буду рваться к вам в одной исподней!
Я на коленях дотянусь с земли!
В святом пути:
Оставит ваш лакей,
Следы босой ноги…

- Они, Вселенная!...

Они – коснутся… утра лепестками!...
Они – Вселенная!...
проснутся…,
примеряя цвет!...
Они – теперь – будут,
как память –
между нами,
Они…
Вселенная!...
И!...
сон,
И!...
стон –
у наших век…


!Заскрипела тьма! – !Отвалилась дверь!

И!...
Вошла женщина обнажённая и прозрачная... =
: обыкновенный свет;
: обыкновенный цвет;
: обыкновенное чудо...
- Успел! – радостно выдохнул Бесполый. – Успел...
Его ноги подломились...
Радужные блики пронзили плоть дождя, рассыпающегося над невесомым телом дамы.
Она обняла за плечи Типа и поцеловала его в лоб.
- Ты успел, Серафимушка!
От прикосновений её рук, вспыхнула кожа человека-футляра и побелела, пропитывая и плоть, и одежду тонкостью хрусталя, ангельской чистотой и невесомостью полной свободы…
Тип, в существе своём плотском, проявлялся до прозрачного абриса – на глазах… =
: скрылись одежды и плоть;
: в звёздном пространстве пропала тёмная латка;
: лишь контур свечения человека-футляра остался в миру…

!Вся высь онемела! – !Орга’н зазвучал, от сакрального чувства – до явного: молекулярного и планетарного, насытив всю пустошь Земли и Луны – торжеством!

- Ты успел, Серафимушка!...
Он встал, – органные меха возбудили ветер, – и они шагнули в бездну. Лунная дорога осветила своим рукавом мякоть Леты, поднимая два крыла в вечность. Тип сорвал с себя одежду, очки и отшвырнул зонт: белые хлопья завертели округу каруселью снегопада, и эта белизна затмила всё – тьмой.
Морда и Кура вспотели от чувства прозрачного ветра.
Время растолкало часы, и этот ритм застучал в висках и дождь смыл весь этот налёт и угар бездушия в пространстве быта и освежил, и обнажил мир всей вселенной вокруг Куры и Морды, как и в них самих… =
: окунул в колодезную воду сруба небес;
: умыл и обмыл зрачки их от иллюзий и быта;
: разбудил их росой и назначил день начинать с утра…
Гроза раскрошилась и удалилась не ставя точку!…
- Что это? – просунула сквозь плотную ночь Кура.
- Он приказал долго жить... сефиротовый миг...
- Чел приказал послужить?!...

Дверной проём потерялся в ночи, интегрируя грани свои с беззвёздной округой: Луна покинула землю, освещая дорогу ушедшим, касаясь высот Пути Млечного, оставляя надежду на утро.
- А кто это? – голос Куры оглушил родниковой чистотой всё пространство. – Серафим?
- Да, – не узнала голос собеседника женщина.
Морда натолкал воздуха не в желудок, а в грудь.
- Дитё Татьяны... может быть, сам Лев Толстой, наверное, к этому причастный... А, может быть… и раньше... может быть... может быть, они его дети?... Это классика, девочка моя, великое бесконечное полотно!... Сегодня Серафим отрёкся от жизни плотской – при жизни и ушёл – туда...
- А зачем?
- Он первый понял, что плоть наша уничтожала душу, вот и отказался от всего, чтобы вернуть её.
- Поэтому избегал всего земного: быта и соблазнов мироздания нашего?
- Да – от всего отказался. Иначе бы он не успел дожить: от первой смерти – до второй, вернее от прозрения – к вечному...
Кура скривила губы.
- Ты меня изнасиловать хотел...
Ветер ворвался во тьму и если бы нашёл юбку, то задрал бы подол и обнажил запах секреции.
Морда вырвал у воздуха свежую частицу и протянул её Куре.
- Поешь.
- Сам жри этот жир!
Мякоть растворилась...
Желудок не обиделся.
- Я уже был с тобой как-то… в темноте... Я сейчас узнал бы тебя...
- Это был ты?!
- Да.
- Ты растоптал во мне девочку?!
Пошёл дождь, сливаясь с пульсом времени и, впервые, ветер втащил к ним озон.
- Раздевайся!
- Я трусики сняла сразу же, тогда ещё...
Блеснула молния, и он увидел её!
Короткой вспышкой огонь довёл Морду до каменного восторга!
- Ты похожа на ту, что приходила!
- На смерть?
- Нет-нет: на жизнь!
- Хочешь, свет включу?
- Не надо...
Морда медленно прижал её к себе, и остроносая грудь впилась ему в нутро, – Кура вздрогнула...
- Я хочу...
- Сейчас! – Желудок лизнул ей ухо и стянул с себя трусы.
- Ты не понял: я хочу ребёнка!...
От прорвавшегося к ним дождя, Морда просветился и его губы обхватили уста самки.
- Ты знаешь, сколько много книжных полок уставлено книгами об этом?!
- И все вокруг моей пис-с-с-ь-ь…?
- Нет, не об этом, – о любви!
Гроза клацнула острыми зубами и на них упала тёмная туча.
- Почему молчишь? Что с тобой?...
- Извини, я п-пу... к-ка-как я испугалась… не ловко мне…
Желудок прослезился.
- Ну, ничего, ничего! Успокойся! Ничего: в темноте же! Ну? не убивай себя, слышишь...
Кура смешала на нём и слюни, и слёзы, и дождь!
- Ой, цветок!... Странно: п-пу… пук цветов? Во сне цветы были как-то, и… г… г-г-господи!... Запах был неземной!
- А чего?! – успокоил простодушно Морда. – Говно – есть говно! Запах у этих живых, что срезаны – страшный! – У Морды, вдруг, начал изменяться голос и зазвучал противным объёмом пустой бочки! – Когда живых цветов много и в одном месте – это ужас! Я бывал в салоне – там уже не пахнет, а воняет! – Его голос поперхнулся и снова пришёл в норму. – Цветок должен быть один! Пусть даже срезанный: он убедителен… и запахах не такой страшный!
- Что это было с тобой? – Кура испуганно съёжилась и огляделась.
- Со мной? Да, как тебе… А ничего! Всё это – прошлое, слышишь?! Забудь!
- Мне и смешно, и страшно!
Кура влипла в Морду…
Желудку захотелось взлететь!
- В единственном – вся красота: во множестве, лишь торжество букета! – он зачерпнул, по привычке, жменю пространства, окружавшую их и в руке оказался не плотский жир, а… цветок!
- Ты так похожа на приходившую сюда Богиню!
Лепестки цветочные обронили росу свежего дождя на её уста и они утонули в своих глазах!...
В чёрную вату вошёл белый свет.
Через мгновение, луч изваял, в пепле густой тучи, абрис Бесполого со свечой в руке.
- Это же его одежда!
У Морды пропала изжога и в зрачках погас желудок.
- А где же ваш зонт? – нерешительно раздвинул локтями тьму мужчина и выпустил из объятий женщину.
Пятно телосложения Типа протянуло свечу и шагнуло – на обоих сразу, разрываясь: чтобы укрыть их тела белой свежестью…

Всё случилось очень быстро, – они не успели понять сути этого сближения: тьма раскололась о свет или свет растворил собой тьму. Сомнамбулическое состояние утратило чувство реальности, и влюблённые из земной темноты уже не могли знать: когда высох дождь? и почему внутри маленького пространства сейчас так свежо и светло!
- Свеча...
Оба удивленно смотрели на живое пламя!
Рука женщины протянулась к воску и обняла его тепло пальцами, огонёк дрогнул в глазах! и...
: пламя его раскрошилось в бенгальской искре;
: ладони приняли это тепло, соприкасаясь в дыханьях;
: вся её плоть засветилась, сквозь лёгкую паутину души и...
Время – до бесконечности – остановилось!
- Я люблю тебя!...
- Молчи... я знаю... любимая...
- Я подарю тебе Серафима...

Они коснулись утра лепестками!...
Они проснулись, примеряя цвет!...
Они теперь, как память между нами,
Они и сон, и стон у наших век…

Трава щекотнула им ноги и, извиваясь, начала заполнять этот ограниченный мир, выплескивая аромат цветов, который застилал глаза... Нежная мякоть флоры коснулась плоти оглупевших от чувств мужчины и женщины, – обвилась вокруг...

За –
п у п о в и н о й –
внутри нас самих…
В утробах внутренних,
проспекты заплутали:
Т а к к а ж е т с я…
И!...
спеленали,
в путях –
от этого узла,
пульс жизни:
К а к м н е к а ж е т с я…

…но руки Природы, что нас создавали – без путаниц эти проспекты связали и аккуратно упаковали и с верой, без заворотов, – укладывали, а не пихали, и иронично с надеждой – воззвали-назвали, окрестив, тот – живот, что – живёт, – то есть – то, что уже нам…
…н е к а ж е т с я…

За п у п о в и н о й – уже,
не внутри нас самих…
В незримых проспектах шальных
и проектах,
Видны все следы, где шаги,
как итоги-пороги:
Без к а ж е т с я - с к а ж е т с я…


С УЗЛА:
п у п о в и н ы-судьбы,
будто,
стёжки-дорожки…
Сбежали! –
в горизонтальные дали…
Туда,
где тропинки,
проспекты
Владыкой-рукой,
хозяйствуя мной,
Уже –
перепутаны-искривлены
И!...
выпрямлены!...
В недолгих участках длины
И!...
даже прекрасному посвящены!...
По-жизни –
от метрики
То есть?!...
с УЗЛА:
п у п о в и н ы –
Проторены-пройдены,
чтобы дальше спешить...
в порыве едином,
Чтоб жить!
И!...
служить!
И!...
Здесь всё мы проторим
И!...
дальше пройдём!...
До будущего,
ведь именно в нём –
Пути неизвестны судьбе
И!...
невинны:
К а к с к а ж е т с я…

…и в линиях жизни живёт и зовёт, а иногда благим матом орёт! и ведёт в полумглу, иль во тьму, – в неизвестность, по бездорожью, как требует местность – до судьбоносных путей-поворотов, как заворотов – до тёмных, утробных, сюрпризных исходов! – от звёздных и… – до беззвёздных – перипетий! мать их, чтоб… и… коллизий! – от реалий и результатов, и данностей, – до лживо-правдивых… иллюзий-ревизий: и быт, лишь, устроен и жир, а душа – не в грудном молочке, а в накопленной – цивилизованной слизи…



…т а к к а ж е т с я, – м н е к а ж е т с я: к а к с к а ж е т с я – т а к с к а ж е т с я!...
В судьбе!

А кризис…
лишь,
в драматургии –
пусть нас тревожит
И!...
множит,
событийный ряд,
И!...
множит,
А иногда,
И!...
только с бодуна!
во сне!...
Н е к а ж е т с я…

Всё подчинилось тесному кругу движения безмерного косма: куда-то в ночь... – в дверь – в бесконечность... Всё для них открывалось...

Бесполый тихо вошёл.
Опустевшее место бытия опылело. Серафим ввернул лампочку и обнаружил гардеробный чулан Морды и Куры.
- Жир, – обратился он к тряпкам, – нужен твой грех, чтобы возродить человека: они познали духовную высоту, а вы познаете для них плотское наслаждение...
Бесполый уложил платье и укрыл его костюмом Морды...
Пустошь приняла грех!...

...Цветы осыпали их близость, земная прохлада освежала чувства, нимфы кружили эту карусель возле са’мой Луны, почти взмываясь до её обратной стороны – до её тайны...

...Костюм сунул под платье свою нижнюю часть, и Платье вздрогнуло, – рукава её упёрлись в насильника, сдерживая движение.
- Больно, – понял Серафим, – но не смертельно…
Тряпки сжались, – нижняя часть костюма надломила своим напором рукава у Платья, и они расслабились: и солью вспотели, и страсть возникла в раскачке экстаза...

...Прильнувшие к ним листья, вдруг, расступились, и огромное небо отразилось в глазах, свеча облила теплом руки, и через это трепетное пламя нежно потянулись друг к другу губы...
- Больно... – она едва удерживала счастливую росу в глазах...
- Я люблю тебя!...
Свеча осветила цветы в ковре зелени, – трава освежила землю, – на траве распахнулась простыня – на простыне колени...
- Ты слышишь?... – обожгла она его губы.
Он крепко поцеловал её и выдохнул ей в глаза:
- Джаз!...
Дождь выскочил из чистого неба, – из радуги, – и начал хлопать ладошками по всему, что находилось на траве, и… смеялся...
- Пошли...
- Пошли...

Орган –
аккордами!...
встревожит
И!...
разбудит…
А ветер разнесёт!
И!...
чувства,
мгла –
не сгубит:
Душа –
уже! –
в тебе!...
живёт,
звучит,
поёт...

- Ты слышь?!...
- Да!... и даже вижу!
- Как, будто, – за окном?
- И, точно, выше крыши!...

В желанной тишине –
Смывает дождь –
во мгле…
Всё:
что прилипало –
в кутерьме –
не к телу,
а к душе!
И!...
будто бы,
во сне –
звучит –
уже –
в заветренной листве:
Джаз на траве…
Джаз – на траве!...
Джаз…
На траве!

Их ладони укрыли маленькое зарево свечи, и они утонули в пространстве.
Дождь хлестал в дерзком ритме по раскинутой простыне, укрывая росой, кровяной клочок жизни, рождённый в тёмной ночи на белом, и пробивался влагой к траве, которая соединяла жизнь с Землей, а Земля была где-то в пространстве...

Серафим сгрёб в кучу просоленное тряпьё, оторвал лампочку и бросил эту жёлтую искру быта внутрь этого праха. Одежда зашевелилась и занялась дымным вонючим пламенем.
- Он приказал долго жить...
- Чел приказал послужить!...

Невидимые меха органа выдохнули в джаз свою тревогу, – костёр полоснул жадно тьму, осветив Бесполого, и сдох...
Ночь укрыла всё до рассвета: дождь потому и идёт – он начинается из себя – из своего трупа…

Они коснулись утра лепестками!...
Они проснулись, примеряя цвет!...
Они теперь, как память между нами,
Они и сон, и стон у наших век…

- Пошли...
- Пошли...

И твердь под их ногами расцвела…
И Земля распахнулась в своих горизонтах, и, в этом весеннем месиве, она, будто, стряпалась в колобок – округлялась, расстилалась… из каких-то амбарных сусеков… =
: и кружилась под ногами влюблённых;
: и вращалась меж, появившихся, полюсов;
: и возрождалась…
Чтобы мчаться по эллипсному проспекту жития-бытия, теряясь в бескрайних далях Вселенной, где в океане солнечной тьмы, поджидала уже эту Твердь, простая счастливая жизнь… =
: с рассветами и закатами;
: с верностью и родниковою правдою;
: и с соблазнами…
Да, чтоб им ни крышки – ни дна!...
И чертовски заразными…
Соблазнами, соблазнами, соблазнами…

- Пошли…
- Пошли…

23 мая 1993 года



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 34
Опубликовано: 24.10.2018 в 07:54
© Copyright: Александр Евдокимов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1