Буденовка


ВЛАДИМИР МЕНЬШИКОВ
БУДЕНОВКА (на всю голову)
Меньшиков Владимир Петрович родился в деревне Кеврола Пинежского районаАрхангельской области 8 сентября 1953 года (Дева-Змея) После окончания средней школы в г. Волхове Ленинградской области работал в лесоустроительной экспедиции, служил в СА. Закончил ленинградский пединститут имени А. И. Герцена, факультет истории. Член СП России с 1993 года. Поэт и прозаик. Лауреат общероссийских литературных премий имени Б. Корнилова и А. Прокофьева.


Владимир Меньшиков формировался как поэт и прозаик прежде всего в областном Волхове и только в начале 90-х годов переехал в Петербург, в котором достаточно плодотворно продолжил свою литературную деятельность. Но родной пролетарский городок помнит постоянно, ведь это просто необходимое качество для писателя - не забывать свои истоки, свою реку Волхов, на которой стоят такие индустриальные и культурно-исторические глыбы как Волховская ГЭС или как первая столица России - Старая Ладога.
Именно с двух историй о неординарном житье-бытьедовольно молодого Владимира Меньшикова в Волхове и начинается книга «Жизнь моя печальная, шальная…», состоящая из нескольких повестей и рассказов, сюжетно охватывающих большую часть жизни автора, примерно с 1982 по 2017 года. Все эти небольшие произведения написаны на основе действительно происходивших событий, драматических или остроконфликтных, имеющих как личностный, так и общероссийский масштаб. В первой истории, являющейся сокращенным вариантом повести «Политзэк», рассказывается о том, как молодой герой, прочитавший антибрежневские стихи с площадной городской трибуны, оказывается арестованным и этапированным сначала в «Кресты», апотом в ленинградскую зону «Яблоневка»… По ходу ознакомления с последующими повестями и рассказами читатель узнает о работе автора в районной газете, пролетарием на Кировском заводе, экспедитором-курьером.
Книга является итоговой, обобщающей, она написано ярко и образно.
Другие прозаические, поэтические и критические произведения В. Меньшикова можно прочесть. "Яндекс "Прозаик Владимир Петрович Меньшиков", "Яндекс "Критик Владимир Петрович Меньшиков"


ПОЛИТЗЭК
1
Был самый конец ноября. Небо затемнилось, земля затвердела, готовился выпасть снег. С Ладоги и с Балтики в сторону пролетарского городка Волхов дули сильные ветра. Белые дневные тени с большими крыльями мощнои почти незримо носились по улицам, задевая со свистом жилые и производственные здания. Повсюду тревожно трепыхались плакаты и разноцветные афиши.
Вэтот субботний полдень часть горожан, не смотря на плохую погоду, все же прогуливалась, другие толкались и ворчали в небольших хрущевских квартирах, некоторые напивались и нажирались до отвала, но по большому счету всем было до фонаря (до ленинской лампочки, до волховской ГЭС), что в дальнейшем произойдет с молодым парнем, который в этот злополучный час громко и антибрежневски произнес пьяную протестную речь с пафосно-партийной, продольно вытянутой красной трибуны на главной городской площади возле внушительного Дома культуры волховского алюминиевого завода.
Владимира, двадцати девятилетнего, среднерослого парня приятной и отталкивающей, если напьется, внешности, одетого совершенно обыденно в коричневые расклешенные брюки и черную теплую куртку, быстренько скрутили и, молодцово спустив с пунцовой трибуны, затолкали в синий милицейский «воронок» и с ветерком отвезли в вытрезвитель.Только утром доставилив недавно выстроенное здание райотдела милиции и уже там перепроводили в закрытое безоконное помещение. Клиент понял, что это не келья затворничества, а застенки, куда попал - за творчество. Но еще не камера, а подобие кабинетика, где своя, жестокая эстетика.
Восьмизвезднутый коп (капитан) по фамилии Копейкин, сделав знаки, чтобы сержанты освободили от наручников и перестали наигранно ухмыляться, подойдя к Владимиру, гаркнул:
- Обнаглели, прямо на площади выступают!
У разжиревшего офицера лоснилось и лысина, и широкое лицо, одновременно нервное и невозмутимое. Малость запинаясь, спросил:
- Политический, значит? Политкаторжанин?..
Володя вдруг понял, что они все его ненавидят и не желают видеть. Даже сержанты, одетые в толстые синие шинели, защищающие тертые сердца от всяких треволнений, казалось, желают только одного: чтобы это все поскорее закончилось, даже методом крутого физического воздействия.
Капитан заметно беспокоился, наверное, появление такого специфического задержанного каким-то способом влияло на получение премий, и у него во время самого предварительного допросачто-то все время происходило с дикцией, словно находился на грани нервного срыва.
Самым страшным и непостижимым в данном месте, то есть в ментовском кабинете, являлось пребывание в нем деревянногокраснокоричневого, надмогильного креста, стоявшего в ближнем углу. Задержанный пытался осмыслить: «Зачем здесь крест, для чего? Может, его концы обозначают лопасти великого и беспощадного колеса истории, которое всё и всех поломает, перемелет в фарш? Фарс?..». На черной тумбочке лежало несколько продолговатых, белых мелков. Парень предположил: «Какой урок возле доски мне собрались преподать? Это же мелки для написания мелкой, дешевоймелодрамы…».
Владимир старался скорее прийти в себя. Вполне и без всякой лирики осознал, что случилось не то что неприятное, но непоправимое. Ощущения оказались настолько гнетущими, что парень даже издал стон от беспомощности повлиять на происходящее. Сидя, ухватился перепачканными руками за стол, наклонил над ним головушку окаянную и ударил ею, её толоконным лбом об покрытую черным дерматином крышку. Когда потирал ладонью ушибленное место, вновь вспомнил недавние события…
Где-то дней через пятнадцать после смерти Брежнева он сочинил то ли «Реквием», то ли «Прощальный концерт». Такая вот поэмка получилась (печатается в редакции 1991 года): ТРАУР ( 11. 11.11 )
1
Десятого, в день милиции,
Во все уголки страны
Транслировать по традиции
Хороший концерт должны.

Кордебалет-девица
Ногами разгонит сон.
Отчаянная певица
Потребует микрофон.

Пыхтя, на кинокартину
Концерт поменяли вдруг.
Предположить причину
Пытался семейный круг.

Назавтра, в часы работы,
Когда эта весть внеслась,
Подумалось, что мент-роты
В свой праздник
забрали власть.
Все были бы только рады
Услышать другой концерт,
Мол, Щелоков гнал наряды
На Кремль и на телецентр.

Но как дирижер он слабый,
Скорее конферансье.
Захочет еще, осклабясь,
Чтоб рукоплескали все.
Милиции полновластье
Единственный выход что ль
К порядку в стране и счастью,
О чем измечталась голь?

Споет еще Пугачева.
Устроят такой концерт!
Оглохнет страна от рева
Ни в чем не повинных жертв.
В «одиннадцать» сообщили,
Что Брежнев скончался сам,
Что за ноги не стащили
К полковничьим сапогам.

Идею «руки жестокой»
С милицией прокрутил.
Сержантик надменноокий
Ночь с рацией прокутил.
Но уши вождю не режет
Ментовский махровый мат.
Посмертно докажет Брежнев,
Что он-то был Демократ.
Сержанты Россию кроют,
Неверье в любом словце…
Милиции дал, устроил
Прощальный, лихой концерт.

2
Крамольная стрижка
«под польку»,
Идейней куда - «под бритву».
Ищите, полковники, Тольку,
Сбежал из дурдома в Москву.

На нем кочегара фуфайка,
И вписана в траурный цвет
Торчащая красная майка -
Как он благоверно одет!

Подлунно проник в гробовую,
Там в гроб положил папирос,
Батонов, рыбешку пивную ,-
Взвалил на хребет и понес.

Дорогой к далекой столице
Слезами утраты истек.
Сквозь щели голодные птицы
Склевали дорожный паек.

Ну ладно, глаза у рыбешек,
Но чайкам зачем «Беломор»?
При виде оставшихся крошек
Идеей наполнился взор.

Склевали б глаза через щели,
Когда бы в гробу нес вождя…
А вдруг
          пред могилой б прозрели?-
Закрыли бы пальцы дождя.

Явившись в столицу, не вяло
Отметил для тысяч умов,
Что Брежнев построил немало
В правленье свое дурдомов!

Вещал благородный и слезный
От имени всех дураков,
Но слышал
народ невозможный
Издевку и звоны оков.

Прощался не по бумажке,
Поскольку читать не умел.
И вышла совсем не промашка,
Сочли гениальным пробел.

И люди его захотели
За устную русскую речь,
За мученический нательник
Вождем над собой привлечь!

3
Красная площадь. Народу!
Негде упасть звезде.
- Вон, показались вроде.
- Голову ниже, дед.

Снял бы Блаженный шапку,
Чтобы, как все, скорбеть,
Взял бы ее в охапку
Не под рубли и медь.

Но у собора главки:
Что ли снимать главу? -
Это ж толчок для давки
С кровью в реку Москву.

Иконопись соборов,
Чуда не предскажи.
Минин, кончай поборы.
Умер, так пусть лежит.

Нет, не славянский почерк
В том, как венки несут,
Словно плывет лесочек,
Глазки зырк-зырк в лесу.

Будто бы ждут французский
С модным тряпьем обоз.
Умер генсекрусский,
Так что побольше слез.

Вслед за леском венковым
Шел генералитет,
Нес ордена знакомо.
Только каких и нет.

Вот бы еще и Звезды
С башен Кремля несли.
В спертый российский воздух
Надо разрядку «Пли!».

Дым испуская трупный,
Шел бронетранспортер.
Кашлял - распеться трудно -
Башен кремлевских хор.

Гроб на простом лафете,
Следом- с поддержкой - род.
Многим расплата светит,
Многих опала ждет.

Далее, как по «взлетке» -
Видные старики.
Марш замыкали четко
Черные моряки.

Гроб перед мавзолеем.
Митинг под вздох открыт.
Слушает площадь Ленин
Через святой гранит.

4
Я в телевизор впился,
Сидя среди больных.
Шизиком всполошился,
В кровь деспотий - бултых.
Мысли в башку лезли
С каждой минутой злей:
Если сейчас, если
Выкрикнут - «В мавзолей!»?

Вспомнился рев «Осанна!»,
Что перешел в «Распни!».
Будет Варрава с нами!
Ленин как там? Не сник?

Вспомнилась мне Ходынка,
Рвущаяся толпа,
Кровь на моих ботинках,
Дальше - я сам упал…

Вспомнился беглый Толька
И Николай Второй.
Не в Мавзолей только, -
Маялся я мурой.

Тут показали Кастро
И Ярузельского.
Страсти в момент угасли.
С ними свяжись. Ого!

Локомотивы взвыли,
И у большой стены
Лихо его зарыли
Лучших кладбищсыны.

«Траур». Траулер. Владимира чуть ли не на тросе оттрелевали сплощади в камеру. Кончились его «трали-вали»…
Шероховатые стены камеры были прокопчены, в некоторых местах (ближе к зарешеченному окошку)покрылись изморозью. Тусклый свет. У желтой лампочки своя камера - над зеленой дверью. Лампочка тоже за решеткой, и она - зэк. На низком топчане умудрилось разместиться девять человек. Не повернуться, не разбежаться, чтобы удариться головой о «шубу», не закричать…

Из Новой Ладоги, Паши и Бережков,
Из дальних сел, поселков, деревушек
Везут сюда юнцов и мужиков,
И думают, что мертвы наши души.

Какая чушь! Когда на топчанах
Лежим при освещенье дохлом, тусклом,
Нам грезятся луга и стаи птах,
И синяя река с широким руслом.

Здесь, в КПЗ, средь дыма, тесноты
При запахах «толчка» или параши,
И распускаются, как чудные цветы,
(Или зачуханные) души наши.

Все! Влипли! За решеткой - природа, девушки. Все лучшее, чем не дорожили - уже там, за стенами. А здесь - узилище.
В КПЗ Владимир был доставлен в траурном одеянии: черная куртка, темные брюки, черная шапка. Лицо тоже темное - с перепоя. Зэки освободили краешек топчана, подсел, стал докладывать:
- На площади выступал. С трибуны речь толкнул. Политика.
- Пьяный что ли был?
- А какбудто трезвый. Сейчас такой отходняк…
Рассказал, посмеялись. Отрубился. А, пробудившись, вспомнил главные события последнего полугодия и особенно последних трех дней. Проведя в марте три дня в наркологическом отделении,почти непил три месяца. Будучи трезвым после работыприходил домой и сразу садился писать большую повесть подназванием «Дом». Исписал около ста листов. Извел себя предельно. Стал снова попивать... 27 ноября отец с матерью уехали в Ленинград к младшим сыновьям. Те обзавелись семьями, жили основательно. У Владимиранакопилось денежек, и он позволил себе расслабиться. Позвонил школьному другу Фуфанову, направились в гастроном. Одну бутылку раздавили прямо у магазина. Владимир воспарил!.. По пьянке реализовал идею: купил в синем киоске три вафельных стаканчика с мороженным и поставил их, как толстые и короткие свечи под иконой, под огромным портретом Ленина, прикрепленного к стене Дома культуры. Чтобы народ понял смысл метафоры, он чиркал спички, подносил огоньки к свечам-мороженному, чтобы они, сладкие, в знак горькой памяти загорелись и расплавились, чтобы учение Ленина славилось… Утром проснулся в квартире - всё перевернуто, разбиты стекла книжного шкафа (вот какой была
раньше тяга к чтению), а у самого - синяк под правым глазом. Срочно
вызвал Фуфана. Сначала пили пиво, в 11 часов купили вина. В полдень Фуфа куда-то исчез из квартиры. Вован остался сидеть у разбитого корыта-книжного шкафа. Плохо ему сделалось: «Гад, всего неделю сумел продержаться. Дома погром учинил, синяк откуда-то. Значит, опять извиняться перед родителями иначальством. Довольно. Сколько можно».
Оделся, засунул в карман листы срукописью «Траура» и пошел на площадь. Решение было твердым: завести народ, разнести вдребезги брежневскую политику, читая поэмку. Ориентир был взят четкий - красная трибуна. Кто-то окликнул по дороге, Володяне отозвался, шел прямо, уверенно. От квартиры до трибуны было метров триста. Мысли клокотали в осмелевшем и омелевшем от вина, то есть потерявшем глубину понимания, мозгу: «Хватит! Не увидите меня больше в униженном состоянии. Я выше вас, выше. И сейчас докажу. Разве из вас может кто подняться на трибуну в центре города и сказать всю правду?».
Был выходной: суббота. Народа на площади разгуливало немало. Не доставало только талантливого организатора, этакого пургообразователя, который умел бы гнать, нести пургу, этакого человека-инструктора из парткома-пургкома…
Владимир поднялся на трибуну и обрушился на горожан и на вождей с бранью. Не помнил, что говорил, но то, что матюгался - помнил. Люди подходили ближе, слушали. Затем читал «Траур».
Не ведал, сколько прошло времени с начала выступления, но вдруг к трибуне со стороны завода подьехала милицейская машина. Володяувидел, что какой-то высокийпожилоймужчина в синем показывал на него пальцем. Вдруг рядом появился Фуфанов, просилумилиционеров, чтобы дружка не забирали. Но задержали обоих. Руки не крутили, дали спокойно самим залезть в фургон. На прощание Владимир помахал народу рукой.
Отвезли в медвытрезвитель, в котором вытрезвляли совсем не мёдом. При входе в это заведение он выхватил из кармана измятую рукопись «Траура» и стал ее уничтожать. Хотел порвать на клочки, но вмешались, и сумел изодрать только на куски. Уже вечером разбудили, подвели к зеленому столу, на котором из кусков, как из островов в море, было собрано подобие рукописи-архипелага(ГУЛАГ). Пожилой капитан спросил:
- Ну-ка рассказывай, что ты тут про милицию настрочил?
- Что здесь не ясно? Умер он в День милиции. Испортил вам праздник. Не погуляли вы, не попили.
Капитан продолжал копаться, из его рта капало:
- Что тутза шесть единиц? 111111
- Тоже все просто. Сообщили об его смерти в 11 часов, 11 числа, 11
месяца. Много каких-то знаков, сочетаний. Так и поэма написалась. Не было бы Дня милиции, вернее, не на это бы число он попадал, не было бы и поэмы. Так что и вы виноваты и причастны к этой мистике… Бейте скорее. Я спать хочу.
Бить не били, спать проводили. Следующим утром Владимир из медвытрезвителя отвезли в КПЗ. Зэки в «предвариловке» над ним посмеивались, но как-то сдержанно: «А где подельник?».
- Выпустили. А, может, под трибуну загнали. Под трибунал…
- Смотри, посадятпод нее года на два, будешь выть.
Про поэму «Траур» Володя им, конечно, не говорил. Рассказал, что работал в психинтернате мастером. Ему тут же подсказали:
- Говори, что там и свихнулся. Как следак вызовет, на это и напирай.
Было смешно и жутко. В камеру загнали сельского мужика, который сбросил любовницу то ли с электрички, то ли с башни элеватора. У соседей дурковал инженер из Новой Ладоги. Он был замешан в каких-то делишках с золотишком. Прикидывался политзаключенным, читал крамольные стихи, орал, что сидел вместе с Сахаровым на архипелаге Гулаг. Доорался до того, что сокамерники его избили. Кому нужен такой заполошный сосед. Потом ему неоднократно доставалось дубинкой от надзирателя.Да, когда у задержанных начинали сдуваться головы, словно мячи, выпускать воздух или пар злости, тогда их менты подкачивали через дубинки, похожие на ручные велосипедные насосы.
Владимир работал в психинтернате, знал, как ведут себя умопомешанные, почти досконально помнил их жестикуляцию. Мог бы неплохо притвориться, но такая мыслишка сразу была отвергнута. Не хватило бы революционной воли.
2
Начались допросы. Следователь Петров, одетый в серый костюм, при синем галстуке, но при офицерском звании, узколицый, рослый пробовал выяснить причины происшедшего, впрочем, его интересовала и поминутная хронология, как он безоговорочно и громко заявил,неполитического преступления. Тогда Владимирв несколько измененной интерпретации по сравнению со сказанным кэпу Копейкину поведал, что в тот неправедный день погода выдалась сумрачная, хотя по утру и пробовало выглянуть солнце, чтобы на людей посмотреть и себя показать, да получило округлой хлопушкой темной тучи по темени и по желтому лбу, мол, не высовывайся. Так что вместо солнца высунулся сам Володя, словно Хлопуша из есенинского «Пугачева», произносивший легендарные слова:«Приведите мня к нему, я хочу видеть этого человека». Ну и
взяли менты под грязны рученьки и повели, как потребовал, к новому царю, к Юрию Андропову? Или просто крепкий ветер понес пьяного Володьку в Москву?
Да в тот субботний день неожиданно задул северный ветер. Он то ослабевал, то усиливался и при этом, набрав обороты,мог даже сбросить с небес порцию ноябрьского снега. Ветвистыеобезлиственные тополято раскачивались и скорбно скрипели, то замирали, словно исполняли команды, отданные неким заоблачным хореографомили гореографом. На некоторых полумертвых, полутраурныхраннесоветских зданиях рассохшаяся штукатурка, уподобясь уже успевшей отлететь желтой листве, местами опадала, крошилась. Ни о каком предзимнем великолепии города и природы речи не велось.
Но и о личном бедствии, несчастном случаеотносительно Владимиракаких-либо предупреждений со стороны природы или народа не было.Возможно, имелись, но он пребывал в алкогольном состоянии. Впрочем, острые предчувствия то ли веселья, то ли трагедии всегда являлись его спутниками в последние годы. Всё ожидалось, всё неслучайно и закономерно выплескивалось.
В то утро у Володи предметы в руках не держались: разбил фужер, стекло и еще что-то, опрокинул на себя стакан с пивом, ударился об угол комода. А по другому, наверное, и произойти не могло, поскольку накануне вечером перепил, а утром чувствовал жуткое похмелье. То есть с самого начало день не задался, оказался нефартовым. Скверное настроение, зависящее от неустроенности с каждым часом усиливалось, нагнеталось. Давно уже предполагал, что проклят сам, а так же и вся страна, Москва, Ленинград, Волхов, что всё и все обречены, что окончательно пропадает сам, погрязнув в наивном стихотворчестве, в обманно веселящей пьянке.
А теперь Владимир и не думал протестовать и возмущаться действиями милиции. Сразу сдался, обмяк, перед ним не требовалось размахивать дубинкой, лупить, душить, класть под колеса ментмашины, поднимать и привязывать за яйца к божественному облаку, медленно и верно плывущему к Кремлю.
Короче, Володя быстро раскололся и через день после задержания, в понедельник, довольно подробно, но с утайкой и с искажениями, как он тогда посчитал, выгодными для себя, дал признательные показания.Отпустили, то есть отвели в камеру. А в ней чудовищное веселье и горькое чувство отчаяния почти у всех сидельцев. Но разве об этом в открытую выскажешься, выплачешься? Забудь про травы, трави анекдоты, играй в кубик или в«дубик»,дай дуба… перекрикивайся с обитателями других камер.
- Ноль четыре, я - ноль шесть. Подгоните курить.
- Ноль шесть, я- ноль четыре. Упади в кашу,в парашу.
- За Родину нашу!..
Районная КПЗ - детский сад, в ней - демократия. Передачи от родственников делятся в камерах между обитателями поровну.Районная КПЗ - юридическая консультация. Тут же просветят по всем статьям УК, поведают про все «режимы». Здесь дадут установку - кажиськрутым, тертым, «своим».А то могут сожрать.
Двое крупных ладожских парней поедали круто сваренные желтоватые яйца, периодически макая их в темную соль. Скорлупу аккуратно складывали в целлофановый пакетик. При этом чавкали, как бегемоты. Или богометы, то есть метатели богов или промотавшие свои идеалы. Но КПЗ или следственная тюрьма это еще не «осужденка», не зона, здесь еще можно до отвала нажраться и до опухоли лица и мозга отоспаться. Придурок-«урок» из Быльчино чиркал спичками. Такие чирканья выблядка напоминали выблески молний во время летних очистительных гроз. Можно было представить, что в камере вот-вот запахнет озоном, свежайшим воздухом (не хотелось только, чтобы начался проливной дождь, после которого будет долго не просохнуть). Можно было ожидать и ударов грома. Ага, пока гром не грянет, мужик не перекрестится или не споет «Интернационал». Это уж точно, это про нас. А вообще-то в камере всегда присутствовала испарина или истпарт-ина, история партии, или даже сама истинная партия большевиков. Порой воняло перегнившей травой и навозом, словно здесь содержались скоты, быки и козлы. Не так что ли? Можно было с большой уверенностью заявить, что в камере, словно в глухом вольере, живет слон, поскольку широкая струя дыма поднималась вверх, будто хобот. Не оттоптал бы ноги. Сам не вымер бы, как мамонт. Не застрелился бы в этом вольере из хобота, как из револьвера. Да, его тут самого не слабо подкалывали.
Он лежал на топчане с полузакрытыми глазами и видел, как волны времени идут на город, как народ направляется по грязным мостовым к площади. Должно было произойти столпотворение с возможной трансформацией в митинг или в столкновения. Улицы, прилегающие к ДК, были забиты волховчанами, хватавшими друг друга за руки, за шеи. Тут же возникло предположение, что толпа развернется ис грозными крикамиринется в заречную часть города по автомобильному мосту и через парк «Ильинка» - к зданию районного отдела милиции, чтобы вызволить Владимира…
3
Да, да, через парк «Ильинка», где к протестующим могли бы примкнуть вольно болтающиеся пациенты местного ПНИ (психо-
неврологического интерната). Именно в нем до своего грандиозного
выступления на площади Владимир работал инструктором по труду, то есть выводил желающих поразмяться или малость подзаработать на уборку территории, на распиловку дров и так далее.
Теперь лежал на грязном топчанев КПЗ и, закрыв глаза, представлял некоторых неординарно-выдающихся обитателей медучреждения. Первым делом вспомнилтолстенного геркулеса Саню Мякина, частенько стоящего в центре интернатовской территории на цветочной клумбе. Скрестив руки на груди, он раскланивался во все стороны и что-то шептал здоровенными красными губами, похожими на два куска мыла. Так бы заученно он делал и на площадях, и на полях, если его туда привести. Жест как бы означал: «Прости, Россия-матушка, нас, дураков и нормальных. Сути не ведаем». За весь народ вымаливал невменяемый геркулес прощение у страны.
Володя мысленно продвинулся дальше.
- Эй, инструктор! - проорал двухметровый, хриплоголосый Коркин. - Курево мне давай.
Надо сказать, что пролетарии-инвалиды под руководствомВладимира трудились не за просто так, самые активные из них за уборку территории, за распиловку дров и прочие виды работ получали ежемесячно двадцать рублей и десять пачек сигарет или папирос.
-Какое тебе курево, ведь никогда не работал.
- Не дашь, одену полковничьи погоны ипойду к горкому окурки собирать…
Вспомнились и интернатовские женщины из персонала. Например, в медсоставе имелись довольно обаятельные дамочки, но инструктор никак не мог после общения с подопечными перестроиться на нормальные разговоры.
Как-то к нему в столовой подошла молодая врач (Володя как раз собирался вылить остатки щей в бак) и сказала: «Владимир Петрович, Скворцова слезно просила, чтобы вы сегодня ее не брали на работу».
От этого «слезно» инструктор чуть-чуть не блеванул в соблазнительный вырез ее медицинского халата…
Халат-хлад. Ясно, что при виде хорошенькой медсестры не замерзнешь. Напротив, зажжешься, раскочегаришься и даже захочешь нырнуть в трансе в пространство выреза, словно в треугольную прорубь, вырубленную (мамочки) или выпиленную (папочки) по верху ледового халата-хлада. Прыгнешь, возьмешься руками шаловливыми за спелые, как большие груши, соблазнительные груди, а тебя схватят за ноги санитары и, распевая вместе со сводным хором инвалидов подзабытую «Дубинушку», потащат обратно, чтобы молоденький инструктор по «высоконравственному труду» все же не пропал, не
утоп в очередном невыразимом «вырезе страсти»…
Припомнилась иприблатненная тощая старушка Нилова.
- Надежда, ты где была? Почему не работаешь?
- Не хочу.
- А что желаешь?
- Хочу с тобой человека из навоза делать…
А вот и Вася Мухин, маленький, кряжистый старичок с каждодневным прошением: «Инструктор, ты мне это … найди работенку. Я к кочегарке приписан, а Правитель пьет».
- Гуляй, Вася. Сегодня День инвалида. Нет работы. Праздник. Не станешь же ты, однорукий, асфальт раскидывать.
- Я к кочегарке приписан.
- Давай только без «приписан» Тоже мне крепостной. Все мы к чему-то приписаны. Сами подписались. Иди к завхозу. А ко мне завтра с утра подваливай…
Порой надоедало слушать интернатовский фольклор. Хотелось самому что-нибудь свое придумать, но получалось неинтересно. Как-то к Владимиру возле столовой подошел Миша-плясун, «Серафим шестипалый». В руке держал коричневый лист бумаги. И вдруг стал поспешно прятать лист в карман пижамы. С Мишей говорить было бесполезно, а инструктор смекнул: «А вдруг лист со своими стихами прячет? Но у него не мания величия, а меличия. Не хочет, чтобы о его стихах знали… Прикинулся больным. Попал винтернат. Угол есть, кормят. Может, мне закосить и - в палату. Вот попишу всласть. Ох, да у меня и теперь времени в избытке».
Между тем Владимир продумывал повесть о космосе. Но кто только не летал к звездам? Любое проникновение в небо - примитив. А ведь когда-то звал оттуда гигантов-красноармейцев. Прикидывал: «Эти гиганты своими буденовскими шлемами весь космос избороздили…А если их головы-планеты, то они от кружения истерлись в твердых слоях атмосферы.Но ежели остались, то сделались облачными, ватными с пересохшими красными мозгами…». Не хотелось Володе в космос лететь, чтобы там в куклы играть. Поэтому предполагал: «Может, тогда с неба кто прилетит? Если инопланетянка, то снова примитив, кукла? Что с ней в интернатовской палате любовью заниматься? Да лучше купить спиртяшки «Сясьстрой» и в палату с медсестрой».
Тогда же у Владимира возникла идея суперреволюционного порядка: «Зачем мне ориентировка на тряпичных гигантов? Надо интернатовцев использовать, создав из них отряд бунтарей. Проводить ежедневные построения в лесочке, награждение папиросами.Отряд! А то раньше в одиночку выступал. Да еще с дружком Васькой. Интернатовцам все равно ничего не сделают. Будут выскакивать толпой к горкому или исполкому и скандировать: «Наведите порядок!
Наведите порядок!». Терять-то им нечего, за папиросы прокричат что
угодно, но ведь сразу, уже за пачку ментовских сигарет, и расколются, что это их инструктор на кричалки подбил. Дураков - в «темную» на день, а меня за политинструктаж - в тюрягу лет этак на десять».
Презабавной, щекотливой оказалась идейка, но привиделись представители карательных органов, и мыслишка поблекла, рифмованно расцветив такие определения, как «излишка», «вышка»…
Вспомнился так же и пациент Хапалкин, который так и не дождался,когда его увезут на милицейские курсы, взбунтовался на весь белый свет, и его требовалось утихомирить. Как-то этот Юрка выскочил навстречу инструктору и заорал:
- Обманщики все. Убегу, утоплюсь в болоте.
Володя хмыкнул: «Зачем в болоте? Река рядом».
- Во Мгу убегу. Матери морду набью.
- А там танки.
- Воевать буду.
Инструктор хотел попридержать разбушевавшегося, пригласить в «отряд», но Юрки уже и след простыл. «Зачем я ему сказал, что река рядом? Еще бросится в нее. Получится, что надоумил…».
Мыслишка об Отряде оказалась зажигающей, захватывающей но только для размышлений, а не для воплощения в реальности.
4
Если хмурые следователи хотели, чтобы Владимир побыстрее признался в содеянном, то явно преуспели. Наверное, посмеивались, что парень струхнул, быстрехонько согласился с обвинениями, что тут же сломался, словно соломенный сноп-сноб, но был ли сермяжный смысл в том, чтобы молчать? СледовательПетров, пребывавший на этот в офицерской форме, даже не успел по-настоящему занервничать, заискриться. И не потребовалось для подпитки ярости лейтенантские погоны, как аккумуляторы с клеммами-звездочками, соединять между собой невидимыми проводками, или, как говорят шоферы, «прикуривать». Да, выкурил всего две сигареты «Нева», а бунтовщик уже не бунтовщик, аинформации поставщик. А что было предельно упираться?Ведь не зомби, не апологет гетто, не фанатик, не бомбист, и к тому же согласившисьс определением своих недавних действий как хулиганских, не признал же их антипартийными, хотя в этом почему-то и не требовали сознаться. Но о моральном поражении речи не шло.
Конечно, страх был, и к тому же нешуточный, большущий, но кто в Союзе не пугался мощных силовых структур и особенно органов госбезопасности. Никаких недоразумений не произошло,
изначально все, в том числе и Владимир, знали, что загребли не по нелепой оплошности, что имелись определенные пунктики в биографии,подозрительные аналогии, но все эти совпадения и странности-склонности все же не позволяли смутьяна обвинить по-крупному: антисоветизма в его действиях нет и не было, хотя встихах имелось множественное число критических выпадов.

Печален волховский народ,
Плотина хлюпаетустало,
Не попадает людям в рот
Что с проводов-усов стекало.

На третий день повезли в наркологический кабинет. При выходе из машины увидел мать. Бедная, бледная, плачущая, крестящаяся…Нарколог «пришила» Владимиру 62 статью -лечение от алкоголизма. Значит, к годичному заключению (по крайней мере) он уже был приговорен до суда и даже до следствия.
Когда привезли от врачей, хотел завалиться спать. Но поспать не дали. Коридорные начали осматривать камеру. Задержанные стояли, как русские валенки, вдоль шершавой стены-шубы и холодно внимали информацию, что скоро в КПЗ введут жесткие ограничения на теплые вещи, на еду и на курево. Как же, милиция вошла в силу! К власти пришел Андропов, бывший шеф КГБ. Зеки в знак протеста отказались от желтенького ресторанного бульона и от ресторанного кипятка. Но тут же пошли на попятную. Володя понял, чтонастоящей солидарности у них нет. Все зависит от слов вожака. А Владимир таковым не являлся. Ему было не до драк за лидерство и верховодство, да и физической силушки и вождистских качеств не имелось. Не умел по-настоящему психовать и наезжать. Но мог создавать всякие зрительные образы и метафоры. Например, вкручивал себе в мозг или просто думал про камерную электролампочку, представляя ее как ольховую почку, которая может резко лопнуть, из нее появится длинный, зеленолиственный, ароматно пахнущий отросток, но применимо к месту отсидки - САЖЕНЕЦ…
Все жеВладимир старался думать не об ежедневных узко-келейных внутрикамерных разборках, а о своем глобальном, верховно-трибунном выступлении. Конечно, считал себя правым. Вывел для себя и причины стихийного бунта.Во-первых, это постояннаяболь за Россию. Во-вторых, ему не хотелось больше унижаться. А унижаться приходилось часто. Владимир сменил уже несколько работ: побывал учителем, инструктором. Все эти работы были не по душе. Ониизматывали. Володя хотел писать и только писать. Сочиняя, надеялся на немедленный успех (уж следующая-то
вещь будет непременно гениальной), но ожидало очередное разочарование. Все не нравилось, и он никому не нравился. Отсюда
скандалы на работе, выговоры. Нельзя сказать, что всюду волынил. Старался, но без души. Она пребывала далеко, витала над широким письменным столом. И теперьвместо немедленного успеха Владимира ждала немедленная изоляция от людей и от литературы. Но он уже давно являлся отстраненным, отторгнутым. Разве работа в психинтернате не изоляция?..
Есть такаякатегория «бунтарей-потребителей». Как не крути, но онимел отношение к этой группе. Студенческие выступления были хоть и частыми, но большей частью шутейскими. А когда втемяшилась мысль разбрасывать листовки, то торопил себя - скорей
швыряй их и обретешь так необходимое для себя спокойствие. И ведь не был деревом, которое сбросив осеннюю листву, оставалосьстоять на месте, а старался «отшуршать» подалее.
Теперь, попав в КПЗ, он по-настоящему затрясся за свою бесценную жизнь. Владимира никак не прельщало общение с уголовничками, холод и потенциальный голод (если бы не полузапрещенные дачки от родственников).Он сразу понял, что в роли Бунтаря ему в одиночку не продержаться. Надо было спасать шкуру и проделать это как-то покрасивее. Как Бунтарь сокамерниками не воспринимался. На трибуне находилсяпьяным, сквернословил.
Хотя он не называл прямо людей, собравшихся тогда на площади тварями дрожащими, но это подразумевалось. Ведь стоя на трибуне, ощущал народную дрожь. А между тем на драже, на известные круглые конфетки, при виде сверху как раз были похожи головы волховчан - зевак. Кстати, в том ноябре по торговому спецзаказу в красно-пролетарский городок завезли на продажу большую партию алых колпаков, в которых на площади стояло немало парней и мужчин среднего возраста. Были эти колпаки сразу похожи и на петушиные гребешки,и на пламя зажженных свечей. Да, неподалеку от меняс десятка два человек как бы «держали свечи» и, если что, для следователей и для истории могли подтвердить, что я «любил» трибуну, толпу, площадь, советскую власть…
Вроде бы тогда прозвучал обычный вопль пьяного русского мужика. Так-то это так, Володе это все и вдалбливали, но его-то вопль с трибуны раздался! Как сказать, имел место!
Когда смутьян начинал анализировать свое выступление, возникало немало «за» и «против»! В камере глупо что-то доказывать. Парни сами понимали, что володин площадный крик значительно превышал обыденный пьяный бред, что ему могут
намотать приличный срок, но все равно такое выступление серьезным не считалось.
На него могли здесь рыкнуть и цыкнуть. У машиниста поезда Ромы рот при ругани и при поедании пищи, лязгал, как тамбур - ам-бур. Рядом с тамбуром в вагоне находится туалет. И часто изо рта Ромки несло говнецом. Кстати, именно от этого тепловозника онвпервые услышал слово «ебловоз», то есть локомотив, спереди которого закрепляли портреты того или иного вождя.
Приходилось размышлять, как вести себя с сокамерниками, Как специально с топчана встал мужичок в зелено-малиновых лохмотьях, приблизился к нему, вихляя телом, и произнес: «А вот сейчас оторву
шнягу, откушу ухо. Жутко стало?». Зубы у него были желтые, большие. Хихикнул и полез в дальний угол, где, трясясь, пребывал пожилой желтолицый мужик, похожий на одного из володиных работников интерната, у него так же все время из под черного свитера торчал низ серой рубахи с казенным штемпелем. Зубастик стал оттачивать и на нем свое незаурядное мастерство обзывания и передразнивания человека: «Фуфло, срань неумытая, дерьмоед»…
Но значительно больше Владимир думал о том, как вести себя в
разговорах со следователем. В тот же день состоялся еще один разговор-допрос. Коридорный вывел площадного агитатора из камеры и доставил в маленькую синюю комнатенку, находившуюся рядом с КПЗ. Следователь первым делом иронически спросил:
- Это не вы сегодня в камере призывали к голодовке?
- Да что вы. Мне ли здесь верховодить.
По поводу выступления-преступления вкратце объяснился так:
- Два месяца не выпивал, а тут сорвался. После первого стакана так красиво развезло, что ядаже почувствовал себя парящим над землей.
На самом деле такую необыкновенную легкость ощутил… На следующий день вышел на городскую площадь. И вдруг все с площади пропало. Исчезлилюди, деревья, памятник Ленину. Осталась одна трибуна. Золотилась, сияла она…
Свойнимб, свое «сияние» отдалтрибуне. Врал.
Следователь без всяких ухмылок записывал показания.
- Сопротивлялись милиции?
- Нет. Они мне дали спокойно сойти. Мне даже самому захотелось скорее попасть в машину. Она тоже вдруг засияла.
- У вас обнаружили поэму.
Владимир что-то промямлил, и к его удивлению следователь больше про стихи не спрашивал. Затем Петров зачитал показания Фуфанова. Фуфа неуверенно сообщал, что Владимир выкрикивал с трибуны красно-пролетарские лозунги. Мог бы об этом и умолчать. А впрочем… он молодец. Хоть один, но поднялся на помост в защиту
Володи. Тоже адреналинщик, по которому плачет дрын успокоения. Дальше шли многочисленные свидетельские показания. Доброхотом
по этому делу мог стать любойжитель города. Особенно старались второстепенные городские партдеятели. По их свидетельствамвыходило, что они после первых трибунных выкриков нестройными рядами устремились не к Владимиру, а в Дом Культуры к телефонному аппарату, с которого стаскивали трубку, как покойницу со смертного одра,и, борясь за первенство позвонить в милицию, толкались и чуть было не устроили драку.
Из записанных следователем откровений матери так же вытекало, что Владимир с детства являлсяпсихически неуравновешенным. Она поведала, что сын часто говорил о самоубийстве. Можно было догадаться, что такие признания оназаписывала под диктовку некого опытного доброжелателя.
Итог допроса: отправить на судебно-медицинскую экспертизу в Ленинград. Из одного психиатрического учреждения - в другое психиатрическое. При этом характеристика с последнего места работы, из ПНИ, была отрицательной.
5
Снова вспоминался интернат, невыходы на работу, последующие разборки, мат…
«Ах, инструктор! Гад! Сволочь! Почему прогуливал? Почему нас бросил? Почему не закрыл нам наряды? Где наши денежки? На! На!».
Тихонов бьет Володю колом по голове.
Набежавший Данилов ударяет сапогом в грудь.
- Где наши «пятерки», «червонцы» вшивые? На! На!
Бьют ногами Зойка и Алла.
На всю территорию интерната орет завхоз Танька: «Так его, так. А остальные, что стоите? Пока он отсутствовал, вам папиросы не выдавались. Деньги не получили. Сильнее бейте, не жалейте его!». На инструктора налетает множество больных, колотят его колами, колют
лопатами. Обхаживают грязными сапогами. Подьехал Ефимов на инвалидной красной коляске и хрипит: «Дайте ударю я!»…
Такую картину представил инструктор, направляясь после недельного запоя на работу. Причин для избиения имелось немало.
«Куда иду? Все там против меня. Уничтожат. Будет бунт и самосуд больных. Бунт против бунтаря! Хотел еще из них отряд мятежников-боевиков создать. Теперь этот отряд меня растерзает…».
Он миновал зеленокрашенную проходную. Направлялся к конторе, сузив глаза и сжав кулаки. Угроз и криков не раздавалось. Но слышалось милое щебетание:
- О, мой любовник.
- Нашла мясо? Нашла мясо?
- Привет, Володя. Где пропадал?
Никто не нападал.
«Кто же, если не такие, станут бунтовать? Их бы никто не привлек, если бы меня ликвидировали».
Директор для острастки пригрозила ему переводом в санитары, но оставила на прежней должности и хмуро послала к прежнему контингенту. Кровопролитным бунтомне пахло. Деньги (правда, всем только по «пятерке») работникам и без него выдали. Те, кто работал, и в отсутствии Володи получали папиросы.
С пьянкой на неопределенное время покончил. Порубил «зеленого змея», а так же связи с друзьями и с доступными женщинами. Перестал ходить в ресторанчик «Стаканчик»… Вновь став домашним человеком, решил написать повесть о рабочем классе. Понял, что производственную тему можно дать через дурдом. У него ведь имелись работники, прямо помешанные на работе, которые могли трудиться без розовых и разовых лозунгов или ворчаниябуквально от
зари до зари. Некоторые, как Витя Степанов, перед инструктором снимали головные уборы, будто бы перед барином. Это, как раньше в крепостных деревнях, считали, что разделение на бедных и богатых, на работающих и начальников - естественно…
А что творилось на госпредприятиях, где трудятся нормальные рабочие? Кто там начальник? Он такой же человек, как работяга, даже менее привилегированный. Володя мог привести множество примеров,
даже сенсационный, что рабочие города выжили среднее начальство да инженеров из местных ресторанов. То есть наперекор партийному учению государство диктатуры пролетариата у нас сформировалось лишь в 70-е годы, его все сразу убоялись, в то числе сами рабочие, и тут же начали строительство опять-таки бесклассового,но явно кассового, хозрасчетного общества с перекосом в сторону личной собственности, рубля, бля...
Желтой осенью, в октябре,интернатовцев во главе с Володей стали вывозить в совхоз на уборку картофеля и моркови. Нет, в начале-то думалось, что вывезли на хорошую рыбалку. У старика-дауна Погодина на лацкан пиджака было привинчено сразу три ромбика - три значка об окончании институтов - три «поплавка», которые, словно во время славного клёва, ходили вверх-вниз при радостном биении большого сердца от радости, что наконец-то вывезли на природу, хотя и не к самой реке.
Врезультате образовалась пусть не образцовая волхово-ладожская рыболовецкая артель, но лучшая полеводческая бригада в
СССР! Работали без перекуров,отлучек и случек. Государственными людьми почувствовали себя володины работники, так называемые «дураки».Как они накинулись на мужика, который хотел взять несколько морковин. Чуть не растерзали «несуна». Тот заорал:
- Тогда всех в стране надо расстреливать, и только вас, дебилов, на
развод оставить. Останови их, бригадир!
- А, может, все же стоит над тобой показательный самосуд устроить? Хоть один в стране?
Володя подумал: «А я ведь такой же самосуд заслуживал, когда возвращался из запоя».
Директор совхоза то ли в шутку, то ли всерьез предлагал бригаде навсегда остаться:
- Выделил бы две квартиры. Жили бы коммуной.
Инструктор по соцтруду разговорился с директором, тот, тяжело вздохнув, сказал, что измельчал народ в стране. Тогда Володя «нарисовал» над полем гигантского пахаря, а над фермой - гигантскую доярку, но тут же выяснилось, что гигантский пахарь гигантским плугом запорол бы все поля, агигантской доярке для нормальной работы вместо лап-лопат требовалось приживить десятки обыкновенных рук. Это ли не инвалидность?
Простые интернатовцы с их пороками и увечьями порой казались Володе Гигантами.
Как-то в работе произошел сбой. Все уселись на обрезку ботвы. А пунцовую морковь подносить было некому.
- Что Пушкин нам накопает? - громко сказала Зина Малкова. - А, может еще Ленина на подмогу вызвать? Сталина?
Слова «на подмогу» прозвучали очень сильно. Володя сразу представил Пушкина, который в черных фраке и цилиндре подкапывает вилами морковь, а затем подносит ее работникам. Ленин сидел в кругу интернатовцев, как среди интернационалистов, обрывал зеленую ботву и рассказывал что-то веселое. Сталин, не выпуская изо рта трубку, восседал на ящике в отдалении ото всех и сосредоточенно, без суеты сортировал корне (контра)плоды. Мелкие и корявые - в один
ящик, а крупные - в другой. Так он всех «красных» рассортировал по «почтовым ящикам» и тюрягам.
Когда возвращались с поля в интернат, инструктор автоматически
замечал, как из-за желтых зданий, из-за багровых кустов выползали синерожие деклассированные Квазимоды, Гавроши, Наполеоны. Люмпен-пролетариат представлялся во всей своей красе. Могла запросто подойти разбитная бабенка Хоняк и пригласить его в интернатовскую гробовую мастерскую, чтобы там, в гробу, произвести нового человечка. Или мог столкнулся с двухметровым, хриплым
Коркиным и услышать от него угрозы из старого репертуара:
- Не дашь курева, нацеплю полковничьи погоны и - к горкому…
- Пора бы генеральские надеть, власовские…
Главной ошибкой Володи было то, что он много общался с
«дураками». Это его огорчало и смешило. Ну, разве не пристебно собрать их вокруг себя, а интернатовцы были изо всех районов Ленобласти, и расспрашивать, какие дороги во Всеволожском, Тихвинском, «Тошненском» районах, каковы пути к солнцу, к Мавзолею? Ответят, что плохие. Но разве можно было в дурдоме найти ответы на все русские вопросы?Глупо было попасть сюда, даже по работе, но Володя и не отличался большим умом.
Вообше-то, он понимал, что по интернатовцам нельзя судить о всем русском народе. Эти люди были брошенные родственниками, подобранные государством. Также имелось множество сознательных граждан, которые не сдали своих больных близких в интернаты, можно бы на их примере писать о состоянии русского самосознания, но что толку писать, когда все доброе забывается, забивается и засоряется, как металлические буковки на пишущих машинках…
6
Владимир знал для чего его повезут к ленинградским судебным медэкспертам.Ясно, что станут выкручивать извилины и руки. Постарается какой-либо капитан Выкрутас - вне сообщений ТАСС. Хотя настроение у Владимира было явно не лирическое и уж, конечно, не веселое, но само это слово заиграло и запрыгало на языке и на развлекательной площадке его воображения: выкрутас - вы крут, ас, - икру в таз… Явно постараются оказать мощное психологическое давление, чтобы он сломался внутренне. Будут по-совдеповски долго совестить и внушать, чтосвоим раскаянием в зале суда он безусловно
пресечет попытки других возможных одиночных и массовых выступлений, что надо быть здравомыслящим и терпеливым, соглашаясь со сроком назначенного судом заключения, что при Сталине за такие действа…
А в камере серо, сыро, едко, гадко.
Глядя на густой и белесый табачный дым, широко нависший над задержанными и топчаном, можно было подумать, что здесь развесисто цветут сирень или черемуха. Но это только цветочки. Кто задержится на продолжительный срок, увидят и ягодки такой черемухи, обдерут их, обгрызут, а косточками уж непонятно через какие трубочки станут стрелять друг в друга. Чем бы дитя не тешилось. Такие придурки могут и в цириков, и в дубаков выхаркнуть. А высокопоставленные мент-министерские дурни посчитают дудочки оружием и добавят за них значительно к сроку заключения. А вот
спички не считались за огнестрельное оружие, хотя ими, горящими, можно еще как бросаться. Недавно Колька Быстров выложил из них железнодорожные рельсы. Коробок-поезд. Оставалось только забить
себя в этот сине-коричневый коробок и тю-тю, на Воркутю?..
Теперь, находясь в зловонной камере, немог ничего видеть из внешнего мира. Но ему грозил и вскоре приказал быть стодвадцати километровый железнодорожный путь-этап из Волховстроя в Ленинград, во время которого, при пробежке от автозэка до столыпинского вагона, он мог кое-что узреть. В запасе имелась всего лишь несколько секунд, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на жизнь, реальность, природу. К тому же по прибытию в питерский тупик яростно лаяликрупные конвойные овчарки, от чего было страшновато оглядываться, а тем более поднимать голову. И все же Владимир успел увидеть небесную синь, снег на проводах и сугроб, высящийся на крыше бурого близстоящего станционного здания. Возникло ощущение, что восстановилась связь с внешним миром.
На экспертизу погнали через следственную тюрьму «Кресты», камеры-кельи которой были переполнены. Владимир там провелоколо двух недель. Днем спал, а ночью читал и считал - сколько летдадут? Рассказали про случай, что в дни траура по Брежневу какой-то
пьяный мужик в Ленинграде выкрикивал «Хальт Гитлер!». Крикуна осудили тут же. Дали 5 лет. Володя понял, что и ему грозит «пятилетка». Всем в камере сообщил, что посажен за драку. Не хотелось лишних разговоров. Дискуссии о политике не заводил. Слышал, что с приходом Андропова в магазинах появились и колбаса, и масло, а на предприятиях резко укрепилась дисциплина. Такогогенсека Андропова сразу же зауважал. Конечно же, про себя. Не был же он Высоцким, чтобы пробасить на всю тюрьму: «Приведите меня к этому человеку!»
Ночью в камере храпели, по галерке летали и чирикали воробьи. Визжали охранники-«циркачи» - «цирики» и «цирички». Чем уж они там занимались, не ведал, но их смех звучал издевательски, как понятие «эра эротизма». В ночи раздавались крики: «Тюрьма, дай мне имя!» Хотелось сделатьсямальчиком - с - пальчик и убежать. А вдруг
раздавят? Пришлепнут и останется от него только ошметок хлеба, которого, пусть 2-ой выпечки, черного и вонючего, в «Крестах» давали
с избытком. Зэки лепили из него мальчиков-с-пальчик, пепельницы и
другие поделки. Если бы сделался крохой, то Владимира-Вову склевали бы жирные тюремные воробьи. Хотелось стать чуть ли ни куском дерьма, чтобы хоть через унитаз вынырнуть на волю…
Нева, когда ты протекаешь пред «Крестами»
Слова Какие шепчешь волнами-устами?..

Мы, Ленинграда псевдожертвы и отбросы,
В канализацию о «послабленьях» просим.

Обшесоюзная амнистия догнала Володю уже на улице Лебедева, как «пуля» - лебедя, где в одном из зданий размещалась судмед- экспертиза. Здесь зэки были одеты в больничные пижамы, находились
в камерах-палатах под наблюдением врачей и милиционеров. Тут в течение нескольких дней контингент находился под впечатлением поистине творческого антисоветского преступления, которое совершили молодые мужики в поселке около Кингисеппа, двоих из которыхприконвоировали на обследование. Так там они из мокрого снега вылепили широченную двухметровую пивную кружку около железнодорожного вокзала,а народ быстро превратил ее в общественный туалет, зажелтив, обуржуазив жигулевской мочой, что вызвало прямо-таки общее негодование всего коммунистического населения поселка и всей Ленинградской области.
Владимира заселили в такое помещение, в котором из восьми человек пятеро являлись убийцами. Некоторые притворялись сумасшедшими, чтобы избежать страшной участи, но не выдерживали, раскалывались.
Во всяком случае Владимир не видел, чтобы кто-то запихивал себе в рот красное дерьмо или рвал на голове короткие волосенки.
Его больше ни к каким врачам не вызывали. И в «Кресты» долго не возвращали. А время шло, а время входило в «срок». Других водили на тестирование. Предлагали изобразить рисунком, что такое любовь. Многие рисовали алые и немалые члены. На Новый Год была курица с
лапшой. И мандаринина. Вот им, зэкам, здесь было кисло!
После Нового Года его привели к психологу - эксперту. Это был лоснящийся, розовощекий мужчина - профессионал:
- Ну, как дела, Владимир Петрович?
- Ничего
Эксперт усмехнулся:
- А я думал, что вы воспротивитесь против «Владимир Петрович». Заявите, что вы Кропоткин или Солженицын, или князь Меньшиков.
- Зачем же?
- У нас всякие водятся. Бывает, что убийцы прикидываются политическими. Орут, что СССР - концлагерь…Как здоровье?
- Сойдет.
Эксперт опять усмехнулся:
- Что вы все односложными предложениями. А еще поэт.
Начал опрашивать по делу. Владимир по-прежнему утверждал, что с площади все исчезло, а трибуна засияла. Он записал. Потом удивил знанием биографии волховского смутьяна. Ведал, что до армии тот работал некоторое время в экспедиции, хотя такой записи в его
трудовой книжке не имелось. Зачитал характеристику из института.
Володя только рот открыл. Выдал даже такую тираду:
- В 19 веке, побунтовав в молодости, люди уходили в народ, кто направлялся учительствовать в деревенские школы, кто в участковые - «квартальные», другие шли работать «инструкторами» в богадельни.
Три пути - просвещение, жандармерия, религия.
Эксперт был, по - видимому, доволен, что узник с широким спектром знаний перешел с простых предложений на длинные фразы.
- А какие чувства вы испытывали, когда выступали с трибуны?
- Не помню.
На самом деле Владимир все хорошо помнил. Эти чувства - на всю жизнь. Он наслаждался, он торжествовал. Испытывал «кайф». Ведь Владимир давно не учительствовал. И тут давал урок стране. Он гордился тем, что такого в Волхове еще не было. Он говорил правду десяткам, а, может, даже сотням людей, Не все же городскому начальству с нее выступать… О!
- А я попадаю под амнистию?
Эксперт пожал плечами и сказал:
- Черт его знает. Но твои дела не так уж и плохи. Брежнев даже судебным работникам надоел. К власти пришел Андропов, у него другая политика. Надейся…
7
17 февраля выдался ясный день. В здание суда Володю почему-то везли не в автозэке, а под охраной в нормальном желто-коричневом автобусе, поэтому он хорошо видел, что творилось на волховской волюшке: заваленные синеватым снегом улицы, далее – масштабный завод и другие прокопченные промздания, горожане переминающиеся с ноги на ногу на автобусных остановках. Все (не очень настойчиво и не очень озабоченно) жаждали и страждали. Было заметно, что крепчающий мороз пощипывает уши волховчан. Тем не менее заключенный так и рвался из добросовестно натопленного желто-красного салона автобуса хотя бы для того, чтобы с радостным криком соскочить на заснеженную землю и нырнуть молодым, бледным лицом в сиреневый сугроб. Но сразу заревет сирена на весь город, если нырнешь, упрячешься в нем. Все собаки побежали бы на мобилизационный пункт, чтобы их записали в добровольцы-искатели и как ментовских сук поставили на суп-овое довольствие.
Город казался знакомым и незнакомым. На одном из старых домов об стену шаркал флаг. Я вспомнил жуткое слово «сарко-фаг».
Живые люди-прохожие воспринимались с трудом.
Перед зданием суда ожидал увидеть толпу народа, все же рассматриваемое дело необычное. Но у двери стояли только два
родных брата, Гена и Сергей. Братья были настроены доброжелательно. Конвойные провели в зал. Владимир оглядел помещеньице и не поверил глазам: всего 5 человек! Отец, мать, братья и Фуфанов. Больше никого: ни из публики, ни из свидетелей.
Какая уж тут обличительная речь! Театр! Не я, а мне спектакль дали.
Примерно так же, как Брежнев в День милиции устроил милиционерам «праздник». Нет свидетелей, но имелся адвокат,который по 1 части ст.206-ой просто ни к чему.
Фуфанов сказал пару предложений, его попросили сесть. Выступила судья:«Эх, пацаны… напьетесь и лезете, куда не надо».
Если бы она эти слова сказала при большом количестве народа, Владимир возмутился бы или попробовал бы возмутиться. Он смотрел с черно-бурой замызганной скамьи подсудимых через не зашторенное, но зарешеченное окно на забеленную улицу и на парк,деревья которого и сравнительно тонкие электрические столбы терпеливо держали на своих ветвях и проводах немалую массу снега. Впереди, за широкой аллеей и площадкой, находилась водная станция (может, обледеневшая, как река), ее ограждение с красными кирпичными столбиками в белых рыхлых шапках, узорчатая, заиндевевшая решетка, промерзшие перила на забеленной и скрипучей деревянной лестнице. Как Володя представил, на противоположном, приземистом, утопающем в сугробахберегу темнели дома, дощатые бараки, склады. И все-таки не скукой и запустением веяло от них, а полнотой жизни. А уж совсем рядом с залом суда - вообще шла пьянка-гулянка. Когда подьезжали, Владимир увидел торчащую из сугроба зеленую постновогоднюю елочку, похожую наобглоданный скелет великанской селедки. А с крыш ближайших домов свисали большие сосульки, как холодные бутылки горячей череповецкой водки, чтобы падать на черепа волховчан и веселить их. Да и в зале заседаний Фемида прямо-таки потешалась, укатывалась. Адвокат Федотова запросила у суда «химию»!
Владимир промямлил (!) последнее слово.
Суд удалился для обсуждения приговора. К Володе подсели родственники. Подбодрили, сказали, чтобы не зарывался. Он спросил:
- Сколько вы за такую тишь да гладь заплатили?
- Нисколько, нисколько, Вова, - скороговоркой сказала мать. - Мы и сами удивлены. Откуда у нас деньги.
Мать подала желто-красную литровую трофейную кружку с котлетами. Удивительно, но есть не мог.
После перерыва судья зачитала приговор. На ней, нахмуренной и пышнотелой, только что не трещала форменная одежда (мантия,
мат и я), толстые пальцы в золотых кольцах, державшие папку с бумагами, вздрагивали. От радости? Темные плоские брови собирались куда-то ехать, лететь. На свободу что ли?
Широко зевнув, заявила, что 62 статью отмели из-за того, что Владимир некогда переболел желтухой. При таких болезнях лечить от алкоголизма да еще тюремными способами не рекомендуется.
Дали шесть месяцев общего режима! А ведь на центральном столе стояла приплюснутая металлическая баночка, из которой в начале заседания судья изредка доставала леденцы и закладывала себе в рот. И в наступивший момент на радостях Владимиру захотелось, чтобы в зале появился здоровенный хоккеист в форме местной команды «Металлург» и так саданул клюшкой по баночке, как по черной шайбе, чтобы она ударилась со звоном об противоположную стену, раскрылась и из нее в виде веселых брызг и радостного салюта выскочили разноцветные леденцы и разлетелись по всему серому приговорному залу!
Каких-то 6 месяцев общего режима. Детский лепет!
Радостный Владимир распрощался с родителями. Через полчаса веселенький и окрыленный влетел в камеру.
Спрашивали: сколько? На пальцах показал -«шесть».
Конечно, кто-то купился, переспросил, -«шесть лет?»
- Шесть месяцев.
Про него говорили: «Что ему 3 месяца. На одной ноге отстоит».
Только реалист Клык сьязвил:
- И за два месяца зона может показаться. Запросто, если надо, инвалидом сделают… Вернется снова в свой дурдом, только уже чокнутым.
Так-то Клык и вся тюремно-исправительная система показала Володе зубы. Но он ни чуть не оробел. Даже почувствовал, как в нем
забурлила кровь, как она мощно наполнила молодое сердце, как налились силой мышцы, а бледное от пребывания в неволе лицо расплылось в умиротворяющей улыбке. Владимир понял, что пришло спасение, что самые плохие предчувствия не материализовались, что на зоне перетопчется, что еще поживет и себя покажет…
Отвезли в «Яблоневку» - питерскую, воровскую, беспредельную зону №7. Перед отъездом в нее офицер спрашивал: «Есть ли такие, кто служил МВД или ВВ? Есть ли враги на зоне?».
В зоне надо молчать, никуда не соваться и надеяться на «планиду». Если есть «судьба», то и зона не страшна.
Выдали «фуфаны», кирзачи, спецуху и ватно-тряпичные шапки. Мог устроиться в штабе (высшее образование), но уж больно маленький срок. При длительном сроке его взяли бы в писари и, наверное, имел бы время на творчество. Писатель и писарь, хм…
Теперь-то Владимир каждый день мог видеть небо и снег. Изредка появляющееся питерское оранжевое солнце создавало ощущение миража. Зимняя природа, пусть даже городская, казалась ему восхитительной. Глубоко дышалось. Впрочем, вскоре все сантименты исчезли. Место, где находится зона, называется Яблоновка, дача Долгорукова. Ничего себе дача. Паши по двенадцать часов в день, подчиняйся ворам и не вздумай им дать сдачи. Часто даже в хорошую погоду на душе было погано. Как-то заметил, что слабогреющее мартовское солнце висело над землей, можно сказать, на соплях, на одном луче… как последняя пуговица на тонюсенькой ниточке. Упади это солнце-пуговица, и с неба свалятся штаны на виду у всей Северной Пальмиры. За такое хулиганство с особым цинизмом - его под суд, а потом в ту же Яблоновку упекут. Какой-то кислой шуточка оказалась. Тоски хватало. Все ожидал дачку-передачку от родителей, полагая, что они навалят в нее всего, как снега с неба. Да, теперь Владимир ежедневно, вплоть до основательного потепления видел снег, иногда красный от пролитой крови во время разборок. Всего насмотрелся, поэтому надолго расхотелось заниматься воспоминаниями…
Распределили в 12 отряд, в 127 бригаду. Это была бригада дворников. Владимир всю жизнь был по существу или дворником, или чистильщиком. Такая работа получалась.
Все отряды помещались в пятиэтажной казарме. Все было банально: промзона, жилзона, воры, пидоры, локалка, хавка……
На зоне провел 72 дня. Столько же дней продержалась Парижская коммуна. СССР продержался 72 года…
*- Это был отрывок из одноименной повести


ЯЗЫЧЕСКАЯ СТОЛИЦА (Старая Ладога)

1. «Изолятор»
Кто-то воскликнул: «О, синь!», а некто проворчал: «О, желчь», и природа пожелтела, и наступила осень.
Из черных подземных ангаров (а откуда больше, ведь я их не видел несколько лет) внезапно вылетели реактивные истребители и начали своим белым дымом рисовать огромные печальные круги, которые я сравнил с белыми венками, положенными на могилу-небо. Немыслимо: летчики хоронили небеса, погребали высоту.
Все увядало, все приостанавливалось…
Как было свернуто всеобщее Алое знамя, так свертывало свою деятельность Малое капиталистическое предприятие «Изолятор». Теперь хозяйством этого полумертвого, а некогда расцвевшего, как пальма и державшего по холодному северо-западу ту же пальму первенства, волховского кооператива, ремонтировавшего высотные здания и красившего заводские трубы, заведовала Валентина - младшая сестра номинального, но как бы отошедшего от дел директора Вадима Изотова.
Вад Изотов. «СИЗОтов». Звали бы даже «Экзотов», если бы заново возвел в лесных краях сторожевые вышки сталинских лагерей и свеже выкрасил бы их.
Отвадили Вадю от дел, погладили по голове желтой битой, и карта предпринимательского азарта оказалась битой. Нечего было из районного городка наведываться в Питер и предлагать крутым ребятам сыграть партийку в русскую национальную игру - городки или в «Малые города России». Правда, бита являлась не городошной, а бейсбольной. Как говорится«бей с болью», чтобы боль и жуть разом охватили все семейство предпринимателя.
Через «верховые» работы Вадим по существу занял командные высоты в городе и районе, но такие высоты вовсе не бело-зеленые березки, выросшие на дымовых трубах некого полузаброшенного предприятия. Это не лирика, чтобы расслабиться и забыть про собственную безопасность. Вад,пренебрегая советами, не смог изолировать свою голову от битья со стороны кап.компаньонов. На кон конкуренции было поставлено слишком многое. Местное население быстро определилось с диагнозом по Шизотову, оно же изустно переименовало сине-небесный «Изолятор» в бело-подвальный«Шизолятор».
Повторяю, что теперь делами пришлось заняться Валентине, 32-летней, синеокой, округлой сестре Вадима. Хозяйство оказалось
немаленьким: несколько складских зданий, гаражи и пристройка-
офис с мистическим, ритуальным, мраморным залом. Ничему не дала она рухнуть. Являлась и домкратом, и шофером, делопроизводителем, грузчиком в магазине (при офисе), в котором торговала худосочная, стонущая и почти всегда одетая в темно-синее вадина жена. Габаритной Валентине сложно было развернуться в нем и в прямом и в переносном смыслах, хотя с продуктовыми ящиками и коробками все-таки управлялась. Магазин и помогал сводить концы с концами, которые являлись увесистыми, кондовыми, сермяжными, ведь Вадим, как основательный мужчина, имел троих сыновей, из которых двое (близнецы) в это время служили в армии, а третий учился в 8 классе.
Валентина на компьютере писала письма в воинскую часть от имени родителей. Готовила пищу для семьи, кормила двух рыжеватых овчарок, наводила чиз-тоту в магазине, в офисе и в своей городской квартире. Обрабатывала документацию, принимала гостей, званных и не званных, должников и требователей (последних встречала с овчаркой, хотя и сама научилась изрядно лаяться). Например, предыдущим днем сознательные должники пригнали машину с подьемной люлькой - «вышку», так она села за руль, прокатилась, проверила состояние зеленого «ЗиЛа» и красной стрелы и пока что поставила машину около ворот пристройки, чтобы потом загнать в гараж. Так что… водитель, охранник, сама себе начальник. Мужчин к себе категорически не подпускала, не записывала их - по анкетам - в себя, как это делают все партии.
Утром сходила в блочный склад. Позанималась там неуклюжим шейпингом-фитнесом, разложила на полки и на доски кое-какой мелкий разноцветный инвентарь, банки с краской да крупный инструмент кооператива, стремясь постепенно навести порядок.
Как аккуратистка развешивала по стенам высотные ремни, пояса, карабины и дедовские потемневшие «когти». Некогда собранные в кучу монтажные просмоленные веревки были похожи на коричневый змеиный Интернационал. Обшарпанные строительные каски напоминали божьих коровок, красных черепах (чтобы в следующий раз медленнее строить коммунизм) или мини-летающие тарелки, или… летающие, но временно приземлившиеся головы верхолазов.

2. Несправедливость
Сентябрь стоял, словно обелиск, крашенный золотой краской. А свои буржуазно-могильные я получил за зеленый август. Так что на
эти выходные яприехал из Питера в Волхов к жене и сыну с деньгами. По триста рублей, несмотря на отказы, оставил отцу и матери. В воскресенье утром ездил на картофельно-соловьиную поселковую дачу поработать и покормить Рэкса, которого мы с сыном Славой кликали однозвучно названию музыкальной радиостанции - Роксом. Глупую, непутевую попсово-визгливую собачку порабыло бы ликвидировать, слишком дорого обходилась, но у меня - язычника - не хватало духу подсыпать Роксу «кокса», поднять на него руку с топором или с «бейсбольной» палкой. Псину не уничтожить, а все время разглагольствую о кровавых революциях. Может, кто помнит поэму «Лонжюмо», в которой Вознесенский сравнивает Ленина с игроком в городки? Вдруг кто-то знает про германскую бильярдную антимасонскую игру «пирамида»? Никто ничего не помнит, поэтому мы безродные, и имена у нас - Рэксы да Христосы…
На высоком и широком волховском мосту я оказался на обратной семикилометровой дороге от благополучно подкормленного пса. Специально вышел из автобуса, чтобы внимательнее оглядеть природные да индустриальные просторы. Отсюда было отчетливо видно, как ужасающе хорош и впечатляющ наш индустриальный Волхов. Панорама открылась величественная: ГЭС, ВАЗ, промэкстаз. Ширь, синь и желтеющая зелень осени. Светило солнце, и тени от белых и черных облаков скользили по реке и по берегам. Розовато-черный дым, выползавший из цеховых труб, плохо работал как на пейзаж, так и на весь город наш. Хорошо, что он чаще всего удалялся в сторону лесов, противоположную реке. Дым - это не интим, его не скроешь. А я стоял на открытом месте, на мосту, на сером бетонном со-ору-жении и молчал. Сам мост - язык, а жилой массив - желудок. Только что кормил собаку, а вот чем бы с моста угостить город?Это он мне щедро дает пищу для размышлений и вовсе не постную.Разве не остро предположение о том, что рабочие алюминиевого завода начнут стрелять рабочих других волховских предприятий, если те станут покушаться на их привилегии? Скажу вам, что на Кировском заводе такие настроения отсутствуют.
С недавних пор в волховской индустриально-деревенской панораме, открывающейся с автомоста, и особенно теперь при расширившихся осенних просветах, присутствует заново построенная после революционного разгрома церковь Михаила Архангела (не Медведя архангельского, а, скорее, Моисея Архангела, даже Моисея-на-крови). Это в Петербурге высится Спас-на-крови, а у нас Моисей-на-крови (рядом с ГЭС-на-воде).
Некоторым волховчанам не нравится конструкция
возрожденной церкви, и не потому что у нее отсутствуют выдвижные золотые крылья, чтобы, взмахнув ими, слетала, допустим, следом за моим коммунистическим отцом Петром Дмитриевичем, который только что ездил в свою родную, дремучую, языческую Архангельскую область. Имеется вархитектуре церкви нечто католическое, западное, и чей-то острый язык (мой, конечно) обозвал ее-интердевочкой. Всё теперь Интер, импорт, - даже солнце, вошедшее нынче с утра в волховскийнебесный порт и разгружавшее здесь свои лучи, словно северную древесину. Так что, если даже солнце чужое, то что тогда говорить о церквях…
Помнится, как на недавнем праздновании 500-летия Волховской земли мэр Волчкова, торжественно спускаясь с размалеванного малиново-сине-белого теплоходика (где-то рядом здесь, около ГЭС), внезапно покачнулась на деревянном трапе, схватилась за телерепортера и в его микрофон находчиво произнесла: «Аэробикой хоть на праздниках позанимаюсь, иначе форму поддерживать некогда».
Быстро нашлась да еще поиронизировала над ВАЗом, известным за границей не только алюминием, но и командой по аэробике. Все интернационалистическое прививается на Волховской земле, но только не национальное. Вот и эти церкви, заново появившиеся на берегах Волхова, тоже по сути акробатика, аэробика: то возникнут, то исчезнут, то на головы-купола, то на уши встанут (или их поставят) и ногами дрыгают.
И надо же догадаться отмечать праздник 500-летия земли волховской! Цифра ведь невозможная, дегенеративная, трижды заниженно-унизительная. Да нашей земле если не 5 тысяч, то 5 миллионов лет от роду! А 500-летие - это и есть иудейское обрезание Русской истории. Конечно, после такого обрезания станешь, как в аэробике, от боли кувыркаться, пластаться с истошными воплями православной радости.
Нет, в этом Историческом вопросе требуется наводить порядок! Как и на почвенных страницах книг-грядок! И я направился к предпринимателю, «огороднику» (от слова город) и философуИзотову. На входе в темно-синюю пристройку-офис протянул, словно увесистый проходной билет, светло-коричневую шоколадку «Три медведя» секретарю Валентине, и она отвела меня к Ваду. Сама в некотором роде являлась Медведицей. Ей по разрез требовался Медведь, работящий и стабильный, чтобы нарожать и выпестовать медвежат. Может быть, когда-нибудь она откроет кондитерскую фабрику и станет выпускать плиточные «Десять медвежат», и не дай бог, - «Десять негритят»…
Таким образом я преодолел железные ворота пристройки, потом овчарку и вместе смедведицей Валей попал в берлогу к Вадиму.
- Здорово, - хмуро прорычал он, и это уже являлось хорошим
признаком, поскольку Изотов являлся человеком непредсказуемым или играл роль непредсказуемого. Я достал из сумки бутылку водки с красно-черной наклейкой и произнес:
- Пить не буду, это мой должок.
- Какой должок?
Год назад забрел к нему с больной головушкой и в этом же мрачном, пурпурно-коричневом, мраморном зале опохмелялся его водкой. Вадим тогда наливал неохотно. Они, бизнесмены, такие, кому-то тысячи отваливают, а с кого-то за стакан водки плату взымают.
- Продолжения банкета не требую. Зашел твои новые песни и идеи послушать.
Широкоплечий и круглолицый экс-пром сидел за компьютером и твердолапо, иосновательно, ноникак уж не экспромтом, набирал некое песенное произведение. Недалеко стояли вроде как «легкомысленные» клавишная и ударная установки, но все же напоминали собой в совокупности живописный православно-районный уголок России с мостом и храмом о нескольких золотистых главках и барабанах, да еще с оглоблями, похожими на пам-барабанные палочки.
Долго уламывать Медведя-Вадима не пришлось, и вскоре его мощные загорелые лапы ударили по легким клавишам. На мраморные пол и потолок, потом долго с него ноты-капли падали, пролилась электронная музыка. Песни были мелодичные, содержательные, а главное, не блатные.
Я попивал черный кофе, который принесла Валя.
- Ну, и как песни, мои творения?
- Неплохо, очень неплохо. Добротно, но малость слащаво. В контраст с твоим суровым видом, но такое случается…
У меня было мало времени, и требовалось ускоряться.
- Вадим, помнишь, в прошлый раз ты мне показывал свои солдатские фотографии, где ты - молоденький солдатик космических войск. Говорил, что послан на Землю высшими силами с миссией. Потом были детдом или интернат. Что в твоем последующем воспитании, становлении принимала участие мэр Волчкова. Так я сегодня на мосту вспомнил Волчкову-Бормана.
Да, властную и практичную Нону Михайловну горожане называли еще и Борманом.
Я продолжил: «Помнишь, я тебе показывал повесть «Вы, боры
лесов медвежьих…»? Так вот при Бормане в Германии осуществлялись тотальные гонения на иудеев и частично на христиан. Идейный вождь Рейха считал, что идея христианства несовместима с национальной идеей. Волчкова же поступает наоборот, ставит выхристов и церкви на высокие видные места, за счет чего удерживает десятилетиями главенствующие должности. Но ты недавно проявился как язычник и из ее любимцев превратился в изгоя, в опального горожанина. А еще она тут широко отметила праздник 500-летия земли Волховской, но по разнарядке сверху.
А не пора ли восстанавливать историческую справедливость? Ты писал, что в 2003 году (в честь 1250-летия Старой Ладоги) обьявишь ее столицей мира. Час пробил!».
- Так еще, - Вад стал загибать массивные забронзовевшиепальцы, - еще три с половиной месяца до конца года осталось.
- Ничего у нас не осталось.Я тоже надеялся, что в 2003-ем проткну в Ладоге древком змеиного флага Георгия Победоносца, то есть собор Святого Георгия. Давай сделаем это сегодня, сейчас! Чего тянуть резину. Это меня на мосту при виде на почти потухшую брошенную Волховскую ГЭС озарило. Я понял, сегодня или никогда!
Изотов отреагировал зло: «Ленина, станцию вспомнил? А я помню его окрик, не сметь командовать крестьянином! Не смей мне здесь что-то предлагать, рекомендовать! Здесь никто не смеет!».
Я виновато улыбнулся: «Не смей, змей?.. Знаю, что ты в этом бункере Букер, но, Вадим, всё подстатилось. Путин на праздновании побывал. Пора и нам…У тебя и «вышка» - машина около офиса стоит. Сам в джипе поедешь. Я сейчас Вяка-Векова и Труфяка встретил, деньги на выпивку шакалят, я им на портвейн добавил, у Вяка сидят. Только свистни. Согласятся, не работают почти год… Так что поедешь в сопровождение прессы, с эскортом из трех журналистов. Тебе это все в три бутылки водки и в две канистры бензина обойдется. С «вышки» обьявишь Ладогу столицей мира, а себя Председателем земшара. Не упусти момент, это же из твоей теории Разума вытекает».
Вадим заводил темно-желтым, загоревшим кулаком, словно гусеничным трактором,по холодной полировке стола:
- Дай подумать… Да, Путин побывал. Перед ним - нельзя, а после него хоть потоп?
Я почему-то не унимался: «Потом такую компанию будет не собрать. Наберешь каких-нибудь тупорылых послушников. С ритуалом провозглашения накрутите. Кого-нибудь убьете, сожжете на костре…Кто-нибудь заранее проболтается, менты накроют,
обьявят сатанистами. А мы за два часа обернемся. А то, на тебе, Волховской земле почему-толишь 500 лет, а Ладоге 1250? А где твоя и моя Русь Изначальная? Вадим, решайся».
- А этот Труфяк? Неужели пьет?
- Сейчас у него депрессняк. Вот мы его и сделаем «жертвой»! Так, поиграемся, попугаем. Вспомни ленинское: «Промедление смерти подобно!».

3. Сборы

Валентина слушая, как поэт подбивает брата на авантюрную, авантажную (такого слова не знала) поездку, то есть на то, чтобы пуститься во все тяжкие, спешно крестилась, надеясь, что Иисус образумит Вадима. Но это был наш день, День язычников. Дата красная, но не официальная. И если бы в настенные сотнестраничные провинциальные календари вкралась бы такая провокационная замета, то их бы оптом отдали - для разрыва на православно-площадные шоу «Русских богатырей».
Поездка предстояла несложная, от дымоглавого Волхова до златокупольнойСтарой Ладоги всего-то десять километров, это не то что в Питер или в Москву к Павлу Бородину или к так любимому Вадимом Бородинскому полю. Предприниматель, предпочтя тесной кутузке широкое пожелтевшее поле, принял не кутузовское, а наполеоновское решение: ехать, наступать, брать! Еще раз спросил у Валентины, в каком состоянии находится техника, и, не дай бог, ответила бы ему отрицательно, опять заорал бы, что упрячет сестру в зеленецкий женский монастырь, где к авто никакого монашеского доступа…
Между тем продолжал выяснять: «Что кроме меня и моих машин требуется?».
Я громко проголосил: «Змеиный флаг! Дай любую ткань, платок, а змею мгновенно нарисую. У тебя же всякая краска в подсобках есть».
У Изотова-высотника имелись не только краска на любой вкус, но и целая коллекция, набор флагов, чтобы по тому или иному случаю вывешивать на трубах или на стенах зданий. Да хоть бы и на Солнце, тем более в виде признания от энергетического городка Волхов.
Распорядился, чтобы сестра принесла красное знамя из кладовки,куда она и направилась, а сам пошел в соседнюю комнату. На какое-то время я остался в зале один.
На красном стеклянном столике стоял зеленый пулемет времен гражданской войны «Максим». На щитке было написано странное
слово«М-аксиома». Ничего загадочного. Пулемет - это аргумент, аксиома, не требующая доказательств. «Максим ОМА» - оружие Сопротивления, только какого, народного, языческого или православного?..
На стене было закреплено еще одно невиданное оружие, похожее на удлиненный пистолет (с глушителем?) и на хоккейную клюшку. Прямо на черном стволе имелась четкая пометка, сделанная белой краской «Побьем чехов!». Каких чехов: чеченцев или пистолетом-клюшкой чешских хоккеистов? С теми и с другими справиться было непросто.
На той же стене поясом вниз висели черные брюки, брючины которых явно изображали два небоскреба. «Легким движением руки небоскребы-брючины…брючины-небоскребы Мирового торгового центра… превращаются в руины»…
Вскоре с красным флагом в зал вернулась Валентина. Удивительно, что она, направившись в кладовую, ничего там не опрокинула, а флаги не развалились, как некая красностраничная повесть, по углам. Успокоилась и ей расхотелось, пусть даже мысленно, отдубасить поэта массивным синим древком и тем более засунуть лирику конец этого древка не туда куда девке. К тому же вспомнилось, что он ей принес шоколадку.
Предьявив нам багряный флаг с серпом и молотом, громко спросила:
- Пойдет?
- Серпастый, молоткастый… Как это он на одной ножке пойдет? - сьязвил поэт. - Сейчас змею нарисую и пойдет, поползет…вперед, на бастионы и крепости!
Вад продолжал раздавать своевременные приказы и указания: «Потом нарисуешь. Краски, хоть залейся. Теперь валяй за своими журналистами. Обещаю им по бутылке водки, но пока не говори для чего поедем. Сам проинструктирую».
А Валентина тем времена прошла по узкому, затемненномусине-белому коридорчику в приофисный магазин,чтобы, выполняя распоряжение, получить от продавца-жены Вадима три бутылки водки, колбасы, хлеба, сигарет, - вобщем, бакалейно-банальный сухой паек сухопутных воен.сил. По ходу подумала, что в такую поездку надо взятьйод и нашатырь (наше тырь).
Ирина закапризничала, запричитала и выдавила: «Пусть сам идет. Что он надумал?».
- Сказал, принеси.
- А я сказала, пусть сам идет, разоритель.
Валентина не стала спорить, вернулась в зал и передала Вадиму
слова Ирины. Через пару минут в магазинчике раздались его мат, какой-то звон, но не церковно-смирительный, а бутылочный, и крик жены: «Ой, бьют! Ой, изверг! Ой, ой…».
Вадим вернулся с водкой и колбасой:
- Ничего, пусть с синяком поторгует. Я заметил, когда у нее синяки, народу в магазине в три раза больше. Так и прут. Все моей планидой интересуются.
Для Вали продолжались беготня, фитнес, шейпинг, пинг-понг. Кстати, Изотов до последнего времени активно занимался настольным теннисом, имел звание КМС, при его финансовой поддержке в Волхове проводился чемпионат России по этому настольному, а не по застольно-пьяному виду спорта. Громоздкий Вад обладал хорошей реакцией, это после питерского избиения он сдал, и все же не настолько, что не мог водить машину. Но теперь ездил замедленно, авто-теннис с подпрыгиванием на желтых и черных кочках ухабистых районных дорог в его же исполнении ему был противопоказан.
Пока Валентина укладывала провизию в сумку, он, покопавшись в письменном столе, извлек черную папку со Своим Учением и быстренько просматривал записанное, что-то бубня себе под нос.
Сестра расслышала знакомое слово Разум. Пора было уже черт его знает с какими флагом и песнями выходить из военизированного бункера на улицу, но Вадим не торопился.
- Репетирую. Мне речь там толкать надо. Ты хоть помнишь что-нибудь, я тебе как-то один из вариантов диктовал, а ты печатала на компьютере?
- Почти не помню. Если что, подскажу.
Валя в нервном молчании топталась возле двери, выкрашеннойв спокойные лазурные тона, но дождалась только вадиного ора.
А тот репетиционно ораторствовал, размахивая правой рукой, как орел одним крылом: «Вот слушай… Сегодня, 10 сентября, я обьявляю начало эры Разума. Русскому человеку надо жить не по-разному, а по Разуму. Для этого ввожу новую периодизацию, новое летоисчисление, новые-древние систему мышления и шкалу ценностей. Нам необходимо вернутьсяк изначально национальному, природосообразному, разумному взгляду на все и вся. Сейчас из далекого дохристианского прошлого совершим несколько уверенных эпохальных шагов вперед. Я здесь перекидываю мостик, если хотите, прямо по золотым куполам отреставрированных церквей в Русь Языческую, Медвежью. Я здесь… Нет, я еще не в Старой Ладоге. Всё собрала?».
- Вспоминай, что еще взять.
- Мне же текст надо вспомнить. Слушай и подсказывай.
Держа лапу в академическом положение, медведь зеленых лесов и прокопченных городов продолжал: «Отсюда мы шагнем в наше Победное (а не бедное) будущее. Старая Ладога - это столица Руси
Изначальной, Руси Языческой, Руси Подлинной. Я ее обьявляю столицей современной России, столицей этого прогнившего, захристанного мира. Как руководитель Ответственного центра налогоплатильщиков обьявляю ее языческой территорией. Здесь нечего делать христианам, ранним революционным преобразователям, оккупантам, большевикам в ризах, насаждающим нерусские религию и идеологию».
Он уже, словно мечом, рубил десницей воздух и вовсе даже не абстрактные«насаждения». А на стене недалеко от головы оратора висел старинно-музейный кокошник и был этот полукруглый головной убор похож на малюсенькую суфлерскую будку. Хоть в нем Вадиму направляться на митинг в Ладогу, да только Вад не терпел длительных и особенно женских подсказок, - впрочем,совсем недавно просил сестру об информационной помощи.
Вскоре главный трибун-язычник обрел привычную уверенность и начал четко давать характеристики и приводить исторические цифры: «Ведь то, что они отпраздновали 500-летие земли Волховской и как отметили 1250-летие Старой Ладоги - это незаконно, неконституционно. Такое заявление я делаю от имени всех русских налогоплатильщиков. Нашей истории чужды храмы, что имеют не национальный, а иудейский иеговистский характер, тем более что их теперь реставрируют на русские деньги. Это искажение, несуразность. Мы хотим жить по нашей Истории, по нашему Разуму… Ну как, ничего?».
- Здорово! - проголосила Валентина, а у самой мурашки по коже пробежали.
- Когда же эти журналюги появятся?.. Как Налогоплатильщик я предьявлю властям иски. Мы должны приватизировать в свою (русскую!) собственность Московский кремль, Староладожскую крепость. Мы имеем полное право проводить здесь неограниченную патриотическую политику…У меня имеется Программа, я продолжу выпуск газеты «Русь Изначальная».
А Валентина завернула в эту газету продукты. Ну, думала, задаст ей Вадим рвани.

4. Борзописцы

За лучшие газетные и прозаические перлы полагается ежегодная премия «Золотое перо». А за высокие небесные произведения - чуть
ли не ежедневное вознаграждение «Золотое солнце». Местные журналисты Борис да Игорь непонятно за что - за деньги, конечно,- получили с утра бутылку «Золотая осень». Но оказалось мало. Тут же представилось, что солнце - это желтая металлическая пробка на синей бутылке неба, и что если ее сорвать с горлышка, то на них прольется. Не сорвалась, не пролилось. Поэтому газетные мужички обозлились на всех и в том числе друг на друга, завякали, «зафякали».
Журналиста Труфанова местные жители обзывали Труфяком, а вечного внештатника Игоря Векова - Вяком. Хотя он и подписывал свои статьи и заметки «нетленной, вековой» фамилией, но кто-то однажды брякнул, звякнул, назвал его Вяком, так и повелось - Вяк да Вяк. Такова Россия, в которой между многозначащим «веком» и ничтожным «вяком» порой не существует дистанции, различий. Теперь низкорослые, но колючие Труфяк и Вяк, словно елочки-ели,
еле поспевали за мной - третьим борзописцем. Своей цветастой одеждой и трусцой напоминали вечноспешащих цыган-бродяг. Идея
о приглашении на церемонию прессы являлась моей, поэтому я и торопился с ее осуществлением. Пятидесятилетним черноперкам пера предложение о халявном продолжение банкета с видом на староладожские красные бакены и на береговые бутылки-церквипонравилось, поэтому они себя не заставили ждать. Двести метров от вяковского дома до изотовского офиса преодолевали быстрым шагом.
Стоял сентябрь. Солнце, натертое шершавой суконкой туч, светило достаточно ярко. С деревьев худо-бедно начала осыпаться листва, как будто с куполов позолота. Падающие желтые и багряные листья кружились, помогая набирать обороты процессу золотого увядания в православии, - особенно послеразговора с Вадимом.
- Вяк, ты только там не называй фамилии своих кумиров Пастернака, Мандельштама.
- А что?
- Изотов не любит.
- Это ты не любишь. Ты мне всегда так говоришь. Но сам знаешь, что после второй бутылки я себя не контролирую.
То есть на второй бутылке он уже не замечал наклейки - красной повязки контролера или срывал ее.
Более солидный, почвенный, и, если так можно выразиться, крепкий, Труфяк твердо спросил:
- А мне кого не называть?
- Работяг можешь, передовиков можешь, но никого из районной администрации.
- А кто еще едет? - не моргнув веком, спросил Веков.
Мой ответ был не из приятных: «Поедет Валентина шофером».
Веков заверещал: «Эта прибьет, если к ней полезу. Пробовал. Вот она точно Мандельштама, как какого-нибудь шампиньона не переваривает».
Я же по ходу пустился в не очень пространные, но витиеватые разьяснения: «Ну, а наша задача, задача журналистов, сделать так, чтобы весь город узнал, что Изотов в Старой Ладоге, допустим, открыл порт, причал. Или «путь из варяг в греки». Труфанов будет греком, а Веков варягом».
Труфяку не нравилась такая туфта, не хотелось ему быть греком и он, пнув кучку листвы, образовавшейся на бульварном пути, спросил: «А ты кем будешь?».
- А я, может, директором змеепитомника, который собираемся открыть там. Питонопитомник… Ну-ка, чтобы протрезветь, скажите по три раза «Питонопитомник»…
Сам произнес далее: «Может, он хочет заложить памятник змее, которая укусила Олега? Может, хочет строить железную дорогу Старая Ладога - Волхов? Ты же давал в газету материал о изотовском проекте «Серебряное кольцо» ».
- Змеиное кольцо, - ужалил нас обоих Труфяков.
Требовалось прибавлять шаг, но Веков пустился в золотоосеннюю мечтательность: «Поехать бы на открытие винно-водочного заводика».
Ага, они с удовольствием перерезали бы, перегрызли ленточку-денежку и забесплатно пустились бы в запойный осенний «Золотой марафон».
В мою задачу входило поддержать такую похмельную заманчиво-малиновую мечтательность, разжечь, словно кленовую листву, или словно бензин, журналистский интерес к предстоящей поездке: «Может, едем на открытие космодрома. Оттуда соборы начнут взлетать в воздух. Представьте, золотистая листва вниз летит, а золотые купола - вверх!».
Меня отрезвил захмеленный, но не допивший, угрюмый Труфяк: «Вот этого не надо».
Не смотря на закрасненные винцом глазки, Вяк показал свою дальновидность: «Я понял, что вы замышляете. Пусть Изот отдельно со мной рассчитается».

5. Самодур

День был солнечный, тепло отдавало незначительным, но все же ощутимым сентябрьским холодком, а синева неба, наоборот,
лишаясь всевозможных красочных добавок и оттенков, стала удивительно чистой и прозрачной - с максимальной видимостью. Хорошо просматривались неспешно летевшие птицы, отдельные мачты и трубы, а так же находящиеся в непосредственной близости зелено-желтые кроны тополей. Еще одним из активных участников
соревнования за улучшение видимости являлся южный ветерок, разгонявший не только белые облака, а даже невидимые глазу сгустки воздуха. Он излишне усердствовал, порою усиливался и совершенно некстати обрывал тополиную листву.
Валентина, которой нравилось смотреть, как синий ветер управляется с золотой листвой,теперь любовалась тем, как ее брат руководит или управляет людьми. При этом его действия были и узнаваемы, и непредсказуемы. Обычно всё командование брат брал на себя и неоднократно представлялся как Командующий Волховским фронтом - сержант Изотов. Теперь он в камуфляжной (кому в пляжной) форме запросто построил во дворе офиса трех слишком уж вольных журналистов и начал давать предварительные инструкции. Нет, они не являлись, как на обертке шоколадки, - «тремя бурыми медведями язычества», а представляли из себя трех невысоких, цветасто-потасканных, вертлявых пожилых мужичков.
Тем более что на Вяке был плоский бордовый берет, похожий на головку (или на головищу) винта. И вот Вад его вкручивал, вкручивал…
Вдруг брат повернулся к ней и с серьезным видом спросил: «Выстроил, как женихов. Выбирай любого! Кто не понравится, пристрелю!». Достал пистолет.
Валентину передернуло, как взводный механизм, но она быстро нашлась:
- Не один не нравится. Всех стреляй, зато никуда не поедем.
Изотов понял, что дал осечку или промахнулся с казарменным юмором и, убирая пистолет, прорычал: «Шутка. Это я для того, чтобы они протрезвели. Веков, протрезвел?».
Струхнувший Труфяк выразил явное недовольство: «Опять эти кроваво-криминальные шутки господ предпринимателей. Вообще-то, за такие прибауткистатья полагается».
Вадим решил несколько успокоить волонтеров:
- А тебе тогда «утка». Описаться боишься?... Ладно, сейчас на посошок примите. Итак, едем устанавливать Разумную Власть в… Новую Ладогу. Оружье не получите, но по бутылке по прибытию обещаю».
До меня дошло, зачем Вад показал грозный (грёзный, слезный) пистолет. Это было знаком серьезности, показом и приказом
вечности: национальные задачи можно решать радикальным путем.
А Валентина тем временем сходила в офис за одноразовыми синенькимистаканчиками. Налила по сто граммов и подала Труфяку и Вяку, чтобы снять внезапно проявившийся синдром похмелья или просто на посошок-«послешок».
«Вязкий», как торф, и недоверчивый Труфонов утер фиолетовые губы сальным рукавом желтого пиджака и, продолжая морщиться, спросил: «Куда все же едем?».
- Вам как журналистам надо будет написать о моих религиозных и философских приключениях.
- Но зачем этот пистолет? Цирк какой-то.
У Изотова все решения принимались серьезно, и никакой цветасто-горласто-гастрольный цирк не входил, не влезал, не вьезжал в массивно-зеленыежелезные ворота его деловой пристройки-офиса, поэтому и ответ был суровым: «А то что ты, журналист, пьянствуешь на виду всего города, это не цирк? А еще являешься спецом по морали… Всё, поедешь в наручниках!».
Труфанов даже рот раскрыл: «А почему в них? Никуда…».
- Нет, поедешь в наручниках. И за 500…нет, за 300 рублей. Я так хочу. К тому же ты-изменник Родины!
Хорошо еще, что двор пристройки-офиса на две трети был прикрыт металлическим навесом, и жители дома с балконов не могли видеть ошарашенного журналиста Труфанова.
Изотов грозно, словно под запись, начал диктовать писаке: «Я что не знаю? Ты подставил в газете и Меньшикова, и Векова. Ты там в угоду демократам, редактору, властям измордовал местных баркашовцев. Так прогнулся, такое журналистское лакейство… А вот Век, хоть и жидок, защитил их в той же газетке месяцем позже. И Вяка, и Меньшикова уволили, но и тебя, и тебя ведь потом. Так что ты-изменник и поедешь в наручниках, и за 300 рублей».
Валентине сделалось не по себе, но пошла в офис за требуемым. В комнатке перекрестилась. Такой неуправляемый командный Изотов ей не нравился. Красный флаг, черный пистолет, зловеще сверкающие наручники - не слишком ли страшный перечень предметов, озвученный за последнюю пятиминутку? Она понимала, что это все же цирк – медвежий, неуклюжий, мужицкий. Ей надлежало держать себя в руках, ведь вскоре требовалось крепко ухватиться за руль. Когда вернулась с блестящими наручниками, Вад сказал Труфяку: «Приковал бы тебя к Валентине, обручил, знаю, что верный семьянин, поэтому так долго и держался в газете, но ты стар и женат. Будешь у нас неким Христом. Вот тебе гонорар».
Получая на руки деньги, а потом наручники, Труфанов произнес:
«Ладно, за деньги как бы можно. Но ты посягаешь на журналистскую свободу…».
Валя села в ЗиЛ- «вышку», и когда джип Вадима выехал за большие ворота(вместе с братом находились все трое журналистов), пристроилась за внушительной иномаркой.

6. Сверхтотем
Только что на солнце не надели много-звень-евые наручники-налучники. Но подвижные и не такие уж белые тучи в любой момент могли посягнуть на его свободу и бросить в темницу неба. Вскоре наши путешественники выехали на берег Волхова в том месте, где стоит желтое здание районной прокуратуры, так и не расследовавшей какое же отношение к названию реки имеютволхвы, узревшие звезду Вифлеема. И вот там, и, наверное, потому что почувствовал речную волюшку-волнушку, завякал, зазвякал зубами Вяк: «Я тоже хочу за 300 рублей в наручниках!».
- Ты же не изменник?
- Но 300 рублей не помешают. За что ему такие привилегии?
Вадим, сидевший за рулем, обернулся со словами: «Если заедешь ему в харю, то дам 100 рублей и 100 грамм. Правда, они сейчас в валькиной машине».
И отвязный дохлый Вяк, не раздумывая, врезал Труфяку: «Это тебе за подставу, за измену Родине, это тебе за…».
Труфяк требовал остановить машину, но не тут-то было. Вопил: «Куда, вы, везете? Пойду в прокуратуру. Вас посадят!».
На самом деле, ему стало еще страшнее от того, что по морде беспредельно получил как раз возле здания-защитника.
Всех успокоил Изотов: «Пока что сидишь ты и в наручниках! Всем заткнуться!».
Подчинились. Никто не осмелился нарушить запрета.
Я восседал на переднем сиденье, с которого хорошо просматривались виды города.Вскоре миновали ВАЗ имени Вас, ГЭС, церковь Михаила Архангела. Впереди должны были показаться запетленные административной городской чертою осеннелиственные населенные пункты с прыщами стареньких деревянных изб. И, действительно, скоро завиднелись волховско-ладожские деревеньки, не все, конечно, но две-три из них отчетливо вошли в перепаханное сухими сохами ресниц поле моего зрения… Жаль, что так и не возвысился над сентябрьскою округой 100метровый тотем националистического бурого Медведя, с
проектом о возведении которого я, как яркое солнце, пытался выступить с городских и газетных площадей. Не добрели сюда и тихвинско-мгинские медведи, чтобы забравшись друг на друга и взявшись за лапы в виде высоченной физкультурной пирамиды, изобразить символ медежьего русскоговеличия.Не приползли и тысячи черных и коричневых змей Воздвижнего дня, чтобы свиться в донебесный клуб, напоминающий пирамиду или бессмертное староладожское змеехолмье вместе с Олеговым курганом. Но, слава богу, что по небу длиннющими серыми и достаточно мирными змеями ползли заводские дымы, что композиционно и компенсационно удовлетворяли мою, заинтересованную в промышленном и в национальном подьеме, низменную душу…
Продолжался период триумфального шествия единоросского «Медведя» по стране. Лидера Медвежьего движения Владимира Путина, а не меня, называли и Главным Медведем, и Владимиром Красное Солнышко по аналогии скнязем Владимиром,который в 988 году предательски крестил Русь и ликвидировал в своей киевской резиденции обширный пантеонрусских национальных богов... Война с многобожием, в огненно-алые волны которой канули деревянные изображения Сварога, Перуна, Стрибога, еще сильнее раздробила Древнюю Русь, первой столицей которой являлась Старая Ладога. Так что «медвежью столицу» не надо было переносить с севера на юг, из Поволховья в раскольничий Киев, а стоило бы здесь, хотя бы в ближайшем Плеханове,соорудить величественный Пантеон наших богов, который бы являлся символом подлинного обьединения страны. Национальная Русская идея -это, напрашивается само собой, исконная языческая идея. А все Иисусы, Ленины, Ельцины - это джокеры, покеры…
Путин заявил, что покончит с «парадом суверенитетов», не допустит расчленения России. Кампания по христианизациибурно началась во время правления Ельцина, и лавры национального реформатора Путин может стяжать, если продолжит крупномасштабную «медвежизацию» страны. Уж если он хочет стать полным антиподом князю Владимиру, то надо чтобы возвел этот Пантеон, ну, пусть не пантеон, а Гигантского Медведя на берегу Волхова - в древнестоличных местах.
Если бы я командовал этим пыхтяще-тарахтящим автопробегом, то непременно остановил бы машины, согнал бы всех с сидений и заставил возводить Сверхмедведя. Даже Труфяка задействовал бы, сняв предварительно наручники. Пускай бы изменник поработал на принудительных патриотических работах. Впрочем, все великое,
грандиозное, непревзойденное, например, египетские пирамиды, строилось если не в кандалах, то под строгим присмотром…
Прорывая линию горизонта, к Волхову медленно двигались белые тучи, а мы в это время перемахнули на авто за городскую черту. Параллельно нам, но на большой скорости вперед неслись еще пока что верткие и энергичные ласточки из 2 или 3-ей небесной касточки, но явно не из касты неприкасаемых.
Хитрый Веков, словно у него во рту-кошельке находились монеты, опять зазвякал насчет того, чтобы ему надели за деньги браслеты. Очень уж завидовал. Тогда я попытался образумить его:
- Я тебя не понимаю. Проезжаем вдоль Волхова, и ты, великий пловец, хочешь чтобы тебе связали руки? Хочешь искупаться?
- Я сейчас нажраться хочу. Уже час, как из-за стола вытащили, а еще ни в одном глазу.
- Скоро они у тебя на лоб полезут! - громко пообещал Изотов.
После непродолжительного молчания начались мои пространные разглагольствования: «А я теперь не могу ни пить, ни купаться, сразу глаза краснеют. Даже в день Ивана Купала не удосужился, несмотря на свою тягу к обнаженке, выйти на язычников и закупаться с ними наголо в каком-нибудь экзотическом подлунном озере или в самом Волхове. Серьезное это дело - культовые купания. Там, может, так запросто и не присоединишься, не примкнешь, не притрешься. Еще закоротят энергетически, и обуглишься прямо в водичке.Это, как в масонстве, - обана об угол, или в крестьянской поэзии - с разбегу об телегу. На все требуется время, вхождение, вживание. А вот ты, Вяк, - ярый«православный пастернаковец провинции», Байрон - можешь часами из воды не выходить аки рыба атлантизма, аки агент Ордена Моря, хотя и хлюпенький на вид. За счет носа корабельно на воде держишься. И чем ты меня еще удивил, так тем, что не боишься плыть против журналистского журчания.
- Так я - обнокровка! – почти восторженно признался он. На его запыленные уши, словно на педали, спустились слипшиеся пряди склеено-темных волос, словно ножки. Мог газануть, психануть, яро потребовать, чтобы профинансировали!
- Но еще больше меня поразил обнищавший корреспондент, выходец из рабочего класса, Виктор Кузьмич Труфанов, который должен бы отражать взгляды Лигачева и других коммуно-кузьмичей на страницах «Голоса Ладоги», а позднее в «Волховских огнях». Нет же, он яростно обрушился на фашистов-баркашовцев, а вот Веков-
мандельштамовец - взял да и настрочил о них в газете «Волховская земля» похвально как о дружинниках, добровольно охраняющих
православные храмы Приладожья. Пусть написано в защиту православия, пусть возникает подозрение на двойной стандарт, но ведь как растрогал сердца понимающих волховчан!
Вяк захохотал и зааплодировал. А за окошками джипа так же проворно хлопали крыльями по воздуху разлетавшиеся пригородные птицы. Носились и взмывали вверх, как будто ихкто-топодбрасывал. Если бы на его руках были наручники, он бы так громко хлопать не сумел. В слюнистых водах его восхи-хи-щения
мною запросто улавливался серо-колючий ерш ерничества:
- Как распелся. Понатаскали в Питере. О масонстве и язычестве заговорил. А здесь был бы дурак дураком. Или, как Труфяк, стал бы стукачом.
- Я не стукач, - пытался оправдаться окольцованный коллега-собутыльник.
Его повязанные руки потянулись к костлявой и бледно-желтой ноге Вяка, словно к гигантскому трехгранному напильнику. Еще бы поводил по ней вверх-вниз, чтобы я отметил, - втирается в доверие.
Но Веков был непререкаем: «Знаю, что ходил к редактору, говорил, что мы пишем не в духе времени, подвержены не тем влияниям. Редактор тебя боялся, и нас уволил. Потом ты сам прокололся…».
- Ну, разговорились, ну, расплескались, - ехидно отметил Изотов, - От вас уже красные круги перед глазами возникли.
Я продолжал: «Но еще минутку внимания… Не понимаю, как это рыбацко-артельный «Голос Ладоги» выступает против патриотов? Потому и сданы все форты. Потому и ГЭС приобрела вес потопления. А что пишут «Волховские огни» после того как их отдали командной Венц? Совершенно мертвая газета. Одни циферки. Никакого, хи-хи, фашизма,хотя редактор, кажется,немка. Никакого язычества, никакого огня, хотя родилась в год Дракона. А что мы хотим от газет водного происхождения?».
После моего словесного заплыва долгое время высказывался Веков. Он и в салоне джипа чувствовал себя, как в воде, ну хотя бы, как в редакционном аквариуме. Размахивал руками. Фыркал, пускал слюни, одним словом, - плыл.

7. Выстрел
Небо - своеобразный светло-синий аквариум.Именно в нем, а, может, и вне его, аки по суху и словно желточешуйчатые рыбки, начала свое непродолжительное плавание к земле тишайшая сентябрьскаялиства. Этих золотых рыбок было настолько много,
что попроси у них чудесного появления, возникновения Руси Изначальной, Руси Пращурской, то непременно хотя бы одна из рыбок должна была бы тут же выполнить такую немыслимую просьбу… Валентина, сидя за рулем и не думала о чем-нибудь таком, сверхестественном, ее желания являлись реальными, но трудно выполнимыми: хотелось, чтобы авантюрная поездка завершилась благополучно, без жертв и без вмешательства милиции.
Больше всего боялась вьехать в какой-либо придорожный рекламный щит, в следствие чего на мрачном плакате могла бы появиться уже ее фотографияс предупреждением о смертельных дорожных опасностях. Не желала такого траурного пиара…
«Вышка» медленно ехала за джипом Вадима.Пассажирское место по правую руку пустовало. Валентина хотела было взять в попутчицы старенькую тетку в голубом платке, голосовавшую возле моста, но Вадим, если бы заметил такое, выкинул бы сразу эту тетку вон из кабины. А,разговаривая, она бы отвлеклась, сбила бы напряжение этой«деловой-чумовой» поездки. Внутри себя прокручивала колеса тяжелых предчувствий и мыслей: «Еще дурак на журналиста наручники надел. А если ДПС тормознет, пистолет обнаружат? Просигналю, чтобы остановился, но разве послушает. Каково так ездить?.. В свою машину всех посадил, со мной ни кем не поделился. Шутник, предлагал мужа на выбор. Если уж безысход,
выбрала бы Труфяка. Чтобы про него не говорили, он более правильный, житейский. А мужичков в газете, может, не подставлял, просто у человека другие взгляды на жизнь. Эти же беспредельщики, а ему семью кормить надо. Но зачем за деньги наручники надеть согласился?.. Не найти теперь в Волхове место, где можно заработать… Эх, мне еще попутчика в наручниках не хватало… И для чего им в Ладоге моя машина нужна? Неужели, правда, на собор флаг поднимать станут? Вот придурки. Ну, Вадим с «вышки» в селе выступит. Так, конечно, выше, солиднее, представительнее…».
Вдруг черный джип резко затормозил. Валентина вовремя среагировала и успела нажать на тормоза. Из автовыскочил с пистолетом Вадим и стал спускаться по отлогому зеленому берегу. Оттуда же, открыв дверцу, попробовал выскользнуть и Труфяк, но, видимо, его успели перехватить и за воротник желтого пиджака затащили обратно в салон. Валя вылезла из своей машины, захлопнула дверцу и бросилась смотреть, что происходит у синей реки. Там, на округлой лужайке, недалеко от воды и зарослей, Вад уже избивал молодого цыгана, который, как потом ей стало известно со слов брата, издевался над русской белокурой девушкой. Цыган
отбился, побежал в серебристый ивняк, Вад - за ним. Потом оттуда раздался выстрел. В это время из машины вылез и не очень разворотливый Владимир.
Веков же удерживал в салоне Труфанова. Минут через пять Вадим, поднявшись по склону с молодой испуганной девицей, подошел к сестре и сказал тихо, чтобы услышала только она: «Мимо стрелял. Не убил, убежал он. Я так, куражусь».
Он хотел сначала посадить подвыпившую гулену в машину к Вале, но передумал:
- Да ну ее. Шалава. Что ее в Ладогу везти? Для придурка Вяка? Перетопчется. Эта пусть валит в Волхов, да меньше там с кучерявыми знается.
Оказывается, незнакомку звали Танькой. Вад (в ад) так зло смотрел на нее, что я подумал, - сейчас достанет из-под сиденья «противотаньковую» гранату и взорвет девицу.
Нет, это был день язычества и форменного беспредела. Вадим, стоя в камуфляжной зелено-пятнистой форме на краю дороги, подняв грозно руку с пистолетом, остановил помятый грузовик,ехавший в город. Из послушно затормозившей колымаги высунулся водитель, готовый выслушать и подчиниться человеку с оружием.
- Возьми ее. Ни о чем у пистолета не спрашивай. Высади около моста, а если поедешь во второй Волхов, - там, где попросит. Вот тебе сотня.
Валентина не сожалела о том, что ей в кабину не «воткнули» такую непутевую путеводную звезду, да теперь не особенно расстраивалась из-за того, что Вад размахивал на большой дороге пистолетом: «Господи, да сейчас же перестройка. Такое везде вытворяют. Брата ведь вся милиция знает. Что расстраиваюсь?».
Направилась к своей «стреле», села за руль и стала ждать, когда Вадим тронет с места свою внушительную иномарку.

8. Труфяк

Если Влад держит направление в Лад, то Вад - в Ад.
Джип урчал на месте, как муха или конь в тесте (в контексте). Вадимявно поймал бандитско-ментовский кураж и, если мог остановить «тачку», то себя тормознуть был уже не в состояние. Ерзая на сидении джипа, застеленное малиновым ковриком, стал нервно возиться с управлением машины, якобы мотор не заводится.
Вдруг, повернувшись назад, сказал почему-то не мне, а Труфанову: «Подержи пистолет, что-то рычаг заклинило».
Тот промолвил: «Так я в наручниках. Руки заняты».
- У всех заняты. Но я только тебе доверяю? Пистолет без обоймы…
И журналист свободными-несвободными, давно немытыми, как река, руками взял оружие, обхватив его рукоять.
И собственно машина, и механизм подставы завелись одновременно. Изотов принял пистолет обратно и хмыкнул: «Всё, Труфяк! В наручниках ты сидишь не спроста, а за то, что пристрелил цыгана. Понимаешь, человека совершенно другой народности? Отпечатки пальцев на рукоятке зафиксировались».
Журналист попробовал не падать духом, словно светлый автомобиль в черную пропасть: «Ну, цирк на гастролях! Я же был в наручниках и не выходил из салона, когда ты выбегал. Это, надеюсь, все подтвердят. Сидел под машинным арестом.Всё, мне надоело. Снимайте кандалы, забирай обратно свои 300 сребреников, и выпускайте меня».
Тут опять встрял Вяк: «Давай его деньги, добавь еще столько же, надевайте наручники на меня, и, хотите, пистолет подержу. Мне нравятся такие дорогостоящие дорожные шутки».
Но Изотов не слушал Века, а гоготал вовсю над посиневше-осоловевшим Труфяком:
- Загрохочешь теперь пожизненно за кучерявого. Труфяк ты, тюфяк в полоску. Чалиться тебе до последнего дня на полосатом режиме. Да не в джипе, а в тюряге… А куда я тебя выпущу? Мы-то уедем, а далеко ли ты уйдешь с места своего преступления? Сюда уже, наверное, цыгане со всего района сбегаются? Скоро тут разгорится, заполыхает по-черному цыганское восстание.
Лицо у Вяка вытянулось снизу вверх, как лагерная охранная вышка. Я же пытался зорко наблюдать за тем, что происходило за стеклами машины.
Некоторые деревянные дома за городом являлись новыми, красивыми, а другие казались обглоданными и даже за небольшие деньги не могли быть проданными. Такие дома - хлам, они так и просились под лом и под легкий слом. Даже в проемы окон не надо заглядывать, дома и без того были вывернуты наизнанку вместе со всей своей грязью, закопченной и замутненной утварью. Если окна некоторых и были заколочены досками или цветастой фанерой, тоуже и эти доски и фанера оказались продырявленными. Ясно, что рамы покорежились, а стекла давно уже превратились в осколки, валявшиеся в зарослях огородной крапивы.
В салоне продолжалось активное обсуждение убийства цыгана. Последовал более дипломатичный комментарий Вада: «Может, стрелял кто-то третий или четвертый с того берега. Важно, что на берегу лежит труп цыганского юноши».
Все переваривали информацию, словно пришло время
тюремного обеденного перерыва.
Вдруг Изотов громко обратился ко мне: «Вот я еду обьявлять Ладогу языческой территорией. А цыгане меня уже давно опередили, назвав поселок Дубовикисвоей вотчиной. Там русским жить стало невозможно. Цыгане прессуют, как хотят. Так же начиналось и в Косово, убили мусульманского мальчика или мусульманскую девочку. А, может, албанцы сами своего убили. А цыгане - цыгана принесли в жертву. Или он принес себя на…алтарь
цыганского отечества. Не эта проститутка - жертва, а тот, который над ней измывался - великомученик. Такой Христос… Но вернемся к Косово. Там завалили, как хотели, православные церкви. Мы сейчас едем не разрушать Храм Святого Георгия, а кое-что другое вершить. В Косово ведь храмы лежат вповалку через каждые три километра. Наши волховские цыгане уже одну из двух легендарных дубовиковских сопок срыли».
А я между тем, когда являлся штатным журналистом «Волховских огней», статейно утверждал, что через эти сопки, то зеленые, то заснеженные, осуществлялась связь звездного Космоса с мистически-знаковым соцгородком Волховом. Написал об этом, отдал на читку редактору, а тот после присовокупил статейку к моему отьявленному журналистскому негативу.
Эти сопки являлись метами Космоса, а, может и иеговистской Луны на ладожской земле - к построению первой ГЭС, первого в Европе алюминиевого завода… Сопки чем-то напоминают масоно-египетские пирамиды, а пирамиды в свою очередь запечатлены на долларах, а доллары - это знаки нынешней российской демократии. И вот около этих сопок теперь обитают самые отвязные, самые вольные люди вселенной - цыгане. Впрочем, живут они здесь давно, лет пятьдесят - минимум. С ними всегда проблемы. Они теперь не танцуют с рыжими медведями, они теперь не артисты, не заискивающая обслуга, они теперь «хозяева жизни», распорядители, они русских девок в страхе и в «трахе» держат.
То есть у меня в голове быстренько прокрутилось то, о чем только что вслух рассказывал Вадим.
Я хмуро обратился к Векову: - А ты в своих статьях не только баркашовцев, но и цыган защищаешь. Это демократической традиции. И с Пастернаком, и со своим протеже Поляковым солидарен. Тихо! Сейчас стих прочитаю.
Поднял руку, и она воткнулась в потолок салона. И, правда, стих предназначался не для патетического прочтения:
Белая-белая деваХодит к реке с цыганом. (Это не лирика дело?
Силы души сэкономь).

Все же полаюсь с цыганом,
Чтобыотнес Поляков
Гневно
        к «фашистам поганым»,
К племени «нац. мужиков».

Онзамарался жестоко,
Что не отмыться потом...
Тянется в небо осока,
Тыкают в речку шестом.

Ходит с жердиной неровно
Берегом выпивший дед…
Белые лилии, словно
Банты утопленных дев?

Встретить бы
       здесь Полякова,
Тыкать лицом в булыган,
Чтоб отказался от слова,
Что обеляет цыган…

И тут моментально взвился Вяк: «Так все же кто собирается здесь устроить новое Косово? Вы - язычники, или цыгане?».
За меня ответил Вадим: «Здесь уже было Косово тысячу десять лет назад. И устроили его греко-византийские или православные христиане. Все языческие капища сожгли, все тотемы с корнями выдрали. Может, чище, чем албанцы, лютовали».
Я смотрел по сторонам. Мое внимание привлек очередной дышащий на ладан осенних испарений, искореженный временем дом без дверей и с окнами, из которых торчали острые клыки разбитых стекол. Дом полустоял - полупадал в центре огорода, заросшего высокими и жесткими бронзовеющими травами. Среди них летом наверняка виднелись и ромашки, и одуванчики, и иван-чай. А теперь, чай, все здесь пребывало в полумертвом состоянии. Впрочем, если бы этот дом сожгли хоть «первые христиане», хоть албанцы, никто не взрыдал бы…
Вяк не унимался: «Я тоже стих прочту с эпиграфом из Пушкина».
Я резко развернулся к нему: «Может, эпиграфы из Пастернака и Полякова? Никаких Пушкиных! Хватит нам пушок подсовывать!».
Будь моя воля, я бы сам посчитался с певцом цыганства - А. Пушкиным (никак его не выбросить из джипа новейшего типа или с корабля современности). Не потопляем, как Христос. Это «черный Роджерс», джокер в антирусской игре. На те деньги, которые потрачены, втюханы в пушкиноведение – особенно, в ненужное жизнеописание его родственников и близких - можно было издать множество книг истинно русских сегодняшних поэтов. Да, Пушкина не сбросить с моста, это очень нужная, идеальнаядля интернационалистов фигура, а вот меня, хотя я не змей Горыныч, с дубовиковского, а хоть и с Калинового мостов могут, предварительно порубя, зашвырнуть запросто. Придет русский Иван-дурак или умник-цыган. У нас всегда так делалось. Не зря же я написал стихотворный цикл «Переделанные сказки».

Надежда на оккультных добрых щук
Внедрялась сотни лет нерусской сказкой,
 А Змей-Горыныч, слушай, слушай, внук,
Зарублен был и залит черной краской.

Таким образом в движущемся к Старой Ладоге джипе продолжалась прозаико-стихотворная бойня. Но вскоре к необходимой тишине призвал главустроитель этого автопробега Изотов, сокращенно Изя:
«Всё! Первое отделение выездного циркового представления завершилось. Труфяк, протягивай руки, сейчас сниму с тебя наручники. Тебе добавлю, не бойся, прямо сейчас 200 рублей, а Вяку первоначально обещанные 300…».

9. Волховские поля

Внезапно, как залп, в джипе наступила тишина. Можно было спокойно подумать, только о чем? Поговорили уже и о религиях, и о нац-бряц-делах. Только вот о русской деревне, о заросших и брошенных крестьянских полях, тянущихся по левую сторону дороги (справа был берег Волхова) - ни словечка ни от одного человечка. А что говорить, кинула их власть на растерзание дождям и ветрам. Ветерок- это вето, рок... По всей необьятной шири - только сорняки, словно трубки, через которые высасывают из печальных глаз, мозгов и сердец наших последнюю уверенность и надежду. Нельзя давать полю волю, иначе зарастет, как последний люмпен.
Что теперь с этими полями делать? Пустить по ним мужиков с серпами, чтобы обрезали эти сорняки-трубочки, чтобы через них от нас всё хорошее не высасывалось? Эти пожелтевшие или почерневшие полуметровые стебли напоминали еще и тысячи длиннющихгвоздей, которые на чуть-чуть вбили в крышку многокилометрового гроба, так сказать, «наживили», и, казалось, сейчас на самом деле в поля выйдет великанский мужик и начнет их забивать окончательно, по «шляпки», хотя как издевательски звучит слово «шляпки» применительно к полям и к деревне.
А вдруг он с кувалдой появится? Нет, такое не приемлемо, ведь на орденах и значках раннего СССР крестьянин изображен с серпом, а пролетарий с молотом, а не наоборот. Но теперь все изменилось, крестьянину - молот, а рабочему - серп, да еще и мусульманский, чтобы себя полным идиотом почувствовал.
Нет, с полями надо что-то делать. Загнать на них людей, трактора, которые еще вроде как изготовляются на Кировском заводе. Надо землю как-то обрабатывать, засевать, а то она совсем брошенная. Когда дорога сделала зигзаг налево, я увидел очередной
пустырь с песчаной почвой, булыганами, полуобезлиственными, чахлыми кустами. Выцветшая и пожелтевшая трава усохла, хотя участок из-за его низкого расположения и множества кочек на нем можно было посчитать болотистым. Интересно, где летал, где издавал свой торжественный клик тот кулик, который постоянно расхваливает это болото? Очередная деревня виделась за полем, на горизонте, как очередная проблема.
Тут я негромко обратился к Векову: «А ведь Путин был в июне здесь».
- Был. А что?
В ответ я с грустным видом запел песенку, слова которой изрядно перепутал: «Выходил на поля молодой агроном.Говорил, что земля вся в наряде цветном. Хороша земля, наш край дорогой. Люблю тебя всей русской душой».
Да, Путин приезжал летом в Старую Ладогу, но, видно, только по церковным делам, по небесным, а не по земным, не по сельскохозяйственным. Как бывший советский человек в храм войти не погнушался, а в поле - стушевался, побрезговал.
А наш Вад? И что он с такой легкостью всех отпускает: цыгана, девку-блондинку. Загнал бы их на гектары, дав хотя бы одну лопату на двоих, взяв ее из валькиной машины.
Ну у меня и методы! Недавно про себя бубнил, всех выгнать из тачек и начать возводить 100-метрового «Майкла». Понятно, погорячился, на таком строительстве должны работать тысячи людей, а если скульптуру делать из волховского алюминия, то ведь раскурочат, распилят и по всем российским приемным пунктам развезут. И на катерах, и на лодках-моторках подсуетятся… Ха, да еще Медведю на верхние лапы наручники наденут, а на нижние - кандалы. Ох, Россия.
- Вяк, а зачем тебе наручники, хочешь веревкой повяжу и сто рублей дам?
Ответ получился злым, но правдивым: «Что денежки в Питере научился зарабатывать? Попробовал бы здесь. А то в Москве и на Неве деньги сами в карманы, а жратва в рот- валятся.
Тут резко вмешался Вадим: «Меньшиков, молчи, наручники - это святое. Иначе кляп тебе в пасть воткну».
И ведь воткнул бы. Крутые они эти крупные предприниматели, пусть и бывшие. Через многое прошли. Как раньше начальнички любили называть себя «соколами Сталина», так нынешние изображают из себя «верных путинцев», а так же любят носить камуфляжную зеленоватую форму, мол, причастны к деятельности спецструктур, косят под «силовиков», козыряют поддельными
ксивами и «левыми орденами», портреты В.В. по своим квартирам и офисам поразвесили. И Вад такой же, только бы наручниками и пистолетом побряцать.
Ладно, кляп - в рот, это еще ничего, главное, не приказал, чтобы мне Вяк глаза тряпкой завязал. Как на поля-то глядеть, хотя на них лучше бы совсем не смотреть. Даже с завязанными глазами я мог бы легко представить, зрительно вспомнить, как будучи инструктором по труду в волховском психинтернате ездил со стариками-
инвалидами на уборку моркови на тутошние сине-желтые просторы.Располагались вокруг куч корнеплодов и обрезали ботву. Нам помогали вызванные из легендарного прошлого Ленин и Сталин, сидевшиерядом на дощатых ящиках.Понятно, что у Иосифа Виссарионовича с обрезкой и с классовой сортировкой «красных и белых» получалось лучше всех.
Гротеск. Гиперболизация. Дурдом. Но Путин так же мог по-ленински, по-сталински посидеть и поработать в одном кругу с полоумными интернатовцами.
Так что делать с полями? Хотя бы Вадим остановил свою машину, вылез из джипа, из этой черной жопы, дошел бы до кромки поля, прорыл бы дулом пистолета бороздки и всадил-посадил бы в каждую бороздку по несколько зерен-пуль. Авось, весной здесь заколосится.
- Что захихикал? - ничего не выпадало из полей зрения и слуха нашего силовика-спецструктуровца. Для него мы являлись стручками, которые при первом же нажатии должны раскалываться. И не дай бог горошинам в этих стручках загрохотать, заскоморошничать.
Эх, поле - низ - шиз. Шизолятор-изолятор. Иначе Изот мог изойти на азот.

10. В «ЗиЛе»

С деревьев падали багряные и желтые листья. Кто-то из золотой листвы, словно из «золотой братвы», подал знак: «Сваливаем!», и листья сваливались с тополей и берез, сваливали. Облака, плывшие в вышине, напоминали только что выданные небесам с космического хозяйственного склада не разношенные рабочие рукавицы или кухонные прихватки. Небо ими должно было взяться то ли за солнце, то ли за землю, может, для того, чтобы поменять местами.
Вадим, пересаживая меня в машину к Валентине, сдержанно напутствовал: «Вы пока пообщайтесь. Вова, подумай, проконсультируйся с сестрой, как лучше подьехать к крепости, к собору. Особенно голову не ломайте. Стену там точно ломать не станем».
О чем я мог говорить с нею? Так, назвал её по началу «Валентиной - родной Палестиной». Что сделаешь, поэт ведь, рифмач. Потом смотрел через стекло кабины на красивейшую излучину синей реки, на золотисто-белые березы, стоявшие вдоль высокого берега и ронявшие желтую листву и на сушу, и на воду. И всё мимо, как у меня…
Вскоре обменялись с шофером несколькими дежурными и даже
«караульными» фразами.
- А ты, как прокурор, на «вышке» катишь. То есть на высшей мере наказания. Демократы и православные ее действие приостановили, но «вышка» движется по Приладожью, по России… Кстати, с Труфяка наручники уже сняты.А не то он возомнил, что как Христа везем на великое жертвоприношение. Струхнул основательно.
Валя огрызнулась: «Вадя с кем угодно такое проделать может. И с тобой тоже».
- Знаю на что иду. Но Старая Ладога - это его заморочка, его пунктик. А ты, даже я - статисты. Хоть знаешь, где там крепость?
- Знаю, а вдруг машина в арку не войдет?
- Пройдет, сегодня наш день.
Замолчали. А между тем половину дороги уже миновали. Когда проезжали по тянувшейся вдоль высокого берега деревне Плеханово, опять вспомнился тотем Медведя. И это я не к слову. Уж больно сегодняшняя ильинско-плехановская церковь, разваленная, замшелая, похожа на огромнейшего медведя.
Нужна ли русским церковь Ильи, даже Иллии, - древнееврейского пророка? Это специально трактуется, что «нет пророка в отечестве», на самом деле свои пророки появляются, но их быстро ликвидируют, а на их места давно уже назначены древне- и нео -иудейские вещатели. Иллия к тому же особенно яро выступал против идолопоклонничества и язычества, якобы нарушавших священные заповеди Моисея.
Сварог шельму метит. Хотя Иллия известен как чудотворец (перед ним расступались реки, он мог вызвать в засуху ливни и грозы), однако плехановская церковь Иллии Пророка сгорела именно от удара молнии (22 июня 1848 года).
Красно-грозовое и громовое лето завершилось. Небо отстрелялось. Но громыхали теологи и поэты. Я взял и спросил женщину-рулевого: «Валя, а почему у нас так любят Иисуса и Пушкина? За что их любить? Внушили эту любовь».
- Я ничего про любовь не знаю. Я - одинокая женщина. Отстань.
- Я про другую любовь.
Отстать-то я отстал. Замолчал, но иногда искоса поглядывал на
шофера, которая вела машину по берегу Волхова. Валентина медленно двигала телом и, как река, показывала свои новые изгибы, которых, надо сказать, осталось немного. Зеленую куртку сняла, осталась в оранжевом свитерке, и походила уже не на арбуз, а на огромный апельсин. Тоже мне, целлюлито-цитрусовая. А всё отстань, отстань. Чего мне не хотелось, так отстать от машины. Когда еще сподобимся на такие дела?
За Плеханово показался еще один автомобильный мост через реку Волхов. Я вспомнил не очень уж и старую свою метафору, связанною, правда, не с началом осени, а с предзимьем…
Волхов покроется льдом, на который непременно кое-где выкатятся мальчишки-хоккеисты.
Здесь есть команда «Металлург» (Волхов), но нет команды «Медведи» (Волхов). Есть команда СКА (Петербург), но она безвольная, вялая, проигрышная. Но остался еще поэтический хоккей, и осталась еще медвежья поэзия - жесткая, коряво-цветочная, слезливо-драчливая.
Я вдругпожелал, чтобы на лед Ладоги выкатился гигантский бурый медведь с клюшкой из приозерных чащобных лесов. Захотелось увидеть наступательного национального зверя, а не золотисто-рафинированные церкви бесчисленно стоящие на раздавленных, униженных берегах... Появление такого конькового великанского медведя стало бы выразительным и вызывающим! Но выдержит ли его лёд?
«А был ли мальчик?» - не таким ли горьковским вопросом будут после задаваться местные рыбаки и крестьяне. Возможно, один из островов Ладоги так и называется - Медвежья Голова. Не охота думать о провальном медведе, но и раскататься ему никто не позволит. Представьте, что берложий хоккеист мчится на серебристых коньках и с клюшкой наперевес вверх по реке мимо Новой Ладоги, Старой Ладоги. Но на его пути вблизи города Волхов окажутся аж сразу4 автомобильных и железнодорожных моста. Да еще ГЭС... Слишком много преград.
Мы ехали в противоположном направление, параллельно течению Волхова.
Река отсвечивала, словно на дне работали сварщики и резали прямо на теле утопленника железные кандалы и наручники.
- Валя, а что если нам свернуть на мост и уехать в другую сторону? А они пусть себе поезжают устанавливать Языческую власть. Может, и не заметят, что мы свернем? Найдем там белую церквушку, воткнем красный флаг.
- Я тебе еще в Волхове хотела воткнуть в одно место. Втыкало
хреново. На такое дело Вадима подбил, а теперь в сторону?
Я хмыкнул: «Пошутил же. Может, я тебя соблазняю. Ясно, что Вадим сразу обнаружит, если свернем».
Пришлось выслушать грубую отповедь Валентины: «Я тебе соблазню. Не отвлекай!».
Вскоре показалась яма, по краям которой стояли красные столбики, напоминавшие собой наманикюренные пальцы земли. Такие могли ухватить«ЗиЛ» за колесо и затянуть в проем.
Остановка машины, конечно, не на дне глинистой ямы, была бы своевременной.
- Захотелось на мосту постоять, люблю глядеть в низ, в воду, и размышлять.
- Вот высажу сейчас, и пялься сколько хочешь.
Я закрыл глаза и представил, как стою с раскрытыми глазищами на зловещем обреземоста. Смотрю в воды реальной реки Волхов. Все смешалось в политическом водовороте лет. Выворачивающий ноги коктейль, исколовший печенку «ерш». И над всем этим водоворотом - на метровой высоте - пока что не охваченный огнем Христос. Но, видит Бог, и Христа завертит, и уйдет он в воронку перевернутой пирамиды водоворота.
Меня вода всегда заманивала в себя.
Как-то, будучи 30-летним, по пьянке чуть не прыгнул с десятиметрового старого волховского моста. Так же по пьянке прорывался на бетонную ГЭС, да охрана отогнала, а то бросился бы
с обрывистой плотины, перемололо бы меня на электричество. Зря охранники подсуетились, ведь нырни я с плотины, тогда бы сразу Коммунизм наступил, сработала бы формула, что «коммунизм есть советская власть плюс языческая энергия молодого Меньшикова…».
Я знал, что здесь недалеко от моста по берегу тянется выложенная из камней темно-пятнистая змея.Еще монахи Соловков и Валаама создавали спиралевидные, змееподобные сооружения из камней, далеко тянувшиеся по тонущей береговой линии. Следуя древним поверьям, языческие змеи заклинали воду и ограждали Сушу от Мировой Атлантики. Так что и монахи православия следовали сварожьим представлениям, им и теперь не чужды мистика и магия, хотя они от этого энергично и чуть ли не матюжно
открещиваются. А в лесистой природе отклещиваются - клещи, а применительно к реке - лещи…
Я воочию не видел,как живая змея заклинает море или реку, тем более, теперь - с виртуального моста и в середине сентября, и к тому же не знаю слов заклятий. Да, хотя и называю себя змеей, не шипел проклинающе на оккультные Ордена Воды и Островов. Как
же, и кликушничал, и орал, особенно в стихах.
Даже считая себя верующим человеком, нигде и никогда не замечал каких-то пурпурных знамений и звездно-золотистых чудес небесного, водного или даже подземного происхождения. Говорят, что иногда из земли исходят широкие световые лучи, что земля светится…
Я - заложник солнца и земли-светила. Я - заложник электрического города Волхова. Я сюда постоянно возвращаюсь
сердцем и электричкой.Иногда продолжаю свой волховский путь на машинах. Иногда под попсу, иногда под рок. Один из рычагов управления машиной похож на музыкальный знак.
- Валя, выжми что-нибудь забойное!
Выжала только вопрос: «А как у тебя с женой?».
- Как, как. Я же в Питере живу…
Решил больше не распинаться перед этой шоферюгой-Валюгой, так как сделалось больно… Смотрел из кабины на реку. Она дышала свежестью, рябила, вздрагивали зайчики-блестки на ее поверхности. Черные и серебристые ивы ласкали ее, гладили, успокаивали… А Валентина, наоборот, расстраивала меня. Нервно думал, что теряю статус отца, как уже давным-давно потерял статус мужа. Так же только номинально считаюсь «старшим сыном» и «старшим братом». Но и СССРраспрощался с титулом «старшего брата». Все у меня рассыпалось, как у Союза. Потери, потери, потери.
Куда бы я сейчас подался (семьей жить уже не могу), так в серую армейскую казарму, отслужить два года за Славика. Красно-казарменный социализм или капитализм Кировского завода - это еще не казарма. Я бы и в зелено-волчью Чечню направился участвовать, погибать в антитеррористической операции. И так рассуждает потенциальный террорист. Никто меня на Кавказ не отправит. Но будувсе делать, чтобы Слава не попал в «горячую точку». Такподавляем в своих сыновьях патриотические и языческие основы.
Все мы-заложники системы. И я уже не знаю, какой долг придется исполнять моему сыну - национальный или оккупационный. Я не хочу, чтобы он стрелял, я не желаю сам стрелять. Но имеются силы выше нас....
Мне бы уйти совсем от семьи, не появляться в Волхове. А то семья - заложница моей литературы.Жена уже давно поняла, что приставлена ко мне - черной змее, - как белокрылый агент. У нее даже имеются корочки ангела национальной безопасности.
Валентина спросила: «Часто теперь в Волхов приезжаешь?».
Лучше бы спросила про это у контролеров электричек, которые
меня-зайца иногда прихватывают за яйца.
- Раз в месяц появляюсь. Летом чаще - в огороде да на родительской даче надо вкалывать. Выполняю священный огородный долг.
- А супружеский?
- Выполняю, выполняю, хотя разведены. А ведь я не так давно я бывал в Старой Ладоге. Нас, питерских писателей, мэр
Волчкова и Сяков в храм пригласили...
В кабине продолжал летать одинокий назойливый комар. За окном проплывали заброшенные сорняковые поля, чьи борозды не уходили не в небо, не в реку, поскольку таких полос совсем не наблюдалось. Правда, кое-где виднелось подобие придорожных равнинных канав, но и те уже изрядно заросли и захламились.
Да, не так уж и давно, хотя столько воды утекло и столько сорняков выросло, состоялась писательская поездка в Старую Ладогу. Думая о ней, ничегоне стал рассказывать, а сам вспомнил Макарова, который в православный староладожский храм телят не гонял. Этот поэт - настоящий бык язычества - уперся в Старой Ладоге, где в отреставрированном соборе редактор районной «Волховской земли» Сяков устроил встречу членов правления нашей организации с женщинами городской и районной администраций. Я-то поплелся, мне-то не хотелось ортодоксально выкобениваться перед земляками, да и собиралсяпоговорить с мэром Ноной Михайловной, а вот Макаров, несмотря на уговоры и угрозы, - ни в какую. «Без меня там есть кому накопытить!»- почти дословно он процитировал строку своего великого сокурсника Рубцова и, переваливаясь с бока на бок, толстяк направился пастись - а по сути поститься - по береговой осеннее- желтой травке возле красивейшей излучины реки Волхов. Это был вызов, это был подвиг бесстрашия, - скажу даже. За такое фрондерство могли поразить гнев божий или пулеметная очередь с колониальной колокольни. Такое публичное макаровское противостояние сродни широко разафишированному христианскому затворничеству, мученичеству. Мне же соборный, застольный разговор с Волчковой никаких дивидендов, кроме очередных неразличимыхвидов на Новоладожскую вендетту,не дал.
Я как-то подсчитал, что из писателей вне православия уперто стоим только Макаров ия…да еще прошедший сквозь храм Юрий Шестаков со своей «ученой»,«наукообразной» поэзией. А ведь это Юра собрал разношерстных кутят, повел этих слепошарых Шариков дорогой к храму, более того, - ввел их в святилище, поставил поэтически икающих напротив иконостаса, а самого уволокло в темень, в неузнанное. Нечто оккультное, затаенное утащило его,
проломило им (с реальным переломом костей) противоположную стену храма, и присоединило (третьим будешь?) ко мне и Макарычу. Так и собрались втроем на волховском, языческом пожухло-желтом берегу, но говорили на разных литературных языках…Макаровунадо соорудить тотем на берегу Волхова, вручить премию «Ладога», да он запалил себя «дубового», поссорившись с руководством СП.
- Ну, кажется, подьезжаем!
Старая Ладога с ее семихолмьем, подьемами и впадинами находилась уже рядом. Оранжево отсвечивали купола. Но не было видно ни стометровых медвежье-змеиных тотемов, ни хотя бы десятиметровых обелисков-мечей, якобы поставленных остриями вверх и для поддержки неба, и для подтверждения изречения «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет». А если перефразировать «Кто со змеей к нам придет…»? Но Олег же сюда прибыл не со змеей подметной. Возник еще один вариант высказывания «Кто с Христом к нам придет…».
Недолго продержалась идиотская улыбка на моем опыленном лице. Вдруг я заметил из машины внушительно растянувшуюся по краю дороги вереницу людей, плетущихся в Ладогу.
Все лица оказались знакомыми. Наш ЗиЛ ехал медленно, и у меня имелась возможность хорошенько разглядеть, распознать пеших паломников. Это все были видные, влиятельные жители Волхова: Шадрунов, Кульбыш, Алексеев, Мальцева, Чупров… В самом конце вереницы- бывший военком, полковник Романов орал, чуть ли не избивал предельно измотанного заведующего соцотделом очкарика Орлова. Да это же изнурительный крестный ход, крестовый поход волховской номенклатуры, бывшей элиты к собору Георгия! Тут и Попов, и Моисеева, и многие другие. Впереди шли Коняев и его Марина. Плохо, что у меня отсутствовал мобильник, а то позвонил бы ехавшему впереди Изотову с просьбой, чтобы он по своим телефонным каналам срочно вызвал из города летучий заградительный отряд (братву?), и чтобы тот отряд подогнал еле плетущуюся, усталую элиту в село к началу церемонии наречения Старой Ладоги языческой столицей и столицей мира. Поторопить, это, значит, превратить крестный ход в крестный бег. Возникал и вариант, чтобы вызвать автобус и подвезти измученных паломников, но попробовал бы я вывезти, вывести их из экстаза мученичества…

11. В Старой Ладоге


Наконец-то вьехали непосредственно в Старую Ладогу. Разноцветные дома стояли рядами вдоль дороги, много веков назад
проложенную через бугристую местность. Солнце отражалось от окон и золотистых церковных куполов. Перелетали или копошились в придорожном песке сизые голуби и воробьи. Над домами высились
крестообразные телеантенны. На одну из ломаных крыш поднимали свежеструганные доски и рулоны рубероида. Возле сине-красного магазина тоскливо ржавели металлические качели. Рядом с ними валялась громадная покрышка от КАМАЗа. На ней сгорбленно сидел и покуривал скуластый мужик, который недавно вмазал.
Я думал, что сходувкатимся в арку, в ворота крепости, словно безымянный грязный палец в золотое обручальное кольцо. Но Вад остановил джип около одноэтажного красно-белого красивого домика, в котором размещалась администрация музея. Народу, выбравшемуся из машин, то есть нам, обьявил: «Пойду к Губчевской, к директору. Я всем в городе и районе помогал. И церквям в том числе! Замучали они меня. Да, я здесь был богом. Это я рабочим ВАЗа деньги по годичной задолжности выплатил. Меня бы директором завода избрали, да мафия вмешалась. Не какая-нибудь, а израильская, братья Черные. Мне тут все, и в Старой Ладоге в том числе, должны. Если что, сама директор полезет на собор флаг водружать, только влажные ляжки сверкать будут».
Вадим решительно направился в административное здание, но тут же вернулся:
- Дома она, прибежит через пять минут…
Мы стояли под высоким тополем, на нас падали золотистые листья. Один из них прилип к плечу Вяка, словно того небо произвело в генералы. Но тут же разжаловало, поскольку ветер сорвал и бросил на землю погон-лист.
Вад дал мне команду: «Вова, поведай людям о целях акции»…
Я матюгнулся про себя и пристально посмотрел на Вяка и Труфяка:
- Что ли построить вас, как Вад во дворе своего офиса? Да, Вадим - большой человек, и на Большое Дело мы собрались…
Я мялся, собирался с мыслями, вскоре продолжил: «Наш народ и нас в том числе либерально приглашают принять участие в различных помещичьих-буржуазных торжествах. Прошли или грядут большие гулянки. На европейском континенте отмечалось 200-летие Казановы, в России 200-летие Пушкина, а в наших краях отгуляли 1250-летие Старой Ладоги - первой русской столицы».
О Том дне, дне моего рождения я умолчал.
- Но мы сегодня гуляем! Даже в наручниках. Не бойся, Труфян! Недавно здесь отпраздновали большой юбилей, но именно сейчас выдающийся национал-поэт и национал-бизнесмен Вадим Изотов хочет обьявить Старую Ладогу столицей мира. Давай, Вадим,
перегуляй всех этих Казанов и Пушкиных, великих соблазнителей и комбинаторов. Досади им.
Сделал паузу. - Может по 100 грамм Труфяку и Векову нальешь?
- Рано еще. Да в твое отсутствие наливал.
- Продолжаю. Опять этот Пушкин. Не знаю, какая коричневая муха укусила Александра, но он взял и написал «Песнь о Вещем Олеге», где змея замертво сшибает на ладожскую землю Великого князя.
Начало стихотворения и впрямь сногвалящее:
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хазарам.
Разумней эпитета не подобрать! Такими наивняками, простачками хазар выставить! По логике стихотворения получается, что чудовищными, мстительными для Олега являются русичи, их земля и змея этой земли. Олег как бы погибает на чужой земле. Что ж, варягу, а Олег был наследником Рюрика, - варяжская смерть. Наверное, устанавливал норманнские нормы поведения для ладожан, облагал непомерной данью, сжигал капища.И Змея русского язычества сшибила его!
За это надо отомстить! За это русскую землю требуется разорить несчетное количество раз, змею убить тысячу-миллион раз, а ладожан выставить дураками, неразумниками в бесконечной степени. И неразумные хазары-проводники греко-византийского христианства - так и сделали. Обьявили Олега великомучеником, но мстили не за Олега, а за себя - русской земле, с которой приходил Олег. Временем великоймести можно назвать 1165 год. Это год крупномасштабной, глобальной и ритуальной хазаро-византийской акции. На русскую землю был высажен десант талантливых архитекторов и ликописцев, в одно и тоже время на Руси воздвигаются прекрасно-воздушные белые («придут люди в белых одеждах») церкви (склады крови) Святого Георгия в Старой Ладоге и Покрова-на-Нерли.
Это действительно шедевры мировой архитектуры. Ни у кого рука не поднимется их уничтожить. Они как культовые сооружения не были разрушены ни в гражданскую войну, ни в 30-е годы, ни во Вторую мировую. Значит, существовали небесные и земные директивы, чтобы их не трогали ни красно,-ни коричнево-армейцы.
Это церкви хазаро-каганатской мести. Не буду говорить о церкви Покрова-на-Нерли, но посмотрите на фрески в церкви Георгия. Что засосредоточенные, зловещие лики?
Да это же ветхозаветные иудейские пророки (Давид, Соломон –
вспомните, что «вольные каменщики» строят соломонов храм, - Исайя и т. д.) А как изображен сам Георгий?
1) Неславянское лицо.
2) Змею, оказывается, не убивает, а смиряет молитвой. Очень даже хитро для неразумных хазар. Русскую землю замоленную - вот вам и намоленная земля - можно вести к любой идее. В данном случае девица и Георгий - «миротворец»сопровождают драконав город, где народ примет крещение якобы бескровным путем. Так и теперь Россию ведут на веревке в капиталистическое будущее. Затаскивают по намоленному, как по намыленному...
3) Никто не забыт, и ничто не забыто! России припомнили все: и убиение Олега, и убиение Георгия ( был обезглавлен язычниками).
4) Церковь Георгия стоит на фундаменте дворца Рюрика, значит, дворец Рюрика является«строительной жертвой». Олег - ритуальная жертва. Такой вот мессия варяжского происхождения.
2003 годсобирались сделать годом глумления над змеей - Русской Землей, ведь все торжества постарались провести вблизи георгиевской церкви. Надо водрузить на эту церковь флаг с изображением змеи, проткнуть древком купол, поразить белостенного Георгия - этого белого всадника... Старая Ладога, не изначальная, а оболганная, модернизированная, стоит, как и Москва, по существуна семи холмах(на столько частей разрубали языческого змея). На каждом из холмов - церковь заклятия...
Не так уж и давно, в начале перестройки, почему-то именно в Старой Ладоге снимали фильм«Еврейское счастье». Несколько ранее начался тотальный показ ритуального фильма Марка Захарова
«Убить дракона» как символ начала буржуазно-христианского реформирования России.
Я не знаю какая муха укусила Пушкина. Из мухи раздул дракона. Огнедышащий и слюнопускающий поэт…».
Я тяжело выдохнул.
Веков, сидевший на бесцветной, то есть обесцененной траве, лишенной зеленого отлива, состроил кислую физиономию, как будто все время жевал белесый щ-Авель, и сказал: «Какая отповедь Пушкину. Можно сказать, задвинул солнышко нашей поэзии. Непатриотично с твоей стороны».
- А я не собираюсь пускать сопли.
Уже занервничал Изотов:
- Блин, где же наша директор, наше солнышко? Наша Губчевская - ГубЧека… Время-то идет. Надо было взять того цыгана с собой. Мигом бы с флагом, как обезьяна, на купол слазил.
Я предложил Векову: «Байрон, ты, наверное, на стенах, как на
воде, держишься? Может, сплаваешь на купол?».
- Я же не из породы кошачье-тигровых. Не язычник, у меня когтей
на руках и ногах нет.
Изотов обратился к сестре: «Валя, я в теннис играл, а ты ядро и копье метала. Еще у Степаныча занималась. Может, зашвырнешь этот флаг на собор, зацепится он там за что-нибудь, и все дела».
Захохотал Труфяк: «Будем мы тут со стен копья бросать. Получатся, вообще, древние века. Скажут, что дикари-варвары бросают красные копья и дротики в храм».
Мне ничего не оставалось, как действовать.
«Валентина, где там у тебя мое знамя? Сам полезу!» - решительно обьявил я.
Вадим дал команду-напутствие: «Тебе на все 15 минут. Можешь в окно закинуть».
Я хмыкнул: «В окно еще лучше. Получится, что пробью, проколю этого Георгия-всадника через стекло».
Меня благословил Вяк: «Ну, вперед, Кантария!».
Он-то напутствовал, а приказы отдавал Вад: «Возьми с собой Труфяка за Егорова. Пусть потом опишет твой великий подвиг, а то ты про себя приукрасишь».
Валентина принесла, как курица на Красную пасху, пунцовый флаг. Я хотел им огреть Труфанова, но только зло прошипел: «Побежали давай!».
Нет бы мне размотать малиновое змеиное знамя и идти с ним торжественно по желто-зеленому склону к православной крепости, но я его нес в неразвернутом, копьеподобном виде…
Сделал так, как предложил Изотов. Закинул, даже задвинул флаг в малюсенький округлый проем. Звона и стука не последовало. Но Змея (на стяге), не поцарапавшись, попала в храм.
Когда вернулись, я спросил: «Ну, слышали звон?».
Ответил Веков: «Но не знаем по кому он. С цыганом лучше бы получилось. Какой бомонд: красное знамя, коричневая змея, черный цыган. «Неуловимые мстители». Громыхает гражданская, вернее, религиозная война…».

12. Митинг

Если всю дорогу от Волхова «вышка», - как высшая мера отличия и высшая мера наказания, - продвигалась вслед за джипом, то в центр Старой Ладоги она вьехала первой. Солнце зевало, ветер тоже не проявлял активности, еле-еле шевеля опавшие листья, и те не ударялись друг об друга, словно ладоши во время аплодирования.
Бог Изотов должен был появиться, когда Валентина установит машину близ сельской главлавки (сельпо), все подготовит, чтобы
Вадиму было удобно забраться в корзину подьемника.
- Надо было флаг не закидывать, куда не попадя, а им застелить, украсить люльку.
- Затоптать что ли? Тоже мне, Георгий, георгина… змеененавистница, - ответил я.
Нашла все же васильково-синеватый коврик и повесила его на ограждение люльки-корзины. Граждане всегда готовы послушать критику о содержании потребительской корзины, но тут с 5-метровой высоты вскоре раздалось следующее:
- Я - посланник вечности, я - ваш вождь. Я обьявляю Старую Ладогу языческой территорией и столицей мира. Я пришел вернуть вам Разумную, Начальную, Истинную и поэтому Правдивую Веру.
- Ты здесь очередной самозванец! - раздалось из толпы.
- Самовольник!..
Изотов запсиховал, зарычал с подьемника, словно медведь: «Я столько сделал для вашего села. Давал деньги крепости, школе, клубу. Я хотел пустить электричку от Питера до вас. Я здесь построю академию Сварога, восстановлю храм Рюрика. Да, мы не в презентабельном виде, да приехали на «вышке», можно сказать, под
видом электриков, якобы чинить провода (показал на электропровода и столбы). Но я сейчас на самом деле подключу к вам, к этому времени энергию Руси Изначальной, энергию Руси медвежьей, звериной, языческой. Только энергия бесстрашия поможет одержать Русскую Победу».
Пока Вадим толкал речь, меня толкнула Валентина: «А ведь Труфяк не надел маску Путина». Оказывается, Вад перед отьездом догадался взять для церемонии две маски, одну - коричневую, медвежью - для олицетворения политики пропутинского блока «Медведь» и вторую - непосредственно маску Путина - Президента. Замысел был прост, очевиден: когда Президент Мира вещал с «вышки», с «верха», то «Медведь» и Путин, как холопы, вассалы, как бы стояли внизу и аплодировали.
Валентина показала на Труфанова и сказала мне: «Иди к нему и потребуй, чтобы надел». Я так и сделал, подошел и промолвил: «Тебе же Изот говорил, стоять в маске. Бери пример с Вяка, парится в медвежьей, но держится».
Труфанов скривил запекшиеся черно-красные губы:
- Медведь - это игра, карнавал, а маска Путина, да еще «низового» - это политика. Могут посадить.
- Ну у тебя и чутье. Строго следуешь современной политической
линии. Побойся Бога - Изота. Не наденешь, пеняй на себя.
Труфяк так и не одел маску. Боялся ретивых стукачей из толпы. А тех, кто может настучать по голове, не очень. Изотов, хотя и смотрел с «вышки» на народ, но каждого рассмотреть, конечно, не мог. И вообще, он, предприниматель-высотник, работал на «Низ», не на голубое небо, а на родную землю, не на ангелов, а на черно-коричневых змей.
Солнце вышло из состояния полуспячки, заиграло, заводило пальцами-лучами по клавишам Вадиных белых зубов.
Он говорил простыми и в тоже время высокими словами:
- У меня имеется Программа!..
Вадим сел на «любимого конька» или на Змею, продвинуто заявляя о конституционных правах и о правах налогоплатильщиков:
- Я могу вам зачитать... Это Программа глубинного возрождения, строительства. Меня хотят обвинить в дестабилизации, в разрушительстве, но я же строитель. Я столько всего на Северо-западе построил, отремонтировал. Мне покровительствуют Бородин, Жириновский… Я должен был стать директором ВАЗа. Я бы сюда вложил деньги. А новый директор Попов делает из Старой Ладоги резиденцию, заповедник для себя в стиле «аля Рус», заигрывая с православием, возится, словно с красивыми игрушками, с церквями, строит здесь конный заводик, чтобы возить сюда своих девок и разную элиту, собирается возвести псевдокультурный центр. Но Старая Ладога должна протестующе рычать на всю страну, на весь мир. Вместо ангела смирениямы выставим здесь гигантскую скульптуру Медведя.
После этих высотных заверений Вадима я попробовал упросить Валю: «Отпусти люльку. Я тоже заберусь. Прочитаю про Ладожского Медведя».
- Я тебе отпущу. Если только на твою больную голову.
- Но послушай какие строки.

Хочется до небушка,
До лиловых туч
Вылепить Медведушку
Между хвойных круч…

- Отстань. Дай послушать. Как он говорит! Ну, Вадька! - восхищалась она.
Несколько человек опять выкрикнули: «Самозванец!».
Кажется, к их числу относился и Труфяк. Но Вадим, не смотря на оскалы оскорблений, толкал речь, даже выталкивал ее, как машину Разума из ямы-рта.
Кто-то из ладожан хрипло воскликнул: «Если настоящий, то должен напоить народ. Выкати бочку вина, поставь ящик водки!».
Вад нашелся быстро. Он тоже был в ударе:
- А на закуску - маковки и луковки церквей? Да их надо - в землю. Может, что-то лучшее, не такое горькое прорастет… А водки не будет. Я же обьявил Новую эру. Довольно русским пьянствовать… Да здравствует Сварог!
Он подал знак Вале. Сестра быстро залезла в зеленую кабину и стала медленно и любовно опускать брата-Бога на грешную землю.

13. Фуршет
Потом отправились за пестрое село праздновать окончание церемонии. Отьехали пару километров. Остановившись на берегу Волхова, напротив живописной излучины, вышли из машин.
Перед нами распахнулось небо с торжественными бело-розовыми облаками. В высях и непосредственно над желто-зеленой поляной плескался теплый, приятный ветерок. И мужчины, и Валентина дышали глубоко и волнительно. Впрочем, время поторапливало, и вскоре от пафоса быстро перешли к деловитости.
Первой забрюзжала Валентина: «Зачем знамя в церковь закинули? Сейчас бы за скатерку сошло».
- На знаменах не пьют!- торжественно произнес Вадим.
- Тогда придется на твоей газете, - она имела в виду газету «Русь Изначальная».
- Нет, возьми мою куртку и расстели.Будто ничего больше нет?..
В сторонке хлюпал носом Труфяк. Но затем поширкал рукавом куртки, словно куском пластиковой трубы, и остановил соплепоток.
Вад отозвал меня в сторону: «Ну, как прошло, прозвучало?».
- Гениально! Превзошел себя и всех. Твой, твой день.
Вождь приладожского язычества, можно сказать, величество, - сиял: «Правильно, что меня сегодня растормошил. А потом могло ничего не получиться. Мало ли что, заболел бы… Получишь за это премиальные».
- Ничего не возьму!
Вернулись к машинам. Там на пожухлой траве сидели и ждали обещанного выпивона (от словаVIP) Вяк и Труфяк. Первый вдруг заблажил: «А один мужик в Ладоге сказал, что мы приехали на машине с орудием. Что в «стрелу» вделана пушка. Надо скорее выпить, а то на нас могут танки направить».
Его предположение о карателях-преследователях поддержал Труфяк: «Танки не танки, а ментам наверняка позвонили».
Я хмыкнул: «Еще скажи, что по твоей наводке сейчас по нам
начнут мощно лупить из иссадской, соседней ракетной части. Православный, оказавшийся в стане язычников, вызывает весь огонь на себя? Будут стрелять по земле, а мы уже в… космосе. Выполнили миссию, и хоть трава не расти».
И чуть было не запел песню, в которой имеются слова «Трава в иллюминаторе…».
Но все же после слов «хоть трава не расти», хотя она уже и не росла, а по-осеннему пошла на укорот, почему-то горько подумал, видимо, крестьянское, сентябрьско-огородное сказалось: «А картошка сейгод и на даче, и в деревнях не выросла. Хиреет село, не реализуется сельхозтехника, поэтому на нашем Кировском заводе маленькие зарплаты».
Тут же почти вскричал: «А знаете, мужики! Вот Веков про танки обмолвился. А ведь ни танков, нитракторов теперь здесь нет. Но они порой нужны. В воронежской области при отсутствии подачи электроэнергии (вредительство Чубайса) доярки, чтобы подоить коров, подключали автоматические доилки к тракторам. Чубайса подключить бы одним местом к работающему «Кировцу». Так вот и заскучаешь по борцам с саботажем Володарскому и Урицкому. И плохим словом вспомнишь националиста Есенина, харкавшего в трактор коровью жвачку».
- Ну, Меньшиков, ты не только против Пушкина, но и против своего любимого Есенина попер, - рискнул меня урезонить Вяк.
- А что ты разговор про танки завел, спровоцировал? Сам против Есенина не телегу, а танк покатил.
Встрял Труфяк:«Ты против всех и вся!».
Зло меня охватило, и я нервно воскликнул: «Против тебя точно. Ты-то ведь у нас за всех: и за церквушки, и за Путина. Чего ты маску Президента не одел? Вон Веков Медведем исправно отработал. Так ведь, век-волкодав?».
Изотов в то время уже сидел возле широкой бордовой кофты, на которую Валентина выставила водку и закуску, так что не мог слышать моих слов. Фуршет в честь наречения Вадима в Князи Мира обещал быть скромным, но мы после приглашения радостно поспешили к генеральско-президентскому столу. Если бы уже стемнело, а с неба в стаканы повалились красные звездочки, то их следовало бы звонко обмыть. Но еще продолжался желтый день, и Вадим безжалостно вещал:
- Выпить-то мы выпьем. И выпить есть за что. Только кто пить станет? Валентина за рулем. Кстати, она сейчас отьезжает, дел в Волхове предостаточно. Вчетвером остаемся. Я не пью, тоже за
рулем? Меньшиков, будешь?
- Нет, по-прежнему не пью, так как язвенник и язычник. Не расцвел
еще во мне аленький цветочек для алкогольного поливания.
Вад продолжал: «Веков явно будет. Труфанов - нет».
Труфяк аж подпрыгнул на заднице: «Как так нет? Зачем я тогда сюда ехал? У меня запой, мне надо захмелиться. Или Меньшиков заложил, что я не одел маску Путина?».
Спокойно и властно подала свой голос Валентина: «Это я сказала. Не хотела, но поведала. Надо следовать указаниям и договоренностям».
Злобно пробурчал Вад: «Значит, решил показать себя без маски? Мол, фигура самодостаточная… А ты знаешь, мне в каком виде больше нравишься? Когда в наручниках! Давай руки, опять надену! Ты для меня преступник».
Труфяк чуть ли не завизжал: «Ты что уже совсем?».
Он быстро поднялся с земли. С оглядкой начал отступать. По всему было видно, что собирается бежать. Вадим веско припомнил старое: «Думаешь, не знаю, что ты против меня гнусную статейку в обе районные газеты заслал? Мне редактора звонили. Пришлось пусть за небольшие деньги, но их выкупать. Ты меня в связях с мафией обвинил, собирался на весь город очернить. Что не было такого?».
Он стремительно достал пистолет: «Стой, стрелять буду! Как цыгана, завалю… Куда помчался?.. Я же тебя, дурак, на машине догоню, раздавлю нахрен».
У Труфяка не имелось здоровья на побег. Рухнул, как затравленный, на обвявшую желтоватую траву и нервно забился.
Вадим вскоре приволок его (уже в наручниках) ко всем.
- Вот посидишь с нами до конца, выпьешь горькую чашу возмездия и потом напишешь хоть статью, хоть повесть о том, что язычники вытворяли, и над тобою в том числе.
- Напишу, что вы - убийцы, сумасшедшие. Что церкви собираетесь разрушить. Но вы забыли, что это памятники истории и культуры, и что они охраняются государством.
На спине его бело-синей куртки имела место прямоугольная заплата, похожая на охранно-информационную доску, приделанную к стене храма.
Вадим ярым криком заглушил его угрозу: «Зато ты не охраняешься ни государством, ни ЮНЕСКО. Потому что Труфяк…Как ты ни старался, но тебя и Попов, и все редактора от себя поперли. А насчет того, чтобы церкви разрушать, у нас руки коротки. Так и напиши, разоренному Изотову пришлось продать
бульдозер, а то бы все церкви с фундаментом повыковыривал. Наша ошибка, что их разрушаем, а фундаменты оставляем…».
Вдруг Вад крикнул на Векова: «Что ждешь? Наливай, пей, нажирайся. Для тебя одного приготовлено. А то всегда руки длинные, загребущие, а тут…».
В выпивке не было отказано и златолицему солнцу. Оно опять оживилось, быстро задвигало пальцами-лучами, хватаясь за стаканы и бутылки, которые разом (Разум?) засияли.
Набережная поляна помаленьку расшумелась, раззвенелась. Этот словесный жар, словно шар, перекатился и в другие луговые и полевые пространства. С березовыхветок да из близкого ивняка вылетали не менее шумные птицы-конкурентки. Даже комарики пробовали своим писком заглушить наши словесные кошмарики.
Вяк с энтузиазмом схватился за бутылку и стаканчик. Принялитут же оправдываться: «В маске полчаса отстоял. Умудохался».
Просигналила по-шоферски Валентина: «Пойду я. Поеду».
Вадим откликнулся кратко, односложно: «Заводи. Я подойду».
Вскоре продолжил: «Пусть женщина едет. Что ей смотреть, как мы тебя, Труфяк, сейчас в жертву приносить станем. Какой языческий ритуал без жертвоприношения? Надо сегодняшнее провозглашение кровушкой обмыть».
- Ты, что? - обернувшись, всполошилась сестра.
- Валька, вали в кабину. Я подойду.
Веков сидел, широко раскрыв глаза. Я сталкивался с такими изуверскими штучками Вада-ада, поэтому подыграл: «Когда ехал сВалентиной, подумал, что ее машина - «вышка» олицетворяет высшую меру наказания. Об отмене смертной казни, о моратории на нее в первыми вопили демократы и изменники Родины. Труфяк, ты не заслужил могилу в Труфаново, поэтому будешь урытздесь…».
А Вадим зловеще продолжил: «Ты здорово мне кровь попортил. Я такие вещи не прощаю. Вяк, как ты считаешь?».
- Что я? Я - случайный пассажир…дайте нажраться.
Налил целый стаканчик, выпил, горько поморщился и уставился в одну -красную или черную - точку.
- Вяк, не уплывай. Как будем убивать Труфяка?
Веки Векова слипались, язык плохо слушался, заплетался: «Отстаньте. Ну, распните, как Христа. Пусть его потом кана… низируют… Кана… лизируют… Обьявят велико…муч…».
Век сломался, завалился навзничь, ушел на дно, как Байрон.
Травя Труфяка, Вадим неспешно расхаживал по сентябрьской поблекшей траве, и казалось, что она вот-вот должна покрыться инеем от его морозных маразматических предложений: «Нет,
распинать банально. Придется попридержать Валю. Сейчас поднимем стрелу и станем возить Труфяка в люльке по полю. Машину разогнать и остановить, проехать еще метров 30 и
остановить. У него от такой поездки волосы дыбом встанут, загорятся! Валя!».
Тут подыграл я: «Правильно, поместить в корзину, в люльку, разогнать машину и резко тормознуть. Пусть из люльки по высокой параболе летит к собору Георгия. Прямо на золотой купол плюхнется. Флаг бы в руку! И чего я раньше не догадался?».
Вад усмехнулся: «Сейчас прокатим так, как он нас хотел прокатить. Валя!».
- Ну, что, придурки?
Вад отдал приказание: «Поднимай вышку. Сейчас жениха Труфяка катать станешь».
- Вадим, уймись. Притормози себя… Я уже ехать собралась.
- Нет, православный должен парить до тех пор, пока не испарится.
Тут опять осенило меня. Я вскочил с земли и озарено провозгласил: «Придумал! Я же Крестьянский поэт! Я же здесь, прочитав коняевскую «Ладожскую Вандею», хотел устроить красный крестьянский мятеж! Так пусть все случится в один день. И твое провозглашение, Вадим, и мое полу… водружение Змеиного флага, прокол этим флагом всадника-Победоносца, то есть собора Святого Георгия, и мятеж! Я - змея мятежа. Дай мне шанс. Дай Труфяку шанс выжить. Пусть сожжет вон тот белый коттедж. Пусть пустит «красного петуха». Давайте, я все стихом выскажу. Хочу с «вышки» стих прочесть. Валя, поднимешь меня?».
Вад к удовольствию Вали произнес: «Повесить тебя надо на этой стреле. Мятежа он захотел…».
Уже заорала Валентина: «Что я у мужиков должна поднимать? Подними его, у него… Все опротивели, уезжаю. Вы здесь еще такого напридумываете. Вадим, он же еще во время твоего выступления просил, чтобы я опустила люльку, чтобы поднялся с тобой и стишок гребанный прочел».
Я вроде как начал оправдываться: «Вдохновение нашло. Про Медведя хотел. Это, Вад, ты меня завел».
Вадим пробурчал примирительно:
- Да, ладно… С земли что ли не можешь?
Я поднял вверх десницу и начал читать стих «Отец»:

Любит, любит тополь-агитатор
Ветками махать
               в равнинный шторм.
Так и ты - рубака и оратор,
Но в пределах уголовных норм.

Ты - директор школы,
                     ты - отличник
Просвещения СССР!..
Я -таежно-ладожский язычник,
Мне мятеж
             колчановский пример!

Это час езды от Волховстроя.
Ну, минут пятнадцать сэкономь.
Бились там, отец, Вандея, Троя
Со своим бревенчатым конем.

Внутрь его
       прорвались петроградцы -
Несколько матросов и солдат,
И обратно вылетали братцы,
Словно комья,
                      через конский зад.

Те и те теперь
          под Петер-градом,
Как навоз повстанческих идей.
Ни советским,
       ни буржуйским гадам
Не прощаю мытарства людей.

Лез в коня матросик
                 с красным бантом,
Будто бы с фонариком, но коль
Появился там
                  троцкистским франтом,
Вылетел оттуда, словно голь.

Я тебя, батяня, не утешник,
Сам голодный, в дырах сапоги.
Стихотворец - я, словомятежник
За крестьян и жителей тайги.

- Ну что, Вадим, дадим ему зажигалку, и пусть ползет поджигать коттедж богатея?
- У него наручники же. Только и сможет харю свою опалить… А я его должен привезти в город в целости. Так ведь, Валентина? Первоначально все обговорили. Ты едешь с флагом, я с провозглашением. Обещали журналистов напоить. У Труфяка уже 500 рублей в кармане… Я человек слова. Никакого мятежа, хватит и этого кутежа. Валя, возьми у меня ключик, освободи Труфанова.
Она охотно исполнила спасительное, Разумное приказание брата.
- Возьми еще бутылку и увози его нахрен отсюда.
Валя обрадовалась, что не зряпросила Христа вразумить брата.
Через пять минут ни «вышки», ни Вали, ни Труфяка, ни бутылки водки на бледно-зеленой лужайке вблизи рекиуже не было.
Только на пожухлой траве лежал выключившийся изо всех процессов и эксцессов, а, может, и не выключившийся Вяк и, пуская пузыри, поэтически и алкоголически бормотал: «Лопух… Лоб пух… Об пух… Опух…».
Вадим похлопал меня по плечу: «Володя, какой мятеж? Все бредишь понятиями классовой борьбы, 1918 годом, Крестьянским бунтом. Сейчас и деревень по сути в округе нет, крестьян района можно по пальцам пересчитать. А, ты, сельское восстание! Скажи спасибо, что Языческую революцию осуществили!… Да и язычников всего пятеро-шестеро на округу, но мы нынче такую бучу устроили, что и через сто лет нас вспомнят. Ты молодец, что меня сегодня на великое дело поднял!.. Пошли поднимать бедного притомленного Века. Даже он, живчик, спекся»…


БУДЕНОВКА (на всю голову)
1 Иван

Да, Иван «имел высшее образ-иван-ие, закончил техникум», но давно уже был безработным и безуспешно искал работу. Он действительно в свое время получил синий институтский диплом, а вот про техникум да еще под названием «алюминиевый» (почти «люмп-иниевый»)врал безбожно. Ну где и кем мог на самом деле устроиться специалист по цветной металлургии? Только если взяли бы куда художником-прожигателем или на какое-либо предприятие металлического цветного литья, ну, например, изобразить губернатора так, чтобы сказали, - вылитая железная леди или «лёди», ведь лед еще не сошел, хотя и долбили по нему ломиками.
Но врал про такое уч.учреждение как техникум вовсе не близким и хорошо знакомым, а посторонним попутным людям, чтобы хоть таким образом обьяснить причину, почему не удается найти работу в течение полугода. Так и ходил по большому весенне-закрытому городу, то в желтую дверь постучится, то в коричневую, но двери - это своеобразные оборонительные звери. И если Иван по сравнению со мной-язычником не впадал в состояние озверения, то озарения его посещали часто. Например, заявил, что если подохнет он, Иван, от безработицы и голодухи, то погибнет не только Россия, но и Израиль, поскольку его имя имеет еврейское происхождение. Но если с Россией вседостаточно ясно,гибель ее действительно вероятна, то чем он еще руководствовался, когда пророчили Израилю подобную темную участь?Тем более что это государство упертое, самолюбивое и защищенное. Ладно, оставим пока в покое Ивана - пророка, апостола и ясновидящего…
В то же время из РАИЛя (Российской Академии Искусств и Литературы - питерское отделение) появился Леонид Иосифович, а из сантехкандейки - Митя Денькин. Много тогда мужчин вышлона улицы, в том числе Николай Александрович - доцент с кафедры квантовой механики «Балт.уна» (Балтийского университета общей физики).Это было массовое, хотя и неорганизованное мартовское шествие мужчин,с подобием которого мы уже встречались в рассказе «Похороны (и нечего упрекать одного из начинающих питерских прозаиков в отсутствии у него в главных героях представителей сильного пола). Все вышеназванные и неназванные мужички от Леонида Иосифовича до Митьки направлялись к площади Стачек, где каждый из них мог повстречаться с кавалеристкой 21 века, начала Змеиного, третьего тысячелетья - Галиной, поговорить с ней, а при желании и наличии каких-то трехсот рублей, которых не было у Ивана, пообщаться куда уж ближе…Март - старт - фарт. Нужен только мизерный«стартовый капитал».

2. Галина-девчина

Екатерингофский парк, расположенный в сотнях метров от
округлой площади Стачек был завален серым снегом, словно
несметным количеством гербалайфа. Похорошел ли он от приема этого порошка, постройнел, ужался? Но парк ужаснулся от себя самого, от своего постзимнего (хоть в каждый сугроб воткнуть по пораженчески-дипломатическому флажку) неприбранного вида. В его дальнем, забитом и забытом богом углу чернела прихлопнутая снежной зимой иоткрытая только для молодых наездниц-навозниц конюшня районного конно-спортивного комплекса. Она даже не копошилась, не дергалась, а, как негритянка из безводной Африки, попросту потонула в снегах. Теперь от нее, почти бездыханной и почти не фыркающей, из-за нерачительных тракторов и не расчищенных сугробов не имелось никакой возможности пройти с конем традиционным путем мимо классической колоннадо-колониальной беседки, стоящей на берегу замерзшего (вместе с утками?) пруда и памятника комсомольцам-молодогвардейцам.
Но имелся близкий выход-выезд на улицу Калинина, вот им-то Галина и решила воспользоваться. Сначала все же привела некогда белого, а теперь потемневшего крупного коня Орла в более менее приличный вид, почистив щеткой его шерсть-перья и гриву. В конюшне-Африке было не очень холодно, но очень грязно. В первом стойле стояла лошадь Льдинка, к которой относились слова шпанской песни «А эта девка безобразная, подбитый глаз, и ноги разные».А к ее Орлу больше подходила кличка Гербалайф - «хер болт лаф» или «хер болтай». Он и болтался. Но довольно Орлу было простаивать в загаженном загашнике, требовалось вести его на площадь, в люди,- «мы-птицы большого полета», - чтобы зарабатывать себе на корм и на хлеб для Гали, да еще на хлеб с маслом для запойного командира задрипанной конной армии.
Галя - крупненькая, двадцатипятилетняя блондинка среднего роста, на ней еще достаточно новый красно-белый зимний утепленный спортивный костюм. Это раньше выезжали на площади и проспекты в красноармейских шинелях и коричневых буденовках, что приносило неизменную прибыль, посколькусоветская символика являлась притягательной для жителей Кировского района. Но уже давно не лихие 90-е, да к тому же кто-то настучал, правда, не из пистолета, и начальник запретил всадницам показываться на улицах в простонародной форме времен Гражданской войны. Потому звездастую буденовку засовывала в синий заплечный рюкзак и пользовалась ею только по денежно-коммерческому случаю. Теперь хотела надеть кавалерийские черные сапоги, предварительно намотав разноцветные «ООН-нучи», но
окончательный выбор сделала в сторону патриотических резиновых
розовых ботиков. Выезжать с территории «катькиного парка»
верхом на Орле не рискнула. Во-первых, начнут сигналить «би-би-е-
би» машины (особенно усердствовали, когда девчонки одевались в буденовскую форму), во-вторых, конь мог поскользнуться на мартовском льду. Поэтому, взяв Орла под узду, пошла рядом с ним, а за мостом через речушку Таракановка благополучно свернули на Промышленную улицу.
На грязных зданиях бывших фабрик и советских контор виднелось множество больших красных пятен. Видимо, еще прошлой осенью (в октябре) здесь побили уйму гигантских комаров, облепивших стены в виде архитектурных выступов, вентиляторов, кондиционеров и пивших народно-индустриальнуюкровь. Плющили здесь и огромных полуметровых мух империализма.Господи, какие комары и мухи, когда на улицам всего-то середина марта?..
А солнце между тем село не на голубую скамейку горизонта (была середина дня), а на белую тучу-лавку и опустило золотистые ноги на землю. Можно, конечно, представитьэтакий гигантский эмалированный таз с кипятком, мол, простуженное Солнце в такой посудине грело ноги-лучи. Но солнце их опустилонев таз, а в тающий темный снег или в цветастый людской муравейник. Муравьи- это уже ближе к гигантским комарам, ближе к маю и июню. Они уже из летнего реп-ертуара.Но люди-муравьи не бросали дела, чтобы танцевать южный негритянский «рэп», к тому же теперь не НЭП 20-х годов с многочисленными производственными волынками. Народ работал, а мыслио насекомых и прочей гигантской мелочи не занимали голову дажеконя Орла, который послушно брел за Галей и иногда ржал(может, даже над нею).
Снег на глазах чернел и помаленьку таял. Образовывались барабаны или плоские бубны луж. Машинам было по барабану, они наезжали на воду и выбивали из нее ранне-весеннюю оптимистическую дробь, которая в виде грязных брызг летела в прохожих и в стены капиталистических зданий, но не пробивала их.Это раньше была дробь, а теперь – «робь», это раньше были пули, а теперь -дули. Ведь почти все улицы в этом микрорайоне имеют военные названия: Оборонная, Зои Космодемьянской, Губина, Косинова, Черных…
На углу Промышленнойи Стачек находится «Британская кондитерская», не дорогое, но и не дешевоесытное место. На ее
сине-красной вывеске красовались крупные и округлые кренделя да длинные утонченные батоны, что очень эротично. А разве не
экзотичным оказалось появление здесьмартовским солнечным днем вовсе даже не леденящей мужские взоры молодой леди с рослым бело-серым конем? Галя, добравшаяся сюда, нашла место посуше и
поближе, во всяком случае оно находилось в поле зрения покупателей, которые по не очень-то хитрой конь-мерческой идее при выходе из кондитерской должны были непременно подходить к коню и протягивать ему или хозяйке желтый хлебушек и конь-дитерские изделия.И неплохо бы … деньги. Девушка сняла с головы белую вязаную шапочку, удачно гармонирующую с красным комбинезоном, и предьявиласвои волнистые волосы городу и взорам прохожих. Тут же хихикнула, вспомнив, что год назад ей предложили склеить для Орла огромную картонную птичью голову с клювом, а так же на его ноги закрепить бумажно-резиновые когтистые лапы.Тогда же переделали популярную песенку: «У птицы четыре ноги, а сзади у ней конский хост, но трогать ее не моги за ее крупный рост…»
Беспризорное время здесь не завершилось, не смотря на старания губернатора и ее прозападных вдохновителей превратить Петербург в чисто европейский город.

3. Площадь Стачек и подачек
Пускай солнце своими лучами, то есть руками и ногами(я так тяжеловесно или легковесно обозначил ихранее) и не раздает питерцам рекламные листовки, но явно способствует этому. Ощутив с появлением весеннего оранжевого светила необыкновенный трудовой подьем, я-курьер быстренько обежал с журналами ряд улиц и в том числе с длиннющим названием Сева- стоп! -ольская, выскочил на Кировскую площадь возле районной администрации, не забыв словесно задеть каменно-улыбчивого Мироныча достаточно правдивым определением «Ироныч» (а себя «Параноич»), далее безжертвенно проскочил мимо желтого здания колледжа, которое с высоты орлино-лошадиного полета похоже на скрещенные серп и молот, и не травмированный ими оказался возле английской кондитерской.
Хотя и курьер, но не страдаю куриной слепотой, поэтому еще издали увидел Галю с конем. Да, я первый, а не Иван, не Леонид Иосифович, и не Николай Александрович из «Балт. уна»! И это я, приблизившись, поздоровавшись и потрепав гриву Орла, негромко –
как раз возле британской кондитерской - пропел ему и Галке, этой шайке с девушкой-попрошайкой, слова из боевой и походной песни:
«И от Невы до британских морей Красная армия всех сильней!». Да, слова из этого марша вспомнил я и мне, а я не пекарь и не автор, совсем не хотелось закидывать эти пламенные словечки, как кондитерские колечки, на языки Ивана или Иосифовича. Я ничего не хочу этим случайным мужчинам вставлять в мозги, а безработному Ивану еще и засовывать в карман триста рублей для его результативного общения с Галей. В конце концов это и моя девушка, она мне теперь нужна, я на нее уже тратился, а конкурентам был готов заявить: «Мужчины, подождите лезть в герои» или «Мои повести без вас обойдутся».
Я с Галей, как это ни символично, познакомился на улице Баррикадной в 2005 году, в год столетия первой русской революции.
Она ехала на Орле в седле… с буденовкой на челе. Разве я мог пройти мимо, не сдернуть ее, вцепившись в жесткий черный сапог и не утащить в мягкую белую постель? Но от Баррикадной до моего дома на проспекте Стачек дистанция большого размера. Впрочем, мы ее преодолели быстро. Как только разговор зашел о лошадях и женщинах, об овсе и об всех, всех, всех, - у меня появились шансы, которыми я воспользовался по полной «утешительной программе».
Галю потянуло к коням еще в детстве, особенно ее заинтересовали их увесистые красно-фиолетовые шняги, болтающиеся между ногами. Когда она снекоторой очаровательной стыдливостью призналась мне в этом прегрешении, я как реальный змеепоклонник и условный конененавистник, поскольку Георгий-всадник именно с коня пронзил змею, задался парадоксальным вопросом, а не змея ли появляется у коня между ног и эротически, и магнетически там зависает? То есть у коня имеются змеиные видовые признаки, элементы, и, значит, конь в одной из своих составляющих является змеей. Еще в юности я прошел курсы низовой и верховой любви, то есть девица сверху,а тут обьявилась она, кавалеристка,закончившая аж Академия верховой езды. Как-то во время потно-постельных скачек, когда Галькаменя, можно сказать, расплющила,я назвал ее Медным всадником, а себя раздавленной змеей. Она иногда практиковалась даже в садо-мазохизме. Как же, всадница в кожаном прикиде, в высоких лакированныхсапогах, с натуральной плеткой из конюшни. Госпожа и раб, извивающийся под плеткой, словно гад. Но змея тоже похожа на плеть, а особенно на хлыст или хл-истину…
Вроде вамп, но не всем вам. Какой-то внутренний тормоз не
позволял ей поставить секс-бизнес на широкую кавалерийскую ногу. Постельная тренировка - джигитовка.Джихад. Джиги-джиги.Кстати, известный скульптор Иван Шемякин (чуть ли не медвежья
фамилия) родом из кавказцев-джигитов, а его отец был командиром революционных всадников и накрошил, нарубил буржуев аж на 6 орденов Красного знамени, один из которых значится под номером семь.
Солнце пребывало на месте, на лазурном небе, можно сказать, на голове неба, вот я и спросил: «А почему ты без буденовки? Решила сменить имидж?».
Галя улыбчиво похлопала рукой по синему рюкзачку: «Все свое ношу с собой».
Я несколько поспешно обратился к идее здравомыслия: «Но надо иметь в запасе вторую голову. Запасные извилины, как спираль для электроплитки. Это хорошо, что шлем при тебе, что ты не изменилась».
- А ты, можно сказать, изменилтогда, куда-то делся.
Возникли некоторые душевные неудобства, но я не стал извиваться, словно змей на электроплитке или на ярко-желтом солнце: «Никому не изменяю, а просто меняю… Это ты сверхстабильна, словно Стабилизационный фонд, и спустя пятилетку, по-прежнему на коне и в буденовке. А я брежу теми же революционными идеями. Вернее, они во мне бродят, словнокрасное вино».
- Малинное, клубничное?
- Хм, клубничное…Клубничка. А как ты насчет того, чтобы устроить «клубничку» и клубную революцию?
Галя хитро прищурилась: «Смотря сколько заплатишь».
- Знаю, знаю. За все берешь деньги. И правильно делаешь. Не мы такие, а жизнь такая.
Такие, как Галя, меня уже давно приучили платить за удовольствия, но недорого, и я про это в открытую говорил при знакомствахс некоторыми женщинами, молодыми и не очень, чтобы все было конкретно, «здесь и сейчас», чтобы долго не растягивать любовную резину, а то останешься ни с чем, и без денег тоже.
Господи, откуда все это: секс, шняги, минет? Да из Древнего мира… Может, я стал циничным после того, как перестал пить, ведь надо чем-то компенсировать? Ведь что-то должно помогать в тоскливом выживании, ослаблять тиски капиталистической действительности? Пусть живу не в советско-идеологической
Одеколонии, но и теперь требуют создавать «Оду колонии». Да пошли все… «Я лучше буду проституткам подавать сладкую воду»… не одеколонную же. Потому что они тоже дадут.Потому
что меня, стареющего, никто так не обласкает, не ублажит, - ни бог,
ни царь, ни президент.
Тут же предложил Гале устроить секс и Революцию «здесь и сейчас», то есть секс сейчас, а Революцию против того самого президента через неделю. Пригласил подружку на кружку-чашку коричневого кофе в сине-алую кондитерскую, но она побоялась оставить Орла одного на улице, шутливо, а, может, и серьезно заверяя, что в городе развелось множество педофилов и зоофилов, и
если оставить Орла без присмотра то его могут заослить запросто. Тогда я сходил в булочнуюи принес на желтом блюдце явно не британские, «небритни» пирожные. Они,расположились на тарелочке, словно кони, питающиеся из одного корыта, невидимо стоящего по центру. Так же напоминали несколько белых автобусов, поставленных по кругу, которые, отьехав с места парковки, должны вьезжать сразу же вкрасную арку-рот.
В тот день я был, как лазоревое небо, расточительным. Шапочно обсудив с Галей рев.дела и договорившись на вечер «чтобы дала», на радостях в подземном переходе к зданию станции метро «Нарвская» купил краснозвездную буденовку. Старуюеще прошлым летом увез в Пашу, чтобы в ней париться в бане Гены-генсека.
Когда вышел на станции «Ленинский проспект», вновь радостно взирал на потеплевшую высь. Тучи полностью разошлись с небом, как бы разбежались от него-многоженца. Мартовский свет свободы сумел раззолотить мрачноватый зависимо-деловой Петербург. Солнце заливало улицы и дворы, предвосхищая половодье любовных чувств и симпатий (а так же классовых антипатий). Но скоро часть золотого небесного металла должна была пойти на отливку обручальных колец замужества и терпимости. Из него можно было так же отлить тяжелый, чтобы помогал покорно гнуть шею, золотой хомут для Орла… Но было не до таких многопудовых хохм. Повсеместно вспыхивал и высверкивал снег, да так оптимистически и непринужденно, словно я с радостью закурил свои любимые, крепкие и недорогие сигареты «Оптима (красная)». Однако облака вскоре, о чем каркали с темныхтополей черные вороны, обязательно вернутся на небо. Если бы я теперь нахлобучил на голову буденовку, тоне как мрачную тучу. А потому что пожелал быть всех «краснее»! Хотелось быть со всем Петербургом- Ленинградом, хотелось сразу и на улицу Коли Томчака, и на бульвар Красных Зорь, и на Новоалександровскую улицу с ее скульптурным заповедником милейших монстров марксизма-ленинизма. Вот уж я пощеголял бы перед ними в новой буденовке. Март возбуждал…

4.Коммуналка на Обводном

Договорился с Галой, что ко мне она приедет на днях, а пока разбежались по своим территориям, даже по террариумам, к своим рыжим тараканам.
Я был доволен. И все же возникали мимолетные ощущения девальвации, мол, мелочусь, размениваюсь. Но я же одинокий мужчинка. Мне простительна некоторая вульгальность. И дело вовсе
не в Гале или в марте, требуется порой раскрепоститься, что и делаю. Нет бы мне позволили вести в какой-либо разноцветной газете, например, в «Невском времени» аналитическую колонку, стал бы первым пером Питера. Но я не колумнист, а курьер-колонист, и живу по существу в общаге-колонии.
Галька обитает в условия ничуть не лучших. Вместе со своей свихнувшейся мамочкой ютятся в коммуналке, расположенной в аварийно темно-желтом доме на набережной Обводного канала возле легендарного «Красного треугольника». Окна пятого этажа выходят прямо на воду, вернее, на лед, который еще не растаял. Придя с улицы и неспешно переодевшись, Галяпристально и мрачно посмотрела на Обводный и подумала, как непросто ей кого-либо обкрутить, обвести в этой цепкой жизни, в этом вроде бы по-весеннемухилом, но чрезвычайно хитром Питере.
Уже темнело, воздух приобрел зеленоватый оттенок, постепенно и уверенно тускнел, но были еще отчетливо видны утки и селезни, расхаживающие по темно-синему льду среди жестяных цветных банок, пустыхпивных бутылок, полиэтиленовых мешочков и больших кусков черного хлеба. Еще в январе, в жуткую черно-белую холодину подумывала, а не начать ли питаться ей вместе с Орлом из «общего котла» канала, то есть выйдя с тяжелым белогривым конем на лед, угощаться вместе с утками хлебными подаяниями,а то и провалитьсядобровольно в дымящуюся на морозе полынью этого общего загаженного котла? Выжили, пережили, перетоптались.
Теперь Орел находился в черном стылом стойле, а Галя - в тесной, прокуренной и пропитой коричнево-фиолетовой комнате коммуналки. Разноцветных перьев и фотоперлов в помещении имелось предостаточно, но не было абсолютно никакой перспективы, дажеприятного вида из единственного окна, поэтому комната как бы ужалась и могла в любое время ужалить от неухоженности и острой озлобленности. Вещи обветшали. Мебель так и хотелось назвать «небыль». Коричневый шкаф из за того, что скрипел и пошатывался, назывался «шкайф». Несколько округлых настенных часов напоминали колеса, то есть все оставшееся от
поезда, который отсюда поспешно ушел или сиганул из окна прямо в кладбищенско-индустриальный канал. Канул…Темно-красный абажур был похож на широкийи прилипший к потолку нарукавник человека, который здесь когда-то менял перегоревшую лампочку. Так же абажур напоминал сачок питерского коммунальщика-натуралиста для ловли бабочек. Он, «сачок»,находится в таком положении по отношению к потолку, что еслибы лампочка все же летала и попала в матерчатый плен, то непременно бы из него вывалилась иразбилась бы об стену или пол. Так что ловите, господа, лампочки и вам обязательно попадется в ладошкилапушка-медсестричка в палате на Пряжке.И мало ли что она может лопнуть прямо в ваших руках-лапах. За мечту надо пострадать, обжечься и даже порезаться.
Отвлекся, конечно, от описания комнаты. Ничего подобного, еще даже не приступал. А начинать требовалось со сравнения, что абажур - это буденовка на разгоряченной и светлейшей голове-лампочке. Можно еще поговорить о комиссарской буденовке как о головном уборе князя Тьмы, порассуждать об ее идеологическихи световых характеристиках, но повинную голову и меч не сечет. Если же вернуться к описанию комнаты, то надо отметить, что на подоконнике и деревянных подлокотниках фиолетово-бурого дивана виднелись не заделанные, хотя и закрашенные следы от галькиной настоящей кавалерийской сабли, которую как-то увела содной измноголюдных исторических реконструкций.
Комнату, как непослушную девочку, наказывали, секли,и ее же, словно стареющую алкоголичку, котораяжила как хотела, как взбрело в ее опустившуюся голову - пустую, настольную, шарообразную темно-синюю вазу.
Малиновая клеенка квадратного стола была залита вином и завалена компьютерными дисками, а на стене помимо часов-колес висели подковы коня, который, слава богу, отсюда тоже ускакал. Подковы - черные подколы, поскольку от них никакого счастья.
Дом являлся аварийным, готовился под снос. Но тут подоспел кризис, и со сносом - оставили с носом. Зато успели порушить дома на Шкапина и корпуса внутри «Красного треугольника». Оттуда до
сих пор слышатся грохот и кошмарные крики, поскольку место полюбилось кинематографистам, и в нем, масонском, при участии внушительной массовки постоянно снимают сериальные фильмы про войну, но с немцами, а не Гражданскую. И теперь политики готовят войну, только непонятно какую, или фашистско-гражданскую, илиракетно-сабельную?

5. Красные кавалеристы Галя, докуривая сигарету - с дешевым табачком и с возвышенно-крылатым дымком - «Пегас», вспомнила, что по приходу домой собиралась прочитать подборку стихов поэта-курьера, которую он ей дал году этак в 2007: Аренда Легенды

Солнце вышло
             посидеть на
                                 синем стуле.
Стул сгорел пред ночью, как заря.
Я, вернувшись с опозданием в июле,
Не хочу куражиться зазря.

Успокаивал Полин: «Полынь полите.
Я ж вам помогу за «вери тас».
Кое что вам пробубню, так я-политик.
Я – пол-винтик. Гож на выкрутас».

Ведь в литературных играх
                             был посеян,
Как в футболе, я в подгруппе той,
Где за лидера бесспорного – Есенин,
Я - четвертый и незолотой.

И чего я повторяю здесь Легенду
О буденовцах, о битвах за поля?
Ведь колхозов нет давно,
                                 и не в аренду,
А, считай, распродана земля.

Сказка, байка о буденовцах послаще
Для меня, чем сказка о Христе.
Саблей-вицею на поле я и в чаще
Помахаю в красной простоте.

С детства я запрограммирован
                                     быть Красным.
Сколько можно говорить о том!
Но полезли прямо
                       в душеньку с ужасным
И прекрасным,
                       как портвейн, Христом…

Мы не забудем

                        «Мы красные кавалеристы…»
Хоть порой христуемся, иудим,
Ходим в подчиненье подлецов,
Только никогда не позабудем
Красной Кавалерии бойцов.

Поддаваясь желтому оплоту
Лживых миротворцев-добряков,
Не забудем Красную Пехоту
И бесстрашных Красных Моряков.

На гигантской ветке лопнет почка,
Из которой, как из кобуры,
Обнаружится взамен листочка
Пистолет решительной поры.

Хоть попил и водочки, и пива, -
Не забывчивый еще, не мот.
Наша память - жгучая крапива -
Все соборы-церковки займет.

Но туда направится не войском,
А в начале самом, чтоб отвлечь,
Вся в платочках и облита воском
С обгоревших, горемычных свеч.

Храм займет культурно, огольцово,
А попам одежды позадрав,
Задницы исхлещет образцово
В память Красных нищенских орав.

Только б Ноткин - демократ неистов -
Зазывая деток в пору битв,
Не привлек бейтар-кавалеристов
Палками крапиву порубить.

Ведь тогда в трагической истоме
Не увидим вместо куполков
Памятник гиганту в красном шлеме
Молодых буденовских полков.

Снова церковь, хоть и не просили,
Резво перекрыла в наши дни
Библией - историю России,
Кровью Иисуса - кровь родни.

Кавалерийский сон о Петербурге

Нынче Ираида с юным Сашкой.
Вот бы шашкой - Сашку и ее,
А не то, сверкнув
на Невском ляжкой,
Хочет, чтоб писал я не свое.

Но творю на собственном пространстве!
И не окажусь наверняка
В тягостном литературном рабстве
У Олеши и Пастернака.

В полдень о лирической свободе
Каждая березонька звенит…
Но привычно в малом литдоходе
Письменно мадамочка винит.

Чиркнула о том,
     что с юным Сашкой
Посетила выставку и клаб.
Порубить бы виртуальной шашкой
Бабелей, Олеш и этих баб.

Это же гиганты вечной схватки.
На ногах ботинки-трактора.
На руках - боксерские перчатки -
Два медведя бора, ли бора.

Это же мое вооруженье!
Но не мой, а их малыш Покрасс.
Лит.война. Атака. Окруженье.
Перспектива призрачна у нас...

В Питере гуляет Ираида.
Нет бы, как тогда, прислала дочь.
Вот какая нынче пирамида.
Вот какой Египет. Сумрак. Ночь.

Разрядите эту обстановку!
Эй, иришкин питерский Сашок,
Изрубил бы семичастно Вовку -
Ладожского змея - под смешок.

6. На всю голову
А я вечером, уже после того революционно горячечного совокупления с Галкой в краснокирпичном старинном доме возле Балтийского вокзала, вовсю, как коммунарский паровоз, на всех парах, да еще с сигареткой во рту, а главное, в новячей коричневой буденовке на старой седеющей голове гарцевал перед видавшим виды, облупленным трюмо у себя в квартирке. Махал рукой, как Красная мельница - лопастью - над Пропастью, и не скрипел. А прямо-таки вопил: «Революция! Революция! О, Люция-полюция. По рублю - порублю!..».
В таком возрасте, как у меня, уже можно впадать в пионерское цветастое детство, но если вспоминать северное, получерное поселковое малолетство, то я воспитывался на сказках о мальчише-
Кибальчише и о Иване-дураке. Прошли года, Малыш стал называться Киберчишом, в которого можно загрузить любую капиталистическую программу, а Иван-дурак (это наш безработный) вот-вот признается, что он и вправду дурак.
Читал и богато иллюстрированные рассказы о Чапаеве, повести о Буденном и о советском всаднике Великой Отечественной - Доваторе. Уже в Петербурге выкрикнул, зачем нам Довлатов, если есть Доватор! Знал песни о красных кавалеристах, пересказывал смешные анекдоты про Василия Ивановича, Петьку и Анку. Много
позже разобрал слово «анекдот» как «Анек дот», в котором несколько Анек строчат из горячих пулеметов. Можно перефразировать и в «аник дот», если взять как производноеот Аники-война.
После Аники я все же поник. Посмотрел еще раз на свое отражение в трюмо и хмыкнул: «Буденовка на всю голову… словно больной на всю башку…».
Задумался: «Так, что же я теперь хочу? Надо провести несанкционированное выступление-спектакль. Пусть выедут на конях на площадь Галька и ее подружки в серых шинелях и в краснозвездных буденовках, и с бутафорными саблями в руках совершать кавалерийскую атаку на Капитал (атомного века)! Самое то - площадь Стачек, там поскакать, прыг-скок,(после чего площадь переименуют в площадь Скачек) и умчаться за извилистую Таракановку.
Что серебристым саблям ржаветь по музеям, а коням простаивать? Хотя бы Медный всадник дал шпоры коню и поскакал бы за каким-нибудь Евгением? Всем на коней! И не в русские просторы, а на петербургскиепроспекты-коридоры. Не в поле, а на площадь русской боли. Для этого требуется не полетическая, поскольку в поле растворимся, потеряемся, а политическая воля!».
Я снял коричневую буденовку и почесал свою простоволосую головушку. Потом снова, уже совсем артистически, вздыбился: «Хочу стать первой скрипкой, первым смычком, первой саблей в ревю Революция, в галла-галюцинации о Красном прошлом и Красном будущем».
Одобрил тему «Галя и галлюцинации», но что-то опять погрустнел, понявнасколько крепко подсел на идею Гражданской войны. К тому же постоянно подзаряжался теоретически и практически, взять ту же возрастную Ксению с Народного ополчения, да я с ней не только на соседское братское захоронение регулярно ходил, но так же ездили на лесистое кладбище жертв 9 января в Обухово, были и на
Марсовом поле, как на маковом, допинговом, наркотически-наркомовском. А теперь уже не Ксения у меня, а Галюха-молодуха, красная кровь с ядреным табаком. Вот она-то меня-Змея, вместе со своим конем Орлом и заводит, и эротирует.
Если в комнате Галины потолок был чуть не фиолетовым от грязи, и требовалось выпрашивать у коммунальщиков устроить грандиозную протечку, чтобы полностью залить помещение и выстирать потолок, то оный в моей квартирке являлся белым.
Хоть бери малиновый фломастер и широко проставляй на нем пункты, по которым надо проделать определенную работу для
проведения Красного кошмара на «улице Стачек». Если привяжутся
демократические «менты от Кивинова», кивну головой в сторону ДК Горького, где в году этак 2000 прошла премьера-постановка спектакля по роману Пелевина «Чапаев и пустота» с выездом актеров - всадников Революции на площадь Стачек и с совершением ими нескольких конно-театральных проходов-проскакиваний вокруг нарвских триумфальных ворот То есть прецедент был… Тех же кавалеристов, а в Питер давно уже вернулись буржуйские времена, в милицию не забрали, не повесили на уздечках, не натянули буденовки им на задницы…
Галька за 5 тысяч (она согласилась, а больше я дать не могу) соорганизует, мобилизует конный взводик из 2-3 девчонок, а форма и сабли, может, даже настоящие у них где-нибудьда припрятаны.
Если что, можно хоть завтра сходить в баню, которая находится в Автово на улице Зайцева и увести из парилки парочку бурых шерстяных шлемов.Позаимствовать бы из раздевалки и сабли с маузерами, да Питер какая угодно, только не казачья столица. Вообще-то надо угнать откуда-нибудь табун в сто голов и - в Москву - разгонять антинароднуюГосдуму. Что мелочиться…
Надо было успокоиться. Буденовку положил на светло-желтый стол, но если к ней добавить еще две, то можно на столе ими играть в «наперстки». Только чем играть, что накрывать,открывать? Красную звездочку? Или красную от революционного перевозбуждения голову? Открывать, отрывать… И приняться отгадывать под какой из буденовок окровавленная головушка, по второй, под третьей?..

7. Тормозные мужики

Был март. Ушли болтаться за Балтику последние морозы. Зима была готова испустить дух. Снег уже никто не воспринимал за пух,
он валялся, слежался. Солнце то пробуждалось, то вновь впадало в сон. То усиливалось, то ослабевало карканьечерных ворон.
Иван и в последующие дни ходил и выискивал (как изысканно!) работу и никак не мог найти. Прочитав настенные обьявления, переводил взор на низкое небо, а, если продолжал идти, то смотрел под высокие стоптанные ботинки. Внезапно проникшая в Петербург серая туманность (не тумаками же ее прогонять) значительно ухудшила видимость. Снег не падал, ветра не было, но улицу пусть не заметало, но густо покрыло листьями, которые на самом деле являлись следами от обуви. Старые дома еще более потемнели. Их стоило быв теплый день обильно облить небесной влагой или воспользоваться водою Балтики, из тех мест, где она не замерзла, - и
обтереть массивными тряпками туч. Тоже работа!..
Повсюду виднелись черные черепа сугробов, которые только что зубами серебристых ледяшек не щелкали. Сам Иван был предельно мрачным, ему хотелось есть и курить,а неровные полотнища городского снега напоминали гигантские расползшиеся деревенские самокрутки с вывалившейся из них желтой махоркой. Некоторые темно-коричневые ветки подорожных кустовбыли сломаны, словно конечности жонглеров и фокусников из стационарной цирковой команды. Иван откровенно сожалел, что не является фокусником и не может хотя бы трюкаческим способом улучшить свое положение.
Посчитал себя чуть ли не трупом из труппы. Тихо матюгался, безвольно чертыхался и никак не мог сформулировать свое нынешнее душевное состояние. За него это сделал поэт М., который, если уж пожалел засунуть ему в карман синей утепленной куртки безгрешные 300 рублей, то «воткнул», задвинул в его мозг своевременное стихотворение:
Безработный
Погуляв по лесам и по долам,
Потерял золотую жену
И теперь,
              как последний подонок,
В петербургской общаге живу -

Возле «Нарвской»,
                где пленные фрицы,
Возмещая Союзу урон,
Забывая «Майн Кампфа»
                                страницы,
Возвели трехэтажный район.

Представляю: конвойная рота
И рычание рослых собак,
Но Работа, Работа, Работа
И пахучий обеденный бак!

И вот крышкою этого бака,
Как в литавры, звенит Петербург,
Ставший нищему вроде барака,
С обозначкой угробною«БУР»...

Это нам за большие победы,
Как Германии, малый народ
Отомстил, и расхлёбывать беды
Стали близь триумфальных ворот.

Возле Нарвских
                    столпились заботы,
И спустилась буржуйская тьма.
Русский в поиске всякой работы
Ходит, бродит... и сходит с ума.

А ума и так было немного. А почему это немного?
В моих более ранних повестях почти нет героев-мужчин не потому, что они якобы примитивные, банальные, идейно беспринципные, и мне их расписывать не в «жилу», а потому что с ними сложнее.Женщинам ведь, что ни скажи, так все идеи кроме денежных проскакивают запросто, а при разговорах с мужиками возникают сопротивление, споры, непонятки.
Иван и без меня во всем разбирается. Нечего ему на красные мозги сыпать белую пудру и вставлять, вкапывать в тундру этих
мозгов свои соображения, тем более рифмованные. Другое дело, что писателю, в частности, мне куда труднее создавать мужской образ на бумаге, заполнять его словами, мыслями, чувствами. Это себя только грузить. А через героинь-женщин можно прогнать все, что угодно, а от отношений с ними даже на бумаге можно получить легкий кайф, кайфец.
Могут быть наши мужики героями, и далеко не все из них трусоваты и туповаты. Например, 32-летний Иван, закончивший в свое время институт по компьютерной технике, уволившись по принципиальным расхождениям и теперь, как лузер, бродящий по
мартовским темным лужам и близкий к умопомешательству, на самом деле не такой уж дурак (как впрочем, иНиколай Александрович из «Бал.туна» и Митька Денькин и многие другие) а, является автором интересных разработок, и не только технических. На основе работы на компьютерахи общения с компьютерными фанатами сочинил небольшой трудо «русской заторможенности», мол, Россия - тормоз, медляк, что нас запросто и надолго зацикливает до отупения на чем-нибудь одном, в 70-80- гг. – на военной тематике, теперь регулярно задалбливают, прямо-таки репрессируют телевизионными и газетными материалами о сталинских репрессиях, и при этом людей довели до жуткого ощущения, что эти дела кроваво-красно вершились не 70! лет назад, но и в 70-хи в 80-х годах, вплоть до«спасительной» Перестройки. А про то, какой геноцид устроили народу теперешние власти умалчивается.Всё передергивается, переруливается…
Недавно нас и опять с громадным промедлением посадили за скоростные компьютеры. Произошел даже не уход, а полный улет (как в космическом, гагаринском 1961 году редчайшее для России –
сверхускорении, о котором тоже, зацикливаясь, писали и пишут избыточно много идолго) - в космос, в пустоту, к дьяволу-богу, к черту - в рай, прорыв за черту вменяемости. Вслед за людьми в компьютеры ушла и уличная борьба 90-х годов. Площади опустели.
Из-за своей заторможенности страшно отстали от запада. Ознакомившись заочно с идеей Ивана, осознал, что дико опаздываю. Писал деревенские кондовые, хотя и знаковые стихи, но за литературным процессом не следил. Прозу пишу не больше десяти лет, но и годов мне много, а шестидесятилетних неизвестных писателей в издательствах заворачивают сходу. Так что мне надо было пораньше, без больших промедлений и просиживанийгодов-штанов, заниматься «пристраиванием» своих произведений. Ивану тоже не стоило увольняться, искать новое, к тому же нечто принципиальное отстаивал на прежней работе.
Теперь он тоскливо брел по городу и внимательно оглядывал
лтые стены зданий, на которых могли быть приклеены цветные листки со сведениями о рабочих вакансиях. По низам таких уличных обьявлений имелись нарезанные, отделенные друг от дружки полоски или лоскутки бумаги с номерами телефонов работодателей,- только отрывай. Эти лоскутки, талончики, полоски свисали, как крохотные одинаковые сосульки, сорви и соси. Не работа, а полный отсос. SOS. Ха, полоски, чтобы полоскать или поласкать рты…
Иван горевал и голодал. Никуда уже не спешил и, медленно продвигаясь, смотрел перед собой. Нижние да и верхние ветви темных тополей были пусты, как полки магазинов светлого советского периода. От того, что теперь многоцветно и многозначительно заставлены, так что ломятся, желудок не чувствовал приятной тяжести и насыщенности.Иван не торопился, а тот же мартовский снег убывал прямо на глазах, как водка в стакане, как попкорн. Что-то уменьшалось, а что-то увеличилось, например, количество попов в церквях, и, наверное, это связано еще и с продолжением кризиса, и наступлением дьявольского марта.
Ивану даже показалось, что его преследует Черт. Черт -из сказки,Иван тоже - сказочный персонаж. Рогатый и хвостатый прямо-таки привязался к нему, психологически терроризировал его, прессовал и хотел доказать, что он, Черт, не плод больной фантазии, а, действительно Черный Черт - человек. И надо же, он выставил Ивану-компьютерщику совсем не комические требования, а конкретные, во-первых, чтобы посчитал себя дураком, во-вторых, чтобы звал себя Ванькой-валенком. В-третьих, через компьютерные
сети поспособствовал тому, чтобы все русскиепризнали себя дебилами, кончеными людьми с неизбывными комплексами неполноценностями и вины, с потребностью покаяния, и вскоре сдали бы Россию с ее недрами-потрохами инородцам.
Недавно Иван зашел в одно учреждение, где имелась просторабочая вакансия, но его оттуда с улюлюканьем и с русскими
матюгами выперли соискатели-гастербайтеры.
Гастербайтеры - это коллективный Черный человек.
Если Черт-гастербайтер преследует Ивана, то глядит и за мной. И здесь напрашивается очевидная параллель с моим же рассказом «Комик и лирик». Но какой вариант более обидный, репрессивный, экстремистский? Если от наездов Черного человека (гастербайтера-интернационалиста) парню тошно и страшно, то жутко и мне, к тому же меня достают уже несколько Черных людей, а это уже групповщина, бандформирование…
Ивану казалось, что его настигает Черт, Николаю Александровичу - призрак отца Гамлета (на коне), а сантехнику снился Всадник без головы из Майн Рида и он, Митька, был готов схватиться за «Майн Кампф». А его тезка Дмитрий Карамазов, проваливаясь в полыньи, бегал в кальсонах по вешнему льду вокруг Кронштадта.

8. Поиски и происки

Последний раз мужской состав героев я собрал в повести «Языческая столица», написанной в 2003 году. В ней, как два фигав адрес продекларированной всеобщей трудовой занятости, фигурировали два безработных волховских журналиста Вяк и Труфяк. Но тогданеожиданно заявился из Питера я и придумал им подработку - однодневную поездку в Старую Ладогу со знаменательнымустановлением в ней, первой столице России, языческой власти. По ходу того религиозно-политического вояжа «журики» получили от командора Вада Сизова по несколько сотен рублейпремиальных и по несколько ощутимых ударов по журналистскому тщеславию. То был гонорар за гонор.
В последующие шесть-семь лет в моих рассказах и повестях преобладали героини-женщины, совершенно по-разному устроенные в жизни (ей плохо в эпохе). Никогда не забуду свою любимую-разлюбимую (много-много раз) Елену с Васильевского острова… Ей тогда было сорок два года. Талантливая поэтесса, кандидат в члены СП. Высокая, фигуристая. Есть на что положить глаз и руку. Поверьте, не ужаснетесь. Жила с сыном и с мужем Серафимом, у которого порой в каждом из шести крыльев-рук виднелось по стакану спиртного…
После продолжительной безработицы и устаканившегося семейного малоденежья Лена рискнула поработать медицинским курьером. Ей ежеутренне выдавался красно-белый пластмассовый двухярусный чемодан с пробирками, заполненными кровью, и его требовалось очень осторожно доставлять в районный гематологический центр. Вскоре стало невыносимо. В начале молчала, а потом в Лене (а, может, и в самих пробирках) закричала кровь. Пробирки в подставке (подставе), словно трубы ностальгически гудящего парохода… Когда-то вплоть до обморока боялась этой натуральной и ритуальной жидкости, а тут, конечно, от неустроенности захотелось проявить себя героичкой, как бы переступить через красную черту, но переступила и взвыла. Порой казалось, что переносит в сумке кровь всего человечества…
Однажды ее угораздило выставить подставку на полированный
светло-коричневый стол в своей квартире. Серафим психанул и пошел пьянствовать. Лена, сидя за столом и глядя на медпосуду, впала в полное безумие. Вдруг ей от такого отчаяния захотелось выпить содержимое этих пробирок, красное, слизкое. Опустошить пробирку за пробиркой. А опустевшие разбивать об пол на кошмарное счастье, а потом топтать, топтать осколки… Ночью даже желтый месяц в морозном небе казался изогнутой пробиркой. Пьяныйи вонючий Серафим храпел, и ей хотелось всовывать красные пробирки в себя,тут же залететь, сдохнуть или родить к утру монстра, от появления которого содрогнется вся планета. Она желала превратиться в кроху, в частицу, оказаться в одной из пробирок, стоявших в гнездах подставки, словно ракеты в шахтах космодрома, и умчаться куда-нибудь повыше из этого болотного, засасывающего и все высасывающего Петербурга.
Ту подставку она занесла домой по необходимости лишь на час. А через день на столе, на том самом месте, где стояло медоборудование, муж разложилв ряд развернутые презервативы. Один из них был изо-гнут в виде луны…
Кровавый натурализм. Жуткая естественность. На следующий день Лена уволилась и начала судорожно искать другую работу. Обратилась по телефону к Меньшикову, который говорил, что в их курьерской службе всегда имеется вакантное место, и можно перекантоваться месяц-другой. Через день он подтвердил эту информацию, но счел нужным сообщить, что если ей стало невыносимо от звона пробирок, то от переноски журналов будут звенеть ноги. Лена ответила, что ее это устроит, что поиски работы
вы(маты)вают, что муж не принес зарплату, что на пробирки она больше не может смотреть, что их содержимое готово вылиться на нее, в нее, что находится в состоянии жуткой депрессии, что за доставку кровиплатят копейки, и что эти медяшки-серебряшки уже мысленно пробовала складывать в пробирку, что пробирки как раз приспособлены для сбора мелких монет, и что жизнь-копейка.
Таким образом я вновь связался с «кровавой» Леной, хотя вслух ее иногда называл классически «кровавой Мэри». Вскоре шутливо заявил, что мне надо было идти не в газетораздавальщики, а в кровеисповедальщики. Ведь кровь теперь - это жуткая новь, это юные и наглые русофобские этносы.Я уже писал по этой Теме.

Мне уже сороковникс гаком,
Обучился нах… мурить бровь.
Иегова особым знаком
Русским людям пометил кровь.

Давно уже научно и религиозно доказано, что луна мощно воздействует на людей и на их умственную деятельность. А владыка Луны - Яхве как раз и считает, что кровь является душой человека. Я решил, что надо подробнее исследовать схему: кровь - душа - Луна, и думал, где можно почерпнуть глубокие «кровавые знания». В распространяемых мною рекламных газетах и журналах информация о политике, о крови и Душах отсутствует полностью.
Работа газетным курьером Елене показалась вначале тяжелой, она хмурилась, пищала. Поэтому я ее неоднократно подкалывал:«На Петроградской открылся Институт Русской крови. Не желаешь ли и в нем поработать разносчицей?..». Тут же в для смягчениядобавлял:«Пробирку пробиркой выбивают, а кровь кровью смывают». Опять, пусть в разговоре, но звякали эти несчастные пробирки. Лена с ужасом вспомнила, как боялась носить их, разбить, «пролить красную кровь». И в тоже время с подставкой, обоймой, «связкой» пробирок она тогда напоминала белозубую лаборантку-бомбистку, которая могла ими забросать, забрызгать, закровавить машину некого крупного питерского олигарха…
Более частое общение с Еленой помогло мне значительно расширить и обновить поэтическую тематику.Я стал увлеченновидоизменять, переделывать так называемые«русские волшебные сказки», которые по моему мнению были конспирологически-заговорщицки написаны «тогдашними интернационалистами-русофобами». Переиначил сказки о Иллие Муромце, о Змее-Горыныче, о Иване-дураке и ряд других. Пришла пора написать в патриотическом духе о «мертвой и живой воде», о «слабой и
сильной крови», о «Луне и Лене». Впрочем, я этой проблемы касался и ранее, например, в стихотворение 90-годов «Состав крови»:

Ты хоть знаешь, что эта церковь
Прозывается - «склад крови»?
Взялись крепко за нас и цепко,
И теперь голоси, реви.

Иегова и Луна, иудаизм и православиеявно воздействует на русские мозги и на русскую кровь. Но разве при помощи стихов можно преодолеть лунно-иеговистское воздействие, церковно-лабораторное зомбирование нашего народа? Так почему бы туда не послать Лену, и пусть она оттуда в пробирках, как раньше, когда работала агентом по доставке меданализов, принесет «сильной крови» или лучше описание состава этой самой крови. Пора бы русским людям стать самыми сильными в мире! Да, надо решительнее исследовать схему: кровь-душа-Иегова-Луна. Иронически спрогнозировал, мол, пусть Лена со звенящими пробирками будет первопроходцем по этой знаковой цепочке…
Меня самого прямо-таки зазомбировало, зашкалило на Русской победе. А чтобы ее убедительно, а не призрачно одержать, требовалось сделать многое: укрепить кровь, усилить энергетику, собрать неустрашимых войнов-победителей по типу буденовцев, не боящихся идти в битву. По сути русскому народу на полном серьезе предлагалось (и мною тоже) стать Зверями. Я даже стих написал под названием «Звери Победы»:

Я хлопнул тонкими дверями
И по тропе пошел, пыля.
Сельчане стать должны зверями,
Смотря на дикие поля?

Создать условия средь пашен,
Чтоб операции вести
По пересадке людям нашим
Когтей жестоких и шерсти.

Стоять столам для хирургии
Вблизи голодных деревень?
Пусть стонут села дорогие,
Пусть осыпается сирень.

Медведя спрячут сеновалы,
Прикроет сеткою кровать.
Со скальпелем решится вальсы
Кровь в красном платье танцевать.

Нам надо стать злобивей как-то,
Чтоб взять вокзал,
                       почтамп и банк!
Создайте человеко- трактор,
Создайте человеко-танк.

Где новый русский Заратустра?
Где землячок - Сверхчеловек?
Пинаю, чтоб катилась люстра
Сверкающих звенящих рек.

Она уже излишек света,
И так вокруг всё свет да свет…
Мы - люди лучшие, планета,
Но боязливее нас нет!
… Еще до 2000 года, а именно в этот год я начал - безнадежно поздно - заниматься прозой, относительно молодые питерские писатели Столяров, Крусанов, Овсянников, Бояшов и другие занялись насущным, философско-злободневным Поиском Зверя.Прочитайте у Крусанова «Укус ангела» или «Ворон белый», у Столярова «Сад и канал», у Овсянникова «Зверь Апокалипсиса», у Бояшова «Танкист». Больше моим литературным принципам и идеям соответствуют бояшовские Зверь-танкист и Зверь-советский танк, которые бесстрашно и самозабвенно бились за нашу Советскую Родину! Бояшовские Герои, несмотря на то, что бронированные или до невероятной степени обожженные, являются одушевленными, они проходили дорогами текста не только как Звери разрушения, но, в первую очередь, как Звери победы и послевоенного созидания.
Я же ровно в 2000 году начал свой личный поиск Зверя.Он у меня другой, прежде всего Русский. Он у меня цикличный, в него как
бы вмещаются все звери, животные, пресмыкающиеся 12-летнего
животно-астрального периода 2001- 2012 г.г.Змея(2001), Конь, Обезьяна(2004)… Тигр (2010), Крыса… Последний - Дракон (2012). Каждый год я беру отдельного по строго заведенному порядку представителя этого цикла, пишу о нем, о себе и о своей очередной подружке небольшую повесть. То есть мой Зверь такой коллективный, собирательный, ха-ха, может быть, даже общечеловеческий А в 2012 году, на который авторитетно назначен Конец Света, всех этих циклистов-мотоциклистов и, надеюсь, меня тожеНой ждет на своем легендарном корабле. Тогда, даже если и не потребуется судно судного дня, постараемся подвести итоги. А пока в ходу только промежуточные представления.
Если говорить о фронтальных поисках Зверя, считаю удачным наш мужицкий заезд из Волхова в Старую Ладогу, отраженный в моей повести «Языческая столица», в которой мы, приехав впервую русскую столицу, привели там к власти Русского Зверя, установили языческую разумную власть. А взять мою идею возведения на берегу седого Волхова стометровой статуи Медведя, которую предложил изготовить из алюминия, выпущенного на ВАЗе?..
Вообще-то Поиск Зверя ведется давно. Этим делом занимались и Андрей Платонов, и братья Стругацкие (Сталкер), и т.д. Просто имеется Зверь катастрофичности, а есть Зверь патриотичности.
А теперь мне на улицы Петербурга захотелось выпустить Зверя революции. Идет год Тигра, он бы по агрессивным и силовым характеристикам подошел на роль Революционера, но где, в каком зоопарке, в каком цирке я мог бы взять его напрокат? Уехал цирк, а клоуны остались. Вот и пришлось довольствоваться старым конем
Гербалаем (хер болтаем) и революционными, предприимчивыми всадницами в буденовках (на всю голову). Кстати, у меня про Тигра тоже стих написан, правда, он не совсем революционный, а такой,достаточно амбициозный с названием «Рождественский сеанс»:

Ну какие мне авансы, шансы,
И какие к черту чудеса?
У поэта сплошь киносеансы,
Ночью пялюсь в божьи небеса.

Появляются на небе титры:
Режиссер, актеры, массотдел.
Посмотрю я ночью фильм о Тигре,
Чтоб позднее сам взрычал,
                                      взревел?

Лечь на снег, чтоб стало повиднее,
А по руку левую - вдову?
Разве про Мятеж
                  посмотришь с нею,
Снег засунет в брюки, и взреву.

Соскочу, как пленка с барабана
У кинопроектора небес.
«Лучше б мужа своего, Ивана
Из земли подняла, баба-бес».

«Пара барабанов. Пара-бара.
Выбивать (па-ра) из нас рабов!».
В снежной смотровой
                        земного шара -
Жуткий фильм подьема из гробов.

Злиться и пальцами целить станет
Самая красивая из дур.
В год Тигриный
                            у конторской Тани
На ногтях советский маникюр.

Если фильм про Бога для убогих,
Значит, о воскресших для крутых.
«Мне хотелось
               воскресить бы многих
Мужиков, а вовсе не святых.

Я поднял бы вдовушка, и Ваньку,
Хватит дурака ему валять,
Превратил б восстанчески
                           во встаньку…»,
И советский бред понес опять.

Про партсьезды и про пятилетки
Я хочу смотреть под Рождество.
Что за праздник? Ангелы и детки,
Тортики, конфетки…Баловство.

9. Екатерингофка
Оранжевое солнце подглядывало за землей и за Галькой из-за угла черной тучи, хотя какие у тучи углы. Да и какой из солнца шпик, филер? Галя в том же бело-красном спортивном комбезе и опять без буденовки плелась на бескрылом Орле (иначе взлетела бы к солнцу и задала бы ему за подглядывания трепку) по парку к главному входу, чтобы через полчаса встретиться с революционным курьером, деятельность которого курам на смех. Откуда ей было знать, поскольку не читалазапретных книг по русскому оккультизму, что на орлах передвигаются и быстро преодолевают значительные расстояния змеи. Но что ей гады ползучие, если являлась приближенной (и через коня тоже) к православиюи его
стройным златокупольным церквям, в частности, к той, что стоит неподалеку, на Старо-петергофском проспекте рядом с темнокоричневыми заводами «Красное знамя» и «Красный треугольник». В той церкви Галине дали святой воды, она ею с утра напоила захворавшего Орла, и теперь его странным чудодейственным способом «несло», из-под его поднятого грязно-
серого хвоста незаметно для всадника Гали падали на снег расчищенной дорожки коричневые черепахи, зеленые жабы и черные змеи, и вскоре, напоминая собой комки навоза, затвердевали, поскольку в парке стояла минусовая температура.
Когда наступает золотой март, не надо бояться мокрого снега, но и не надо мечтать о жарком, пляжном лете.И знайте, что снег еще не сломлен, если онвыбрасывает белый флаг презрительно в лужу. Талая вода здесь не была чистой, но и не являлась гнойной, да и развороченные желтым трактором сугробы сравнить с прорвавшимися гигантскими фурункулами мог только болезненный, лечащийся, но неизлечимый петербуржец.
А вот нарыв галькиных эмоций лопнул, и она начала злиться на пламенного курьера, который предложил за устройство Революции какие-то жалкие 5 тысяч деревянных и ни копейки больше.Мол, идейка-копейка, хотя по искрящимся глазам и блестящим очкам видела, что такая акция для него бесценна.Галька начала ерзать в седле, словно под задницу попала невесть откуда взявшаяся красно-чернаягалька. Сама на себе ехала и сама на себе ерзала. Запсиховала: «Я бы и одна могла выехать на круглую площадь и, вздыбив коня, помахать фанерной сабелькой да пострелять из детского револьверчика, наораться да ускакать через триумфальных ворота. А ему видишь ли, Орел, потребовались еще хотя бы две конармеечки. Ишь, ненасытный, групповухи захотел».
Солнцу исполнилось 20 миллионов лет, тучи не дергали, а тянули его за уши, желтое лицо солнца расширялось, губы удлинились и расползлись в радостной улыбке.
Но Гале было не до хихиканья: «Возьму с собой только Иришку-глупышку, дам ей всего 500, нет, 300 рублей, а остальные возьму себе. Что я из-за какой-то тысячи буду проливать кровь и умирать за Советы? Да еще бугру придется отстегнуть хотя бы пятисотку. Хорошо, что хоть просит сабелькой, а не красным и здоровенным фаллосом махать. Совестливый, идейный, мудейный».
Ей уже и так довелось на массовой реконструкции одного из боев против Юденича ощутить своим молодым телом удар блестящей сабли. Рана заросла, а розовый шрам остался, словно в памяти банный анекдот про то, как мать обьясняла маленькому сыну, что разрез между ее ног образовался после удара белогвардейской шашкой.Помнила и шутку о том, что сабля проходит, скользя по телу или по скелету, словно смычок по струнам контрабаса. Это как идейную «контру» зарубать, забацать!
Бедные бабы-девки, запустил бы двухджигитов-чеченцев, они бы не только площадь Стачек, а весь Питер революционно вздыбили бы.А бабы? Отрубят еще во время такой красной инсценировки грудь, и потом доказывай в бане, что был рак груди.Хе - рак саблей, и нет ни рака, ни груди. А заведется какой мужик, так сразу, чтобы не увидел изьяны отворачивайся и становись перед ним раком…

10. Перегар переговоров

Я уже писал, что Черный человек, преследуя, тиранит и Ваньку, и меня, и Гальку. Таким же черным матросом-
кронштадтским альбатросом иногда является и Борис Орлов, который, если его хорошенечко раздраконить, налетает, нависает, долбит, правда, всегда по делу. Но именно к нему я обратился, чтобы он мне дал во флотско-театральную аренду за недорого 2-3 военморов-балтийцев. К тому же как-то и когда-то требуется реабилитироваться и Кронштадту за его антисоветский мятеж, который полыхнул на обледеневшем острове в марте 1921 года, почти что 90 лет назад.
Наши не такие уж и секретные переговоры проводились в достаточно цивильном коридоре писательской организации на Звенигородской. Но когда я рассказал капитану о своих глобальных планах, не только саркастически звякнул город, но зашуршали обои, и я уже подумал, что стена вот-вот порвет цветную бумагу и на ней образуется полукруглая, длиннющая и широкая трещина-ухмылка, и того гляди, она, стена, с грохотом обвалится от собственного гомерического хохота. Улыбнулся и достаточно сдержанный на эмоциитоварищ кап.раз и тут же по-православному подколол меня, словно Георгий Победоносец змея ползучего:
«И не позорно тебе, язычнику и змеепоклоннику, на конях воевать? Пересаживайся на змею, на этакого змееконя, только вначале приделай копыта и приготовь сбрую»… Умел по- черному юморнуть Боря. И был во многом прав. Действительно, возле расчищенной площади Стачек и заснеженного парка протекает
речка Таракановка. На зеленом мосту через нее и надо изобразить из себя этакого Красного дракона или Змея Горыныча, а потом, взмахнув крылами, пролететь каких-то сто метров до людной станции метро. Орлов все же предусмотрительно предупредил, чтобы я не подставлял других и насмешливо предложил, чтобы я как основатель Медвежье-тракторного литературного движенья вывел на площадь бурых медведей и оранжевые трактора с близкого Кировского завода. Оба усмехнулись. Все же мне хотелось матросиков,да вот кронштадтский мартовский ледок обломался.
Через день-два я направился на определяющую многое встречу с Галиной, которая должна была состояться в парке возле памятника героям Краснодона. Выйдя из метро и следуя к условленному месту мимо высоких триумфальных ворот, остановился подле памятника маршалу Говорову.Точнее было бы - Немову, поскольку памятники теперь почти что ни о чем не говорят. Они действительно замолчали, даже как бы омертвели, застыли, или их заставили застыть, -не на минуту молчания, а, казалось, на целую вечность. Войдут ли такие памятники в анналы буржуйской истории? А в анналы - это хорошо. Это виртуальный
анальный секс. А поиметь буржуазию совсем неплохо. Подмигнув немому Говорову, я пошел дальше.
В черно-белом парке было солнечно и сыро. Разлившаяся талая вода вместе с уменьшающимися час от часу сугробами снега напоминала далекие южно-азиатские рисовые поля. РиС - это революция и секс, а так же риск.
Галка в этот раз явилась без Орла. Я не то чтобы сокрушался от его отсутствия, наоборот, вдохновился, вспомнив московскую группу «Белый орел». Они выступали в День независимости на стрелке Васильевского острова и выдали самое крутое, что я слышал в Питере: «Летят самолеты, и танки идут, и слышатся маты, -Нью-Йорку капут!... А помнишь слова из их песни, - потому что нельзя быть на свете красивой такой? Если переделать эти слова под тебя, то получится, - быть бесстрашной такой…».
- Давай лучше не про смелость, а про деньги,-деловито буркнула зеленоглазая Галка.
- Будет вам пять тысяч. А сейчас у меня триста. Уже тепло, пойдем куда-нибудь в тополя. А по пути поговорим о серьезных вещах.
-Но куда идти, везде сыро.
- Тогда нужен катер «Ингоф».
- Что?- скривившись, переспросила подружка.
- Это по названию Е-катер- ингоф-ского парка. Пора такой катер здесь пускать, а то скоро вода будет по колено
- Еще масленица впереди. Ладно, пошли за мной...
Я взял ее за рукуи кое-что сказал о предстоящей масленице:
«Вот на снеговиках-белогвардейцах и потренируйтесь. Будете на скаку отрубать им головы. У меня на Кировском брат начальником строителей работает, могу у него взять разной краски. Покрасить, и будут не снеговики, а Черный человек, Желтый, Зеленый… Да я, может, к брату сам скоро на работу пойду тем же маляром. Все зарабатывать побольше стану. То есть на хлеб с маслом. Тогда уже не 300, а по 500 рублей тебе давать стану… А на масленицу костер здесь разожгут, чтобы сжечь зиму, но мы его превратим в костер Русской революции. Костер трещит и шипит, как змея русского возмездия»…

11. За всё заплачено
С акцией-инсценировкой ничего не получилось. У меня (беру всю вину на себя) не оказалось денег, к тому же два раза любовно сошелся с Галкой и мило лишился так необходимых на дело революции 600 рублей. А занимать не хотелось. Не аккредитуешь
же у синего небана полгода (как раз на весну и на лето) золотое солнце, которое перекроет все мировые зеленые финансы и мировые белые задницы. Так что все финансовое получило грязно-романсовое звучание. А солнце тоже подустало от тесного общения с весной и второй столицей, подвыдохлось и взяло трехдневный тайм-аут. Ау, солнце, где ты?
Прошло несколько дней, а нынешним вечером не то чтобы похолодало, а заснежило. Небо заволокло тучами, а уже из них запорошило. День иссяк, а вечер полнился белым, мягким и влажным. Уличные и дворовые фонари своим неярким серебристо-розовым свечением мягко контролировали снегопадение. Петербург от этого не становился ни светлее, ни темнее, не веселей, ни горше. Город и небо, земля и космос - это так глубоко и высоко, это так глобально и так провально.
Зато все просто обьяснилось в моих отношениях с Галькой, с галактической революцией и с кавалерийской атакой, наскоком-заскоком на олигархический капитал. Просчитывалось ведь и раньше - только бы сабельками помахать. Хотя хотелось большего, более значимого. Не циник же я какой-нибудь, и цинковый жертвенный гроб не по вам плачет слезами красно-искристой сварки.
Мы с Галькой само возвышенное и прекрасное понятие «коммунистическая страсть» перевели в нижний разряд «просто страстей», занявшись героическо-хероическим минетом. Бунт превратили в«ебунт».
И все же шашечками стоило бы помахать, а то не только чиновничьи головы не падают, а уже не падает и снег, ну если только иногда, да и то быстро тает. Ни снегопада, ни шествия мужиков, как в «Похоронах».
Но и «Похороны», и второе название того рассказа - «Похерены»,и все эти РиСы, кавалерийские рисовки и риски - для многих неугодная стилистика. Со стилем я опять подкачал или перекачал, и на это мне еще укажут, попеняют демократические дамочки из литературных издательств. Еще мне достанется за огрехи на орехи даже от Галочки.
А как там Ванечка?
Он, возможно, устроился на работу. Такая информация, если бы она дошла до ушей Галины, уже не перекрытых будетлянской буденовкой, во всяком случае не огорчила бы ее, поскольку споявлением у Вани в кармане пресловутых «начальных» 300 рублей, он бы переходил в разряд галькиных потенциальных клиентов. У самой же дела шли «швах», то есть расползлись по
швам, акция-реконструкция сорвалась, и поэт ей дал только 500 рублей отступных на хлеб. Всё не 300, а побольше. Всё не стоять у Британской колониальной кондитерской с протянутой буденовкой и не просить на корм Орлу (двухглавому,двухжелудочному)…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Ключевые слова: Петербург, Влад, Буденовка,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 27
Опубликовано: 09.10.2018 в 01:21
© Copyright: Владимир Меньшиков
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1