бессонная ночь


Александр Евдокимов


БЕССОННАЯ НОЧЬ

новелла

в стиле «Rock-in-Room»
in the style of «R-&-R»

Юбка ночи исчерпала свет, – стены потащились в бесконечность и мысли бросились туда, по этому коридору, – во все тёмные углы, а темя, как пуп данного бега, лежало в подушке, пытаясь обрести сон и всё оборвать, но стены, углы, стены, углы и двери... к сомнамбулическим граням...
Тьма и неистребимые мысли, мысли, мысли...
Тьма, а из тьмы – «тюк»! и они оторваны от темени, – «тюк»! и пусть летят в пространстве, цепляясь за прошлое, за настоящее, за будущее...
Ночь!
Тишина – гармоничный шум определённого времени суток.

«Тюк», «тюк-тюк»...
Странные звуки неустанно бились в тёмных углах квартиры.
Старик Шушарин лежал, прикрыв глаза, мусолил соображения, сладко нанизывал, – и так каждую ночь.
Прострелившие шум тишины звуки нагло вогнали в коридор мыслей объём комнаты. Старая голова приподняла темя над подушкой: теперь мысли лапали стены квартиры… =
: каплет что ли?! помылась старая…, – закрыла не туго, йе-йё мать!
- Бабка! Чтоб тя... э! Во, человек, спит и хоть бы...
Одеяло упало на ковыльную плешь и лёгкая ткань ночи толкнула тьму, и потянула стены в сладкую пропасть: старик звать больше не стал – его ждали! – всё млело внутри! – всё чесалось: сейчас он будет один! И кругом только – тыл!...
Мозг деда проигнорировал пространство комнаты и пронзил мир-быт, как в молодости, средним пальцем, и жадно обнял атмосферу сегодняшнего дня... =
: раскрошил тесноту комнатную – шагнул в горизонты;
: день прошлый, как пришлый – и они со старухой вновь и вновь на смотре гармонистов;
: сердце старика вошло в дневной ритм, рёбра разошлись – натянулся воздух! – и поплыли морщины – меха вдоль и поперёк – в самую душу...
«забываем, – с нежностью думал старик, – соловья народного! забываем! эх, гармоника! она как родилась?! её душа стребовала! ведь что может, а! ты на ей, окаянной в ренимации врежь – палата дыбом встанет: куда хворь денется... и как делает: рванёт меха во всю удаль и споткнётся, вдруг! – а ты уже замер – ждёшь, а она молчит, мает тебя как девка красная, намучает до боли у пупка и... отдаст всю душеньку свою удалую каждому! или распалит тебя и обманет... уйдёт сладко маня переборами, пококетничает в сторонке, а потом опять откуда-нибудь, да с выходом! оп-па!... эх, да она как девка! – вдруг дошло до Шушарина, – страстная девка, даже может и стерва: в них тоже что-то есть...»…
И помчалось тело Петра Кузьмича, в бесконечность пространства разглаживая морщины… =
: и весенний свет пробил ночь!...;
: и мотня затрепыхалась скрытно!...;
: и растянулась гармошка до онемевшей глади в твёрдых молодых руках...
Гармонистом он был отменным. Девки вились вокруг...
Эх, деревня-матушка, – в ней всё! Женился там, в девках старуха была статной.
- Все жилы вытянула окаянная! – сладко вспоминал Шушарин. – Всё это так. Прожить – прожили, а беседы не было. Будто всю жизнь врозь спали, разными дверями в дом входили... эх!...
Накипью лежало на душе это с давних лет: брал в жены, думал о полете белым лебедем...
- Курица! – будто меха гармошки вытолкнуло одеяло: беседы какой-то не хватало Шушарину, – жили и всё больше молчали: не получилось, чтоб полено к полену, чтоб костер!
- Эх, ядрена мать! Эх, гармоника!
Меж тёмных стен мысли роились вокруг деревни, и она – маленькая, – сейчас была в середине большого города: лет пять как перетащились – вот и начали маять деда ночные раздумья, сначала мучился, потом смирился, теперь ждал с нетерпением.
«Тюк», «тюк-тюк»!..
Меха замерли!
Деревня у пыльной лампочки в однокомнатной квартире рассыпалась, и из этих обломков возник день прошедший.
На фоне красок ночи, равнодушия старухи и лампочки – праздник был ярким...
...выступили приглашенные гармонисты и на сцену полезли желающие. Шушарин сдерживал себя – насмеливался, пальцы уже чувствовали кнопочки, у пупка заныло: решился!..
Старуха не пустила.
Душа его не обозлилась, просто пусто стало, он ждал ночи.
В коридоре стен и мыслей появились настырные мухи:
«Тюк», «тюк-тюк»...
: «Ото ещё: сделают туалет в квартире!» – досадно сорвался из бесконечности в душную комнату старый.
- Бабка!
Абрис тёмного окна ещё хранил дорогу мыслей и горизонт этой дали был в самом его сердце: старик будто на ладонях своих сохранял вчерашний праздник, – нет!... =
: он не бросит всё это!...;
: он в собственном гнездышке!...;
: он весь день...
...он весь день томительно ждёт ночи, чтобы шагнуть в мирок свой, как в баньку: кого надо намылит, кого надо пропарит, кого в предбаннике будет держать, кого ошпарит; и венички с соображением: кому старый, кому новый... Нет: теперь не вылезет!
- Бабка!
- Что? – лампочка и сонная голова старухи сошлись ближе.
Большие грустные глаза Полины Тимофеевны были на один десяток моложе супружних.
- Кран что ль не закрыла?!
Тело жены прислушалось и лениво побрело, натыкаясь на тьму, в ванную.
Все болезни кинулись ей в суставы, разгребая сон из мозга.
- Ну что? – спросил старик, когда она вернулась.
Полина Тимофеевна зевнула, легла.
- Это где-то, наверное, у соседей.
Молчали: в огромное давление тишины иглами впивались звуки – «тюк», «тюк-тюк»!...
- Ты спишь? – нарушил тишину Шушарин.
- Нет пока.
- А помнишь: как сегодня гармошечки?
- Ты не спал?!
- Вспоминал! Ты помнишь?
- Помню, помню, Петро. Без столбов забор не стоит.
- Эх, зря я сегодня не вышел!...
В квартире опять затюкал сверчок.
- Может купить гармошечку?! Пенсии хватит. Слышь-ка!
- Отстань: может затопили! В соседнем подъезде затопили верхние: все ковры может попортить ржавчиной.
Хозяйка пошла проверять.
Не обрывалась беседа, когда жену донимали дела, Шушарину для этого достаточно было себя одного, – только не мешай: говел в одиночку.
- Купил и наяривай себе! Можно во двор выйти или из окна прямо – первый этаж. Соберутся!.. Вот чудак-человек! Плясать даже будут!.. Завтра схожу, выберу и...
- Сухо везде. Откуда же тюкает, как каплет? – сна в голосовых связках у Полины Тимофеевны не было. – Странно.
- Заботы, – без зла ухмыльнулся старик, – брось, не это главное, спи.
- Теперь уснёшь?! Во, ещё сверху возиться начали.
Ночь в своей крыше проскрипела половицами. Шушарину стало веселее.
- Ну что ты терзаешься? У человека, может быть, понос!
Жена была серьёзной.
Тишина вновь просыпала осколки.
- Если бы понос, он целеустремленно бегал. А это?! Слышь: туда-сюда, туда-сюда. Что за надобность?
- Может, их затопило? Там вроде тюкает-то...
- Тогда бы и у нас лужа была.
- Верно! – старик удивился логике старухи: интересно.
- Может, пьянствует кто? – продолжила из темноты Шушарина.
- Да брось ты! Тут всё ходуном ходило бы! – доверился опыту старик.
- Тихое пьянство есть. Я от соседок слышала.
Шушарин долго думал, вслушивался, кумекал.
- Нет, в тихом всё равно местами всплеск был бы. Нет.
Молчали-слушали.
- А ты не заметил: поскрипит-поскрипит, потюкает, – тревога в голосе Полины Тимофеевны прижала тревогу к вискам, – слышь: поскрипит-поскрипит, потюкает…
- Может, помер кто? – долбанул в темноте старый.
- Ты чё, – сдурел! – осудила мужа жена, но, подумав, тихо добавила. – Не слыхала.
- А кто над нами?
- Над нами?...
Полина Тимофеевна вдруг осеклась, быстро вскочила и включила свет... Глаза были полны страха!
- Чё ты! – забыв про гнездышко, приподнялся на локти Шушарин.
- Там же нет никого!
- Ты чё, бабка?!
- Ничё, броня на этой квартире. На Север уехали! – напугано шипела старая. – А броня осталась на квартире со всей обстановкой!
- Свет погась!
Ночь явилась мгновенно!
Яркие обстоятельства в черноте ночи… =
: до светлых кругов Сатурна – зрачки вываливаются на белки;
: нёбо рвётся к воде, как с похмелья;
: и мыслишь тут по-иному, и слышишь в душной тишине громкие удары сердца, и ждёшь, – как на фронте перед атакой...
Жена устроилась рядом: Петр Кузьмич вновь стал стеной и опорой: он это понял.
- Так, значит! Окна закрыты? Хотя и стекла вытянуть могут!
- Петенька!
- Цыть! Тихо! Сколь щас время?
- Минутку, Петенька.
Темнота в глазах Шушарина ухмыльнулась.
- Четыре без десяти.
- Четыре... Продержимся! Свет не включать! Зашторь плотно окна! Ножи на кухне?! Пошли!
Пустота слепых занавесок ночи обнажалась в квартире стариков на утренних сумерках и утверждалась днём: утверждалась и ухмылка на щеках Петра Кузьмича: у нас брать нечего!
- Садись.
Старая плакала.
- На фронте, мать, не такое бывало... Отобьемся! Ну-к, налей мне немного!... Плесни, мать… для порядку…
Полина Тимофеевна безоговорочно ослепила руку морозным светом холодильника – достала запотевшую, – и обронила каплю страха на фундамент родного дома.
- А здесь дверь можно и шкафом придвинуть... Отобьёмся! – старческий голос зазвучал по-молодому.
Ночь прилипла к счастливым глазам Шушарина: его слова расплющились на чёрных стенах ужасом бабьего воображения.
Старик, он был полон сил! Истосковался: раньше всякое бывало, но по-молодости: балагурно и ветрено, а теперь редко, но с накопленной мудростью и опытом.
Старуха плакала, – рюмка держала в округлой пасти водку, старик подвинул её поближе, и тихо улыбнулся во тьму.
- Ядрёна мать! Мы воинску науку знаем!
- Может позвонить сбегать?
Глаза шальные от бесконечности разъели темноту: будто рыбу тащил удочкой и чувствовал – сорвётся.
- Ты чё, мать, спятила!.. Они же... они... Тс-с! У них там, наверняка, кто-нибудь у подъезда на атасе стоит!
- Где?
- Ну... на посту... предупредить или свидетелей убрать!
- А-а...
Шушарин взял стопку и выпил.
- Ты, мать, давай без самодеятельности. Подождём рассвета. Может, приляжешь, а я часовым побуду?
- Да, где теперь уснуть. Во! опять скрипит... Ненасытные... И не боятся же.., – тяжёлые выдохи старухи натянулись пробкой на бутылку.
На перепонки деда осыпались стрелки часов.
- Дело серьезное, – луна вцепилась в края пробки, – слышь, а когда под шкафом дверь не сдюжит – газ включай!
- Зачем? – напугалась жена.
- Как зачем! – Лунный свет на металле исчез, и блеск слезы помчался в рюмку: строго и рассудительно. – Что они с тобой нянькаться будут?!.. Лучше – уснуть!
- Ой, Петенька! – взвизгнула Полина Тимофеевна и упала лицом ему в колени, – половицы громко проскрипели над кухней.
: «Перебрал, – подумал Шушарин, поглаживая её по голове, – слишком большая крутизна».
- Так, не горюй! – муж осознал: сегодня он действует – это приятнее. – Ну-к, воду на газ поставь! И мне края наполни, чтоб нутро торкнуть разогревом, язви их!
- Зачем?!
Тимофеевна Полина-былина с оглядкой на потолок склонила горло бутылки к краю рюмки и водка расторопно взобралась по граням – к грани: края открылись хмельной росе и они сбежали празднично на стол, роняя свой аромат в объём кухни
- Хм-м! Смекалка! – воин задохнулся сладко и горько выпитым, стряхнув с руки капки пролитого, – Сырость только не разводи! Мне ж дороги эти капли… Побереги! Побереги, да: это ж тебе не вода!... Я… язви их, слезинки наши-ваши… Да… Слезами этими и поможешь, и не поможешь… Не плачь! Смекалку-то зришь?! И шкаф не нужен будет: полезет вор в окно, а мы его кипяточком! Пусть скрипят... Только воду в ванной набирай, чтоб не шуметь.
Пока шумела по трубам вода, он расслабил ещё стопочкой всё своё тело.
Открытый огонь упёрся в дно кастрюли и застыл в глазах Полины Тимофеевны, успокаивая и сердце, и руки, и душу.
Где-то скрипел потолок...
Молчали...
За окном показались светлые краски рассвета, взгляд Петра Кузьмича столкнулся с углами стен – никакой бесконечности: ни праздника, ни страха: ни потопа, ни вора. Устал: наступал день, нужно было как-то прожить его, дождаться следующей своей радости-ноченьки.
Где-то тюкало-скрипело и зрачки старика цеплялись за фундамент лампочки: кого это сон не берет?!...
- Что – вскипело? Тогда налей ещё, – на прорыв пойду!
- Петенька, хватит: совладать не будешь.
: «Успокоилась, ядрёна мать, – спокойно подумал Шушарин, – зря про кипяток брякнул».
Пробка вновь оседлала бутылку.
- Значит так! Как только я пойду, ты из окна что-нибудь выбрось...
- Зачем?!
- Атасовца отвлечь!
- Кого?
Пробка церемониально и беспрепятственно сползла эффектно с макушки бутылки и продефилировала в воздухе между стариками в ведро мусорное.
- Постового! Кумекай: он на шум кинется, а я прошмыгну как раз! – водочная посудина наклонилась, потянулась к кадыку и, дёрнув его, опустела. – Главное: без самодеятельности! Самодеятельность – она там, на площади с гармошкой! А здесь надо, как часы: бросишь и форточку моментально – р-р-рас-с-с и ч-ш-ш-шь-ь-ь…!
- Петя, осторожней! – пропела жена.
Ночная Вселенная сомкнулась до скучного дня: Петр Кузьмич открыл дверь и скрылся: у выхода из подъезда остановился, закурил: ждал выброса из форточки: дым табака несколько раз пробороздил мысли деда, но было тихо.
- Эх, бабы, воюй только с вами, – мило изломил насмешку Шушарин, выходя из подъезда, – раз десять прикончили бы.
Утреннее солнце и водка столкнулись в пляске, – в солнечном сплетении, – в самой середине старого человека, – и обжег нервы желудок, – и обострились лучи у глаз, в бесконечности которых засверкало далекое утро… =
: а утро было хорошее...
: утро было хорошее...
: было хорошее...
: хорошее...
...бывало в деревне собираешься на покос рано! и встретит такая чистая синь, подернутая туманом, слегка приникшая от росы, такая застывшая глубина тишины этой, будто на торжество какое собрался! Работалось свежо, размашисто! Днём отдыхали, – когда жара, – обедали, игриво и мучительно переглядывались с девками – тоже особое чувство, а вечером... вечером кудлачили с ними, непокорными, под переливы гармони, до утра...
- Да, надо выбрать сходить гармошечку... Эх! Обп-ти, синябп-ти, рыжики-синябп-ти! Трибп-ти, бп-ти, бп-ти, абп-ти, синябп-ти!.. К ним на сцену, вчерась, балалаечку бы! Во, пара была бы!...
По груди, по душе, по сердцу забегали измученные никотином пальцы: балалаечка-паутинка из нитей водки, дыма и страсти.
- Ля-ля-ля, дрень-бдзынь, – замурлыкал Шушарин, – ля-ля-ля, дрень...
Стакан ворвался в песню, – пролетел над головой и рассыпался на асфальте. Оборванные струны песни ударили изнутри по уху и заныли в натяжке у пупка.
- Паскуда! – Его взгляд выпутался из дыма мелодии утра и прицельно посмотрел на окна выше своей квартиры.
- Пьянствуют! От он: всплеск тихого пьянства! Паскуды! Значит ненормальные какие-то, у нормальных-то... нет, у них тихо никак...
Шушарин потащил домой сплетение мыслей из матов.
- Ну, что? – волнуясь, спросила Полина Тимофеевна.
- Воров нет и не было! – горячо ответил Петр Кузьмич. – Но там тихое пьянство! Эт-точно! Надо милицию вызывать, меня стаканом чуть не убили!
Равнодушная лампочка едва удержала в своем теле спираль, когда маленькие глаза старухи вытаращились: и напухло лицо, – и смех разорвал губы старухи, – и слюна в мелких каплях влезла по воздуху к лампочке, но не удержалась и плюхнулась на лысину деда.
- Так это я его,... – не договаривала фразы старуха, – как ты просил... чтоб отвлечь...
Шушарин хмыкнул зло и моментально вспотел: хотелось шваркнуть жену, но он быстро забыл это, – развернулся и вышел.
На лестничной площадке закурил, теперь уж посмеялся тихонько...
Наступил день...

Когда Шушарин вернулся, Полина Тимофеевна суетилась у плиты.
- В эту квартиру подселили одного, – как-то между прочим бросил Петр Кузьмич и пошёл в спальню. – Сидит, тюкает на печатной... тюк-тюк, тюк: книгу пишет...
В комнате было светло, неуютно.
Лёг.
Вошла жена.
- Что же это за муки, Петро?! – сердито ворчала она. – Из ночи в ночь теперь... Пясатель! Стакан ухайдакала... Нет, я пойду к управдому!
Муж не слушал.
«Пишет чего-то, ночи не спит, – мучительно вдумывался Шушарин: он понимал соседа. – Эх! Мне граматёнки бы!... Глядишь я чего-нибудь...»
Петр Кузьмич долго думал, потом разделся и влез под одеяло: маленький кусочек ночи подарил жменю мира своего и жаркое дыхание толкнулось в одеяло:
- Надо было выйти, вчерась, на сцену! Надо было пройтись! Эх!...




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 24.10.2018 в 07:33
© Copyright: Александр Евдокимов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1