Поверь в свою Звезду! Книга первая (часть первая)


Поверь в свою Звезду! Книга первая (часть первая)
Посвящается моему сыну

«Мама, а ведь у тебя такая интересная
и яркая жизнь, напиши об этом книгу!»

ПОМНИТЬ, ВЕРИТЬ, ПОБЕЖДАТЬ!

«…А пуще всяких благ свобода мне мила.
Уснувший дух людей свобода пробуждает,
Она в них мужество и твердость возрождает,
Она толкает их на славные дела!...»
Альфред де Мюссе,
Отрывок из поэмы «Уста и чаша»

В мире много возможностей, выбери лучшее для себя, пой, танцуй, веселись, смейся, радуйся, верь в успех!


…Весенним вечерком я засиделась у экрана телевизора в ожидании сына с работы. Вернувшись, как и всегда поздно, он завел разговор, так, между прочим:
- Сегодня болтали с ребятами, я рассказывал им о тебе…
- И что?
- Они восхищались тобой, говорят, у тебя классная мать! Да ей при жизни надо памятник ставить! Слушай, мам, а ведь у тебя такая интересная и яркая жизнь, а напиши об этом книгу…
- Хм… Думаешь, это кому-то будет интересно?
- Еще к-а-к!
- Да не вопрос!..
- Что, слабо?!
- Легко…

…Совсем маленькой я помню себя смутно. Как и все дети, очень любила сладости, которые, впрочем, перепадали мне не часто. Может в шутку сказано: «трудное детство», но это не совсем так, в том есть свои плюсы и минусы.

…Моя милая, добрая мамочка, но, увы, не далеко счастливая. Как сильно мы, твои детки, перед тобой виноваты. Как много хлопот, неприятностей, бед и обид досталось на твою долю и от самой жизни, и от непутевых деток. Как жаль, что ошибки осознаются очень поздно…
О себе мама рассказывала не так уж и много. Она была последним ребенком в их многодетной семье. В далекие 20-е годы ей, как и многим другим, довелось познать и голод, и болезни; постепенно уходили один за другим из жизни ее братья, эпидемии и недостаток не щадили ни кого. Так умер отец, в первый жегод, после рождения дочери, который, приходился дядей для всех предыдущих детей ее матери.
После смерти своего первого мужа наша бабушка вышла замуж за брата покойного супруга. Отец мамы недолго радовался своему счастью - рождению ребенка, через год он умер, а из детей выжили только лишь наша матушка и ее старший брат, который и помогал в воспитании сестры, заменив ей отца, так как был старше ее почти на 30 лет.
Айтбай, как звали его, был человеком суровым. Мы в свое время называли его просто - Ата. Но я его немного недолюбливала, и было за что. Помолодости он был грозою своего края, работал тогда, еще в только что рожденной милиции, громил банды, жестоко расправлялся с людоедством. В те тяжелые 30-е годы много сгинуло людей от недоедания, но, тем не менее, мама свое детство всегда вспоминала с благодарностью. Ее брат, получавший продовольственный паек, каждый вечер приносил домой буханку ржаного хлеба и чашку какой-нибудь каши, вот так и выживали.
Из рассказов мамы…
…Будучи малышкой, на улице она любила дразнить, как и другие дети, пожилую старушку странного поведения, как окажется в будущем, мою прабабушку по линии отца. А дразнила она ее очень забавно: «Кийбат, Кийбат умбаган», что означало – Кийбат ненормальная. Просто у старушки была привычка по ночам самобичевать себя плеткой, она обладала даром предвиденья, была очень боевой по натуре женщиной; садясь на коня, с нагайкой в руке гоняла и громила баев – зажиточных людей, которые, в свою очередь, очень побаивались ее смелых похождений. В свое время Кийбат вышла замуж за человека, который доводился родственником моей мамы.
Айтбая я знала, лишь человеком старым, в год моего рождения ему было уже далеко за семьдесят.
Наши дома, то есть наш и семьи брата моей мамы, стояли рядом, через дорогу, общались мы не часто, но по праздникам родители, взяв меня с собой, ходили туда в гости.
Помню, там всегда было слишком жарко от натопленной печи, и мне было крайне скучно. У деда Айтбая была странная черта характера, которая в свою очередь передалась и к одной из его дочерей, он очень любил до боли кусать детей, получая от этого удовольствие, и таким образом выражая свою любовь. Вопреки желаниям, это участь коснулась и меня.
На одной из вечеринок старец попросил мою маму подвести меня к нему. Будучи еще малышкой, и предчувствуя какую-то тревогу, я не совсем хотела подходить к родственнику, но мамуля не могла перечить своему брату. После его дикого укуса в мою щеку, я сильно плакала, а мама стояла молча, не в состоянии что-либо сказать и сделать, обычай и воспитание не позволяли этого. Мне же, было жутко обидно.
…Окончив школу - семилетку мама какое-то время работала учителем русского языка в школе. Ну а вскоре, по указу ее старшего брата, ей пришлось выйти замуж за представительного человека, имеющего положение в обществе, по тем временам это было и необходимостью и обязанностью. Она не любила рассказывать о своем первом муже и никогда не называла его по имени, хотя я знала, что он был человеком хорошим, очень любил и баловал ее. Совместных детей у них не было. Прожив какое-то время вместе с любимой, он покинул этот мир, - болезнь сделала свое «дело», не помогли даже и Московские специалисты. Тот человек был намного старше своей единственной подруги, но она с большим уважением относилась к нему и была крайне благодарна за все. Он умер в послевоенные годы, мама тогда работала в райкоме Партии, была настоящей патриоткой и коммунисткой, продолжая активную работу, как и в военные годы. Так что к тому времени, когда скончался ее первый муж, она смогла добиться встречи со Сталиным, и в свою очередь по его указанию был выделен самолет для перевоза на Родину и захоронения тела покойного.
В свои годы мама была человеком решительным, твердым в убеждениях, уверенной в действиях.
Я не совсем точно знаю, где и когда она вновь повстречалась с моим отцом, ведь в детстве им не раз доводилось вместе играть и жить по близости, так как по существу они были просто родственниками, что впоследствии всегда скрывали от нас.
Отец моего отца, то есть дед Сапар, был двоюродным братом моей матери. Хотя она и доводилась нашему отцу тетушкой, но рождена была на два года позднее его. Вот такая сложная арифметика
Думаю, по началу, между родителями была какая-то любовь, мне, как ребенку любопытному доводилось украдкой читатьих письма, мама долгие годы хранила у себя среди документов пожелтевшее письмо отца. В 1955-м году они сошлись, и отец увез ее из Казахстана в Барнаул, где проживали многочисленные родственники со стороны его матери.
Бабуля моя была татаркой, звали ее Магрифа, и я очень любила ее, хотя на протяжении всей жизни между ней и нашей мамой мира никогда не было, но по–своему, каждая из них, была близка и дорога моему сердцу, любя каждую, я немного страдала от их ссор.
В Барнауле мама уже носила своего первого ребенка. Отцу тогда с работы, как специалисту, на пару с его родным братом Николаем, дали двухкомнатную квартиру в центре города. Но выживать в тех условиях становилось очень сложно. Отец со своей матерью, братом и моей мамой, приютили у себя и семейство сестры нашей бабушки - Латифы, у которой в свою очередь был муж Кадыр и четверо детей: двоюродные брат отца - Рашит и три сестры, Рашида, Рауза и Мюнира. В их семье никто не работал, поэтому всех содержал, по сути, мой отец, а маме приходилось убирать и стирать за всеми, поскольку девицы-родственницы были просто с «ленцой».
Наш отец, прошедший войну, от начала и до конца, был человеком суровым, любил выпить, но в свое время не страдал от недостатка женского внимания, одним словом любил погулять.
Мама в свою очередь была несколько ревнива, часто упрекая, перечисляла поименно его похождения: «Фаима, Фатима, Ольга, Лиза, Лида…», а получалось все, как-то складно и забавно.
Вот так, однажды и неожиданно, она, будучи еще в положении, встретилась случайно лицом к лицу с его первым ребенком - сыном Геной, которому тогда было от силы 2-3 года. Несчастный малыш, рожденный женщиной легкого поведения, по сути, был ни кому не нужен. Но в то время маму естественно взяла боль и обида, бросив все, она вернулась домой, к своей матери, тогда, еще в только что начинающий строиться г. Серебрянск. Там устроилась работать в библиотеку, где ей выделили комнатку для проживания.
Хотя мир частенько не брал мою бабулю по отцу и маму, не знаю, но что-то подтолкнуло тогда бабушку, может быть все тот же дар предвиденья, и она поехала вслед за моей матерью.
Тогда уже родился мой старший брат, Нуртай, то был май 1956 года. Ему исполнился только месяц, когда бабушка и мама вместе с ним пошли в фотоателье, что было позволительно не многим, одним словом не по карману.
… После обработки той самой фотографии, спустя годы, портреты моих милых, бабули и мамочки, как нечто святое заняли почетные места в нашей квартире…
У отца, конечно, дрогнуло в груди, получив снимок сына – младенца, он не задумываясь, бросился строить новую жизнь, навсегда покинув Барнаул.
Появились первые бараки и дома, началась стройка грандиозной Бухтарминской ГЭС. Под строительство частного сектора выделялась земля. Отец легко построил дом, который до боли слез остался в моем сердце.
Через год родилась моя сестра, которую назвали Шолпан.
В эти дни уже умирала наша другая бабушка, по линии мамы, она прожила очень долгую жизнь, соблюдая все обычаи и традиции, но, как и любая мать, всегда старалась помочь своей дочери и стояла на ее стороне в минуты неприятностей и негодований. Напоследок, успев поцеловать тогда только что родившуюся внучку, бабуля искренне пожелала ей счастья.
Брат мамы всегда был противником брака моих родителей, ругал ее, выгонял из дома, когда они с отцом, будучи еще не женатыми тайно встречались. Пытаясь запустить в дом оставшуюся на улице дочь, ее древней матери приходилось в потемках вставать и открывать дверь. Вот так однажды встав, она упала, что-то повредив себе внутри, что сказалось впоследствии, - прожить бабушка могла и больше. Мне не предстояло ее знать, но мама о ней отзывалась всегда с большой теплотой.
Отца своего я вспоминаю с болью в душе, жаль, что мы не понимали друг друга. Мне известно, что он приписал себе год или два, после окончания школы-семилетки поступил в танковое училище, а к началу 41 года был уже офицером, под его началом был танковый взвод.
Его отец Сапар воевал в пехоте, прошел всю войну и скончался от полученных ран в дни Победы.
Нашего отца звали Файзрахманом, но по жизни он был, просто Пашкой. Прошел войну, имел ранения, воевал в противотанковых войсках второго Белорусского фронта. Повидал много горя, зла и насилия, может поэтому, был несколько человеком замкнутым, озлобленным и в какой-то мере жестоким. Начав спиваться, зачастую поднимал руку на маму. Мои старшие братья и сестра тогда, как-то пассивно и равнодушно к этому относились, но мне было очень жаль мать, и я ничего не понимала.
Помню, как-то отец закрыл дверь в комнате с ней, мама сильно кричала, он бил ее табуреткой, потом вышел из комнаты очень злой, а мамуля плакала и по руке ее струилась кровь. Спрятавшись от обиды где-то во дворе, она не отзывалась на мои крики. Выбежав за ней следом, с тревогой, я долго звала, мое детское мышление опасалось лишь одного – потерять ее.
Сама я росла ребенком тихим и забитым. Большую часть времени проводила у своей бабушки, и, несмотря на частые ссоры с мамой, все равно очень любила ее.
Все, говорят, возвращается «на круги своя», что я пойму потом. А пока я ребенок, и во мне копится злоба, развиваются мысли. И как бы ни были наказаны по жизни отец и его мать, мне все равно искренне жаль их, каждого по-своему.
Уметь прощать ошибки, не каждому дано, но главнее всего осознать и признать свои ошибки.
Ошибки родителей… Может тому виной древние традиции, жаль, что все это осознается потом, будет много горя, слез, обид и печали…
Своего первого сына Нуртая, как и положено, баловали и лелеяли, все лучшее отдавали ему, это было в порядке вещей. С годами все копилось в нем в нечто эгоистичное, подлое и гадкое.
В пятилетнем возрасте, играя и катаясь на санках, он вместе со своим сродным братом Бахытом, жившим через дорогу от нашего дома, попал под колеса машины. Получив сотрясение, дети всполошили всех. Последствия трагедии оказались непредсказуемыми, и скажутся в будущем, как нельзя, остро. Нуртай рос беспечным и пассивным ребенком, копил в себе зло и агрессию.
Припоминаю, будучи подростком, как мама купила небольшую палочку вареной колбасы, по тем временам, просто роскошь и вкуснотища. В ту пору у меня была дикая мечта: «вот вырасту, пойду работать и с первой же зарплаты куплю себе большую колбасину, съем сама и никому не дам».
Сейчас это кажется забавным, но от воспоминаний в душе очень больно.
Тогда, я так и не могла понять, для чего же была куплена та злосчастная колбаса, которую съесть, никто не смел, кроме старшего брата! К тому же, мама так ничего из нее не приготовила, даже и не вспомню о «ее» дальнейшей судьбе, скорее всего деликатес так и достался, как и положено – любимцу.
Тот день навсегда врезался в моей памяти, где-то боль и обида, а где-то и стыд.
В доме у нас не было ни холодильника, ни какой другой, более-менее нормальной обстановки. Мне было известно, что в кладовке, на гвозде висит колбаса, которую очень хочется, если не съесть, то хоть кусочек попробовать.
Я долго и упорно выжидала время, чтоб пройти не заметно в кладовую. В мыслях было лишь одно: «ну хоть немножко откусить». Было очень стыдно, и я не решалась. Наконец, вполне несознательно, все же схватила соблазнительную «палку» и было уже поздно отступать. Отломив второпях кусочек грамм на 70, я убежала за дом, на ходу жуя и давясь от страха и наслаждения.
А через некоторое время была обнаружена пропажа. Боже, сколько было шума и крика! Мама, со злостью бросив продукт на пол, очень ругала нас, в роде того, что мы нехорошие и подлые.
Я же тогда, так и не созналась в содеянном. Все думали, что это дело рук среднего брата, Амантая, так как ему по жизни ни подлости, ни эгоизма было не занимать, он в свою очередь, конечно же, думал на меня.
Однажды родители вместе со мной, тогда еще малышкой, пошли в гости к своим друзьям Морущенко. Возвратились домой поздно. Оставшиеся дома дети уже спали.
Нашу бабулю почему-то раздражали такие похождения, хотя жила она отдельно от нас, а отец мой по мере возможности всегда ей помогал. Во время нашего отсутствия бабушка зачем-то надоумила Нуртая напакостить родителям, что тот и сделал, не задумываясь с превеликим удовольствием.
В дальней комнате стоял недавно купленный у соседей старенький шифоньер, который я считала супер вещью. Вот на его-то дверце братец и выразил гвоздем все свое недовольство. Кроме того, он выбросил в помойное ведро мамины касешки (пиалушки), что были памятью о ее покойной матери.
Я стояла и смотрела на это молча, но с большим сожалением и огорчением. Мама тоже была расстроена, но было тихо, никто не стал ругать и упрекать бабушку и Нуртая, а я своими маленькими ручонками пыталась отмыть посуду, как могла и еще долго смотрела на дверные царапины, которые со временем отец более-менее замазал полировкой.
В доме продолжалась обыденная жизнь. Родители очень рано вставали, отец чистил двор, заносил в дом дрова и уголь, чистил сараи, кормил скотину. Мама топила печь, готовила завтрак на скорую руку, в лучшем случае это была жареная картошка. Ну а мы наперебой с Амантаем, пытались поскорее позавтракать, потому, как после его зверского аппетита и скорости, был риск полуголодным идти в школу с испорченным настроением. А ему было просто плевать на всех и на все, он жил своим умишкой только для себя, злобным и гадким, нас с ним никогда не брал мир. В памяти лишь одни постоянные оскорбления в мой адрес. Я для него была никто и ничто. Попросту, при всех, и при родителях тоже, он запросто называл меня толстой, жирной, тушей безобразной, его нечеловеческой ненависти ко мне не было предела.
В свою очередь и я, тоже ненавидела братца, желая в душе ему всего самого наихудшего.
А однажды, просто захотелось вообще избавиться от него раз и навсегда, но, не зная, как это сделать, подложила ему в постель иглу. Походив и подумав весь вечер, что мама будет страдать, изменила свой план, поймав себя на мысли, что все решится само собой.
Но в душе было очень досадно, от того что отец не пресекал вовремя, отвратительное поведение сыновей, не делал им замечания. Одним словом, воспитания-то ни какого и не было. Хотя родителей тоже можно было понять, им было очень тяжело и просто не до нас.

Помнится, я еще дошкольница, как и обычно, иду в район площади, к своей бабуле. Мои ноги сдавливают старенькие и уже совсем тесные сандалии. Каждый шаг причиняет боль, в голове единственная мысль - снять башмаки и идти босиком, хоть будет и стыдно. Возможно, вокруг подумают, что малолетка просто бродит босой, потому что тепло. Дойдя до дома бабули, огорчившись ее отсутствием и подумав, что она ушла торговать на базар, я зашла в общественный деревянный туалет, что стоял рядом, как бы по нужде, и с превеликим удовольствием скинула с ног ненавистную обувку. Возвращалась домой бодрая и довольная, предоставив отдых сдавленных ножкам, на ходу сочиняя оправдания перед мамой. Хотя особо придумывать было нечего. Просто вернувшись босой, я сказала, что сандалии больно сдавили ноги, они мне давно малые. Мама вовсе не ругалась, сама об этом прекрасно понимая. Новую обувь я уже не выбирала, просто радовалась тому, что имела.
В начале лета 66 года, волей случая я попала в инфекционную больницу. Помню только вечер дома и мой неожиданный крик, боль в горле, температура, скорая. Мама рассказывала, что тогда я находилась в критическом состоянии, и врачи упорно боролись за мою жизнь, не понимая причину болезни. Приезжали специалисты из Москвы. Манонуклеоз, как сообщили позже медики, оказался по тем временам явлением редким и не всегда излечимым. Родители переживали за мою жизнь, так как я часто находилась без сознания. Маме приходилось в течение всего долгого месяца разрываться между мной и семьей. Отец тогда говорил, что если выживет Галя, то он устроит большой той, то есть праздник, и заколет барана. Так и было. После успешного моего выздоровления, он действительно устроил угощение среди близких и знакомых.
Потеряв по своей вине ребенка, рожденного до меня, они с мамой тяжело переживали очередное несчастье. В будущем мамуля не принужденно расскажет нам о маленькой сестренке Жибек, которая прожила всего четыре месяца. После ее смерти появилась я.
Пьющий в то время отец, не известно, по какой причине ударил беременную мать ногой в живот. В результате девочка родилась калекой, она совершенно не держала свою крохотную головку. А в последние минуты жизни, задыхаясь, глядела умными глазами на родителей, как бы осуждая их за страдания. У мамы тогда отнялись ноги, а отец плакал и страдал, осознавая свою вину. У вырытой могилки, он пытался кидаться вниз, кричал, рыдал и каялся. Похоронив ребенка, они старались не говорить более на эту тему, и тем более посвящать в это нас. Но терпению бывает предел. Вот так, случайно, не выдержав очередной ссоры, у мамы вырвались осуждения и гнев за боль и утрату. Тогда я спокойно относилась к сказанному и ни кого не осуждала, лишь просто жалела маленькую несчастную малышку.
Мы росли, познавая мир как-то сами по себе, каждый на свой вкус и понимание. Было мало радости. Долгое время не было даже телевизора. Играть мне приходилось с тряпочными самодельными куклами, фантиками, импровизировать и мечтать.
Мне было лет пять, когда в нашей полупустой комнате подключили радио, заиграла какая-то музыка. Сколько же было радости, помню, я закричала, заплясала и очень смеялась.
Со временем появился черно-белый маленький телевизор, к нам по вечерам сбегались посмотреть кино или мультик родственники и соседские ребятишки, которые от души угощались домашним молоком.
Мама иногда рассказывала о моих смешных детских проделках.
Как-то она везла меня годовалую на старенькой коляске в обувной магазинчик, и, купив там мне красные башмачки, решила положить их рядом со мной. Я же, увидев обновку, заворчала, сняв с себя старую обувь, и выбросив ее на землю, возмущаясь и пыхтя, пыталась нацепить на себя новые ботинки. Мама говорила, что сценка была очень забавной, ну а я, все же осталась в новой обуви.
Более смешной и трагикомичный эпизод из детства, мне и самой помнится отлично, словно, все было вчера.
Я ходила в младшую группу детсада, в доме присутствовал явный недостаток. Одним морозным зимним утром, мама, опаздывая на работу, поручила сестре со средним братом отвести меня в детсад. Носок у меня не было, поэтому наспех, как попало, обмотав мои ноги в портянки и одев сверху кирзовые сапоги, старшие повели меня в садик. На полпути я сильно расплакалась от щемящей боли, размотавшиеся портянки ноги не грели, от кирзы, почти обморозились пальцы, идти не было сил. Сестра, тут же усадив меня на придорожный бугорок, стала вновь укутывать мои онемевшие ноги, запихивая их в сапоги. Тогда я еще не испытывала чувства стыда, не понимала недостатка, просто всегда хотелось, чтоб в кармане были сладкие карамельки или ириски с печеньем. А иногда брала зависть, что у сверстниц есть сладости, платья красивые и яркие, отсутствие коих для меня было совершенно непонятным, иногда от обиды хотелось плакать, и я плакала, не в состоянии объяснить причину, своей и без того загруженной проблемами и заботами маме.
Первый стыд и позор, казалось, испытала еще тогда, в младших группах детсада, когда в один из теплых дней, мама привела меня в садик с разными носками, вернее на одной ноге был носок, а на другой гольф и оба вдобавок были еще и разного цвета. Как назло в этот день у кого-то из детей пропал толи носок, толи гольф, меня, как преступницу затаскали по группам, представляя всем на обозрение и сравнивая мои чудо - носки с пропажей. Убедившись в моей непричастности, воспитатели, испытывая к моей персоне некое осуждение, с понятным мне тогда ощущением стыда, отпустили в свою группу, но чувство неловкости, навсегда заселилось в моем подсознании.
В будущем, я твердо знала, что мои дети всегда будут обутыми - одетыми и обязательно опрятными, им никогда не будет отказано в сладостях, их детство будет счастливым и прекрасным, а детей у меня будет много, и я им всем придумывала звездные имена. То были лишь детские мечты…
Очень смутно помню нашу семейную поездку на строительство какого-то канала в Казахстане. Редкие домишки среди песков, кругом пусто и обыденно. Родители на работе, мы, ребятня, днями были полностью предоставлены самим себе.
Как-то по радио оповестили о надвигающейся буре, мама спешила к нам домой, волнуясь и опасаясь надвигающейся стихии. Но мои старшие братья и сестрица тем временем уже предприняли кое-какие меры безопасности. Услышав от соседей слово «смерч», они бросились в дом, закрыв на крючок дверь. Меня, тогда еще малышку, связав по рукам и ногам мамиными чулками, запихнули под кровать, как бы оберегая от надвигающегося ненастья.
Уже в 4-5 летнем возрасте, я неосознанно убежала из дома, вместе с соседским мальчиком Васей Рязановым, который был на год младше меня. Впрочем, убегать мы тогда вовсе и не собирались. Заигравшись вдвоем на улице, решили прокатиться на тележке соседа, проезжавшей мимо и запряженной на наш взгляд интересной лошадкой. Безотказный соседский дедуля позже, конечно пострадает за свой необдуманный поступок, ему здорово досталось от наших родителей.
Пропавшие вдруг, на целый день дети, взбудоражили всю соседскую округу. Нас тщетно искали. Мы же тем временем, грязные и чумазые, с удовольствием доехав до самой Площади, спустившись к пляжу, пошли гулять по берегу, собирая желтые одуванчики, а чуть позже уставшие, и вдоволь наигравшиеся, вместе с Васьком, направились в гости к моей бабушке, проживающей тогда в том районе, в офицерском доме. Удивленная и немного взволнованная бабуля, понимая, что нам этим днем немало достанется, и чего мы совершенно не понимали, поскорее накормила нас, голодных, и отправила домой, немного поругав, припугнув, и объяснив нам наше положение. Испуганные не на шутку, мы спешили домой. Как я узнала позже, «Васька» надрали тогда по полной программе, я же отделалась легким испугом. Мама очень доходчиво припугнула меня милиционером и поставила в угол, из которого я тайком выглядывала, посматривая с надеждой на дверь - «а не придет ли действительно дядька, и не заберет ли меня?».

Последний выпускной утренник в детсаде я ждала, как знаменитое событие, в ожидании непредсказуемых подарков, впереди школа, первоначальный интерес. Но утренник не совсем понравился мне. Всем девочкам дарили маленькие пластмассовые игрушки, что ни как не совпадало с моим желанием.
А на первую школьную линейку пришлось идти одной, с тоской поглядывая на других учеников, идущих под руку с родителями, в ярких формах и с цветами. Школьной формы у меня, конечно, не было, я тихо и одиноко стояла в стороне, совершенно ничего не понимая. Единственно, что тогда сообразила сделать, так это подойти к учительнице спросив, где и у кого мне предстоит учиться а, получив непонятный ответ, все же пришла на следующий день к тому же преподавателю, в тот же кабинет, и как оказалось, правильно. Ни кому ненужная и не интересная, я чувствовала себя тогда почти «гадким утенком», в душе где-то даже завидуя одноклассникам, белой детской завистью.
Помнится, по парикмахерским мы не ходили, мамуля этим делом в совершенстве не владела, а мальчишек стриг отец, под машинку. В память врезались два случая, когда меня постригли налысо. Теплым, летним днем я играла с импровизированными игрушками в нашем огороде, рядом с домом. Собирающаяся куда-то по делам мама, мимоходом второпях, прямо там обстригла меня под ноль. Спокойно относясь к процедуре, я продолжила свою игру. Но уже, будучи школьницей, во время летних каникул, перед отъездом по бесплатной путевке в пионерский лагерь им. Гастелло, мне вновь пришлось пройти неприятную процедуру, было очень стыдно чувствовать себя обстриженной наголо, находясь среди ребятишек в косыночке и слыша вслед издевательские насмешки, типа «лысая башка». Но более неловкое положение пришлось тогда испытать от старенького чемоданчика, в совершенстве разодранного, который я пыталась тщательно прикрыть своей курточкой.
Наряду с этим, были и интересные события. Чуть постарше, я вместе с сестрой и ее подружками ходила в горы за ягодами, было очень интересно и забавно, а земляника попадалась удивительно вкусной. Забравшись вглубь гор, и с удовольствием поедая ягоду, мы вдруг попали под проливной, но теплый дождь. Промокшая, но довольная компания, с неохотой возвращались по домам, с приятными мыслями о походе. Я любила наши горы, постоянно имея желание сходить туда с кем-либо, но по натуре своей, была слишком одинокой. Поэтому часто уходила туда одна, или со своими собачками - Дигом и Аргоном. Иногда, взяв кое-что из еды, просто уходила на поляну и скалки, а порой забиралась далеко в горы, встречая там нашу пасущуюся корову Машку, и от встречи с ней становилось крайне весело на душе, как от встречи с близким и родным существом. Поговорив с ней и покормив ее хлебом, я вновь, одиноко возвращалась домой.
Соседские девочки играли со мной, но не более того. Подруг у меня, тогда еще ученицы начальных классов, совсем не было. Было грустно, скучно, и уныло.
По утрам мама, уходя на работу, оставляла нам хлеб и молоко. Жарить картошку почему-то было всем лень, поэтому мы предпочитали жарить яйца, но для этого приходилось, услышав кудахтанье курицы, бежать наперегонки в курятник за теплыми яйцами, иногда везло забирать у несушек и по 2-3 штуки. Таким образом, завтрак или обед был обеспечен. Порой мы дрались со средним братцем, отстаивая свое право, на уже приготовленную пайку.
Я совершенно безразлично относилась к своему старшему брату, недолюбливала сестру, и жутко ненавидела среднего, постоянно желая ему в душе всякие гадости. Обожала подолгу находиться в нашем саду, сидеть под яблоней, напевая при этом тут же придуманные глупые песенки, вдоволь объедаясь наивкуснейшими яблоками и сливами. Часто играла с поломанными машинками, наедине с собой, разговаривая с яблоней, могучей как дуб.
По просьбе мамы, мы собирали созревшую малину и смородину, которые частично шли на продажу, а из оставшейся ягоды, готовили на зиму варенье. За труд нам давали мелочь, которую я тут же бежала тратить в ближайший магазин, покупая грамм 100-150 конфет, чрезмерно радуясь этому.
Отец же, приучал нас убирать в сарай привезенные на зиму дрова - срезку, что не очень-то нравилось делать под палящими лучами солнца. А по осени мы славно убирали хороший урожай картошки, нашей основной пищи.
Будучи школьницей, я училась, как могла, относясь к занятиям несерьезно. Среди одноклассников одета была наихудшим образом. Даже однажды наша замечательная и славная учительница начальных классов, она же и дочь подруги моей бабушки - Александра Хусаиновна Иштерекова, сделала мне в присутствии всего класса замечание по поводу моего внешнего вида. До того момента я даже не понимала, что выглядеть опрятно, это хорошо, а маме почему-то было не до нас.
Перед школьными занятиями, мы с сестрой пытались расчесать свой длинный запутанный волос, обычной загнутой алюминиевой вилкой, глядя в отражение стеклянного буфета, так как зеркала у нас долгое время не было, да и единственный мамин гребешок, мы не всегда могли найти. За отсутствием часов, времени ни когда не знали, приходилось узнавать у соседей, которым все изрядно поднадоели своей беготней. Готовить и убирать в доме, как-то никто не любил, было всегда грязно и неуютно. Вполне обычно ходили по комнатам в уличной обуви, щелкали на пол семечки, могли запросто плюнуть или харкнуть в любом месте.
Огород держался на родителях, мы, детки были с «ленцой», хотелось вкусно поесть, но ничего не делать. Мечталось в будущем иметь хорошую квартиру, и чтоб ни каких огородов. А мама всегда говорила: «Погодите, вырастите - поймете, без огорода будет очень дорого все покупать». И, конечно же, она была права.
За нашим домом находился отличнейший палисадник, в котором было очень уютно, летом мы с соседскими ребятишками любили играть там за столом в карты. Но большую часть времени я, все же проводила в излюбленном месте, под яблоней, постоянно чувствуя себя человеком одиноким и «забитым». Любила трясти и сбивать с яблонь яблоки, подолгу сидеть в саду, мечтая и распевая песни.
Наш отец в свою очередь был заядлым рыбаком, коптил пойманную рыбу, рядом с домом, и мы все уплетали ее с наслаждением, за обе щеки.
Одно время, начали держать в доме кроликов, и я их сильно любила. Собирала для них траву, кормила. Маленькие крольчата были крайне забавными и играющими. Но, за все то время, что мы держали кроликов, мне так никогда и не захотелось прикоснуться к приготовленной из них пище. Увидев однажды сценку, как отец одним взмахом забил несчастное животное, содрав кожу, я болезненно отнеслась к той процедуре, жутко жалея своих подопечных. Но вскоре из шкурок нам сшили шапки-ушанки, от которых я все же не отказалась, нося с удовольствием, в моем понимании это была роскошь.
По вечерам нам предстояло в обязательном порядке ходить на поляну за коровой и теленком, пасущихся днем в табуне. На поляне было очень здорово, рядом высокие красивые горы, которые мы облазили не один раз, теплый ветерок, над головой ярко-голубое небо, все крайне живописно и красочно.
Иногда мне нравилось с одноклассницей и соседкой Натальей сидеть на берегу Иртыша, слушая всплеск воды, просто с наслаждением погружаться в мысли и мечты о далеком и прекрасном будущем, дальних странах, морях - океанах.
В один из летних отпусков, к нам в гости из Харькова, приехала тетя Зоя, сестра отца, с сыном Артуром и троюродной сестрой из Барнаула, Ларисой Любарской. Я очень радовалась их приезду. Тетушка тогда осталась в моей памяти добродушной, но крайне вспыльчивой, она много нервничала по любому пустяку. И особо запомнилась мне своим странным отношением к сыну, которого наказывала по любому поводу жестоко. Иногда, я даже жалела Артура, получавшего незаслуженно «тумаки», а все из-за капризов привередливой и бессовестной Ларисы. По ее вине озорному мальчугану часто приходилось страдать. Но, несмотря на негативные моменты, я все же радовалась их присутствию в гостях и даже начинала к ним привыкать. Нам нравилось, как готовила обеды тетя Зоя, и хотелось, чтоб они не уезжали обратно. Артур рос ребенком добродушным, толковым и любознательным. Мы запросто находили общий язык, он казался забавным и смешным. Как-то после очередного незаслуженного наказания его матерью, глядя в его обиженные глаза, я ненароком подумала, что он вырастет, и не забудет своих обид. Подумала, и надолго об этом забыла…
Пройдут годы, мы встретимся совершенно случайно с Зоей в Томске. Заканчивалось лето 2001 года. Наша встреча окажется слишком короткой. Постаревшая тетушка будет горько сожалеть о прожитых бесцельно и бесполезно годах жизни, о личной беде, семейной драме…
Отслуживший в свое время в Афганистане Артур, домой вернулся далеко другим человеком, неуравновешенным, нервным и дерзким. Зоя долгие годы скрывала ото всех свое проклятие и несчастье. Для каждого Артур был пареньком воспитанным и деликатным. Высокого роста и с приятной внешностью, как, оказалось, дома был другим. Тиран, в человеческом обличии, он жестоко и постоянно издевался над матерью, систематические пьянки изводили на нет несчастную мать. Она страдала от боли позора и унижений, часто избегая побоев, убегала из дома, и подолгу дрожала от холода, пережидая очередные выходки сына, стоя в подъезде или на улице.
Все это тетушка рассказывала на ходу, во время расставания на вокзале, пытаясь хоть как-то и с кем-то поделиться своим горем. Мне было искренне жаль несчастную постаревшую Зою, просто неудачливого по жизни человека. В своих редких письмах она изливала душу, но очень боялась последствий. Поэтому, отвечая на ее письма, я всегда писала, словно ничего не зная о проделках ее сына, подбадривая их теплыми пожеланиями. Расставаясь на Томском вокзале, Зоя долго махала мне рукой из тамбура вагона и очень сильно плакала. Я в тот год, и сама-то еще находящаяся в затруднительном положении, без угла, приютив при этом еще и приехавшего с нами племянника Женьку, все же хоть как-то пыталась помочь своей родненькой Зое. Делая вид, что у меня все в норме и достатке, на последние деньги покупала ей в дорогу кое-что из продуктов. Наша переписка не заканчивалась ни когда.

…А в 1997 году, в первый год нашего пребывания в Томске, мне пришло письмо от Зои, где она сообщала о негативных и непорядочных упреках и высказываниях в мой адрес, моей сестрой. Не понимая, кто из нас двоих прав, кто виноват, но, все же веря больше мне, Зоя, осуждая Шолпан, за долгие годы впервые написавшей тетке, с целью очернить в ее глазах мою персону, переслала это письмо мне. Было больно читать. Сестра, обвиняя меня, сообщала, что я уехала в Россию, обобрав свою мать до нитки, прихватив с собой все, вплоть до постельного белья…
Простив ей все, в будущем 2005 году, мы с сыном подарим той самой моей сестре, квартиру нашей мамы, доставшуюся Руслану по завещанию. Вот так просто, удивляя и приводя в негодование и недоумение своих знакомых и друзей, особенно Людмилу Дацько, которая при каждом удобном случае вспоминала, укоряя меня за необдуманный поступок, мол, как ты можешь, после стольких обид, еще и квартиры дарить?! В ответ я всегда отвечала: «Люда, ты же сама учила - умей прощать». Я, конечно, тоже особого склада характера. А простила сестре потому, что увидела в ее глазах пережитую боль и осознание. Хочется верить, что второй раз она не предаст! Прощать, конечно, можно и нужно, но не каждого. Тем принципом я живу и мыслю…
…Еще в классе пятом, вернувшись, домой со школы, я застала дома отца, раньше времени вернувшегося с работы, распивающего что-то на пару с незнакомым мне мужиком. Их выпивка заканчивалась, но расходиться и прекращать мероприятие они не собирались. Поэтому, отец, совершенно не подумав, послал меня без всяких обсуждений и согласия, за очередной бутылкой. Взяв деньги, я побежала в указанный магазин, объясняя продавцу, что меня отправил отец. Но там меня очень пристыдили и унизили, ничего не оставалось, как идти в другой магазин. Совсем не понимая и естественно не смысля в разборе спиртного, я купила первое предложенное продавцом, не дорогое вино. Вернулась домой позже положенного времени. Заждавшийся и обозленный отец, да еще вдобавок увидевший в моих руках совсем не то, чего хотел, чуть не зашиб меня на месте. Оказалось, моя ошибка испортила им вечер. Самой мне было жутко обидно, чуть ли не забившись в угол дальней комнаты, я тихонько утирала слезу.

В летние каникулы очень радовалась приезду в гости к родственникам, живущим через дорогу, их внуков. Любила играть с Айман и ее братом Аскаром, а так же их сестренкой, тогда еще совсем малышкой, Шолпан. Они росли детьми обеспеченными. Отличные, дефицитные вещи, а иногда и импортные, навевали на меня грусть – тоску и некую зависть.
Иногда из далекого аула приезжал брат Айдын, младше меня года на три. Мы всегда дружно и забавно общались, с трудом изъясняя свои мысли. Я говорившая только по-русски, пыталась, на ломанном казахском языке, хоть как-то объясняться с ним. А он всегда потешно, вполне толково, но все-таки понимая меня, передразнивал все мои старания, каждое неправильно произнесенное мною слово. И, тем не менее, мы дружно играли, ходили вместе по магазинам, просто гуляли по нашему городу.
Еще я очень любила наших дворовых собак, Аргона и Дига, самых верных и преданных псов. Диг был серьезный, черного окраса, с белыми отметинами на груди, не велик, но грозен, очень походил на лайку. Аргон, в противоположность ему, был белым, толстым, пушистым, глупым, красивым, игручим, но очень ответственным песиком. Они добросовестно выполняли свой долг, отстаивая защиту двора. Даже мои редкие подруги не могли пройти в дом без моего присутствия рядом.
В одну из смен моей подработки на почте после девятого класса, я как-то позвала с собой в сопровождение наших собачек. Радость, так и светилась в их глазах, они очень любили прогуляться с хозяевами, но не всегда и не каждый, звал их с собой. На прогулке дружки вели себя крайне прилично, ни на кого из прохожих не лая и не кидаясь, просто приплясывая задом, забегая немного вперед, играя друг с другом, вопросительно посматривая на мою реакцию, бежали рядом, довольные, охраняя мой покой. Вечерами было страшновато шестнадцатилетней школьнице бродить в незнакомых местах по доставке телеграмм. А с моими неразлучными и верными собачками, было всегда спокойней.
Иногда задумываешься, как вообще родители допускали столь не безопасные ночные подработки!
Вот так, однажды днем, без боязни я вошла в тихий двор, покричав немного но, не дождавшись хозяев, решила зайти в полуоткрытую дверь. Заглядывая в прихожую, но, не слыша ответ на свой зов, думая, что хозяева вздремнули, и вместо того, чтобы развернувшись уйти, я смело прошла в комнату. Холодок пробежал по спине. Бежать было поздно и бессмысленно. На меня вопросительно уставившись, глядел здоровый, грозный пес, но наверно умный, так как стоял совершенно спокойно, понимая, что с моей стороны не последует, ни какой угрозы. То был урок, на всю жизнь - не заходить дальше порога, в непрошенные места. Пес спокойно смотрел на меня, я осторожно пятилась назад, пытаясь не спровоцировать неловким движением хищника. Захлопнув за собой наконец-то дверь, как ошпаренная, бежала прочь, обдумывая на ходу преподанный мне самой судьбой урок, словно сама природа мне шептала: «будь разборчива и осторожна».
В один из последующих дней, я вновь позвала с собой на дневную смену Дига, Аргон этим днем, видать где-то заигрался. Довольный пес шел важно рядом, явно выражая свою гордость. Я зашла через парадную дверь на почту. А выполнив свои дела, вышла через определенное время, через служебный ход, забыв, о поджидавшем меня Диге. Да и вообще, я тогда подумала, что песик, не дождавшись, обязательно вернется домой. Каким же было мое удивление и благодарные чувства к верной собаке, когда обходя здание почты, мне предстала следующая картина. Невоспитанные мальчишки закидывали Дига камнями, он, взвизгивая, отбегал и снова возвращался к двери, в которую зашла я, не кидаясь на подростков, проявляя истинное благоразумие. Он просто ждал, не обращая внимания на обидчиков, разумно терпя их хулиганские выходки, не отвечая на провокации. Эмоции переполняли мои чувства. Крикнув ему: «Диг!», я увидела, как очень удивленный песик вприпрыжку с радостью, кинулся ко мне, не понимая, как же это мне удалось оказаться в другом месте, ведь он тщательно отслеживал мой выход обратно.
Мои верные, благородные песики, как жаль, что больше не повторятся те прекрасные мгновения общения с вами. Грустно и больно вспоминать, они погибли одним днем. Об их утрате, мы переживали всей семьей, но больше всех страдала от разлуки с ними, я, так как больше всех была и привязана к ним.
Машина из спецхозяйства осенним днем выполняла запланированный отлов брошенных собак. Как жаль, что в нынешние времена, к действительно бездомным и обозленным псам, рыщущим по городу и бросающимся на прохожих, особо не принимают определенных мер. Что немало приводит к трагическим последствиям. Но в те времена, у нас брошенных собак, как правило, не было, все были более чем сыты и довольны. Не было случая, чтоб так вот просто, собака бросилась на прохожего, или того хуже, покусала. Наши собачки играли возле дома. Работник спецслужбы, заприметив собак без ошейников, хорошо зная, что в дневное время в частном секторе мало кто бывает дома - взрослые на работе, дети в школе, смело погнался за нашими питомцами, что ему совсем не удалось с первого раза. Дига он зацепил, накинув на него сетку, у наших ворот, и сразу закинув в машину, а Аргона, застрявшего в заборе, проткнул с ходу металлическим ломом. Все это видел старший брат, но не успел помочь и среагировать. Аргон на его глазах уже умирал в конвульсиях, и Дига увезла машина, с той же участью. Увидев обозленного выбежавшего хозяина дома, испугавшийся ничтожный наглец, лишь рассеянно развел руками, мол, ну извини. Казалось, я возненавидела тогда весь мир, было очень больно и обидно за подобную жестокость. Долгие годы эта досада, так и не утихала в моих мыслях. Я до сих пор с любовью рассказываю своему сыну о наших, самых лучших и верных дворняжках, которых любила всем сердцем. Так точно и правильно написанные строки Эдуарда Асадова, очень кстати подходят нашим дорогим и классным, Дигу и Аргону: «Ведь может быть тело дворняги, а сердце - Чистейшей породы!».

Мой отец, был человеком далеко не разговорчивым, за исключением моментов, когда язык легко развязывался под «градусом». Пока мы были маленькими, я его не побаивалась. Из любопытства, на пару с братцем, просила рассказать о войне. Тот не очень любил эту тему, видать дикой болью остались у него в душе те далекие и неприятные воспоминания. Его отец погиб, пройдя всю войну в пехоте, от полученных смертельных ран, через месяц после Победы. Наш отец - офицер и танкист, рассказывал о многочисленно им уничтоженных фашистских солдатах, сожженных деревнях, поваленных столбах и свисающих на оборванных проводах внутренностях погибших мирных людей. О голодных детях, которым он отдавал свою пайку хлеба, намеревавшуюся поменять на махорку.
Нам было больно и страшно слушая, представлять правдивые истории эмоционально измученного, с годами не забывающего трагедии прошлой жизни отца, прошедшего войну, с июня сорок первого, по май сорок пятого года. Иногда за рассказом он тихо плакал, я молча, растворялась из поля его зрения, давая волю его чувствам.
Обдумывая услышанное, иногда представляя себя на поле битвы, я хотела сделать добро бедным людям, биться с врагом. По ночам видела сны, в которых мне предоставлялась возможность стрелять из непонятного и не мысленного оружия по врагам, освобождая землю от захватчиков, и просыпалась я довольной в предвкушении Победы, вспоминая из сна, заслуженные награды на своей груди. Я чувствовала себя маленькой героиней, но, то был всего лишь сон, под впечатлениями.
Иногда отец рассказывал о своем трудном детстве, когда родители посылали их с братом в рабочую баню для шахтеров, где тем тогда выдавали по маленьким нарезанным кусочкам хозяйственного мыла. После помывшихся работяг, всегда оставались маленькие обмылки, которые дети, с усердием собирая, лепили в комок, тем самым принося домой уже солидный кусочек, столь необходимого мыла.

Познавая прошлое, осознаешь ценность настоящего. Тот, кто не испытал тягот жизни, ни когда в полной мере не оценит по истине радость грядущих дней.

Уже, будучи подростком, я попала неожиданно и случайно в нелепую ситуацию. К нам домой очень часто приходили друзья и знакомые старшего брата, которых мы уже немного знали. Но также, нам было известно, что все они далеко не порядочные ребята, и которых в будущем ожидали совсем не романтические приключения, а скорее неволя. Тем не менее, отец не запрещал сыну общаться с такими товарищами. Многие из них, уже давно спились, имея за плечами потерянные годы на зоне, кого-то уже нет в живых. Но один из таких, запомнился мне надолго.
Я еще бестолковой девчонкой, находясь в своей комнате, перебирала что-то в своем портфеле, брат находился на дворе. Неожиданно за моей спиной появился его завсегдашний дружок, Саша Кеберле. Он тогда не дурен был собой и старше меня лет на семь. Взрослый парень, с дерзким взглядом закоренелого преступника, просто сжал меня в своих львиных объятиях, я замерла от страха, не понимая, что делать в такой ситуации. Бороться и дергаться было бессмысленно, кричать стыдно, я чувствовала себя, словно мышка, задавленная в зубах кошки. Мне даже не понятны были движимые им эмоции, я лишь ощущала от него негативную энергию, испытывая животный страх. Но речь входящего со двора брата, вмиг развеяла непонятные намерения его дружка, который засмеявшись, молниеносно испарился из комнаты, уверенно зная наперед о моем молчании. Позднее, через несколько лет, я узнаю, что тот самый Саша, отбывший не один срок, однажды вернувшись, домой, изнасиловал свою старенькую мать, от чего та повесилась у себя в подполье. О дальнейшей судьбе закоренелого «зека» и отъявленного подонка я ничего не знала, слыша лишь проклятия в его адрес от многих знакомых людей.
И вновь о детстве. Какое-то время наша семья совершенно не общалась с родственниками, живущими через дорогу, и тому была серьезная причина.
Некогда жившие вместе под одной крышей в далекие 30-е годы, моя мама со всей семьей ее старшего брата и с их матерью, были очень дружны.
Уже во времена моего детства, наша семья, имея корову, всегда делились с родичами молоком, а когда отец колол скотину, то безотказно угощал их свежениной. Все праздники проходили не без участия обеих семей. Но однажды, именно после такой вечеринки, когда давно разошлись все гости, моя мама, оставшаяся там по просьбе ее снохи - Даметкен, для продолжения разговора, неожиданно и совсем не заслуженно получила резкий удар тяжелым предметом по лицу. Не понимая причины подлых действий опьяневшей родственницы, с глубокой обидой она покинула стены дома своего брата. Наутро, мы не узнавали маму, на которую было жалко и смешно смотреть, из-за огромного синяка. Она напрочь запретила нам ходить через дорогу к родичам, не объясняя на то причину. Мы понимали, что они поссорились, отец молчал.
А чуть позже мама «издалека» объяснит причину не приятной ситуации - нашей тетушкой Даметкен по непонятным причинам правила необузданная ревность ко всему. Прожившая обыденную жизнь, она несколько завидовала природной красоте своей золовки, и, не скрывая негативных чувств, выместила эмоции тем злополучным вечером, не осознавая своих действий. И мы действительно надолго перестали общаться с ними всеми. Но, время лечит раны. Все хорошее еще впереди!
Еще школьницей – малолеткой, я часто и неосознанно шалила. Любимым занятием было порыться в маминой сумочке с документами, днем, когда дома ни кого не было. Уже наизусть зная ее содержимое, все равно с интересом перечитывала старые пожелтевшие письма моего отца к маме, удивляясь, неужели и между ними была любовь и какие-то еще чувства. Казалось, что они просто, мои родители, вот есть и все, что так должно быть. Среди прочих документов хранились денежные облигации. Мне и в голову не приходило осознать их назначение, но подумав, что это все же какой-то денежный знак, решила одну из купюр взять себе, не понимая даже для чего. Прошло время, я забыла о своем хулиганстве, а мама тем временем говорила что-то о погашении облигаций, и тщательно искала пропавшую бумажку. Меня, словно обожгло огнем позора, но сознаться в содеянном не хватило смелости. А мама, твердо убежденная, что это сделал кто-то из детей, сильно ругалась, называя нас последними словами. Вскоре, когда все поутихло, я незаметно вернула пропажу на прежнее место, с чувством стыда и самоосуждения. Мамуля, конечно, потом вновь найдя облигацию и поменяв ее на деньги, больше ни словом не напомнит о происшедшем. В этом была ее правильная тактика.
В седьмом классе, в самом начале учебного года, в наш класс перешла новенькая девочка из другой школы. Немного не уверенная школьница, представилась Людмилой, ее сразу усадили за парту рядом со мной. Несмотря на постоянное чувство одиночества, с Людой мы нашли быстро общий язык и интересы. Она была частым гостем в нашем доме, впрочем, в свободное время, я тоже бежала к ней. Но, если видела ее в общении с другими девочками, то переносила это крайне ревностно. Хотелось заявить, что она только моя подруга, и должна общаться лишь со мной. Из-за этой нелепости мы иногда ссорились, причем Люда не понимала причин ссоры и очень болезненно переносила мои капризы, при этом каждый раз прощая мне мое непонятное поведение. Она вела себя так, будто ничего плохого между нами не было, и являлась девочкой крайне общительной и веселой, а я не могла подчинить ее себе, сделать такой же замкнутой и уединенной. В отличие от нашего быта, меня всегда восхищала чистота и порядок в их квартире. Ее строгая мама была человеком требовательным и порядочным, никогда не мешающим нашим дружеским отношениям. Находясь в нашем доме, мы с подругой стояли чуть ли не на ушах, вытворяя неописуемые проделки. То варили большую чашку манной каши, а объевшись, дурили, в комнате за столом, то барабанили ложками и тарелками под импровизированные напевы, во все горло, распевая несуразную тарабарщину, и довольные своими затеями, от души хохотали. Гуляли вечерами по улицам, мечтали. Так прошел год.
Летом я познакомилась с соседской девочкой, приехавшей в гости к своим родственникам на неопределенное время. С Лилией Ковалевой мы тоже легко сдружились, а так как жили рядом, виделись каждый день. Вечерами допоздна сидели на скамейке возле наших ворот, наслаждаясь теплом тихого городка, любуясь звездным небом, загадывая желания и мечтая о будущем. К осени мы с Лилей были уже близкими подругами. Настала пора и мне в этот год перейти в новую школу, что построили рядом с нашим домом, туда пошли и Людмила с Лилей. Решив окончательно, я попросила маму перевести меня в ту же школу. Люда с пониманием отнеслась к моей очередной подруге, мне же, еще предстояло подумать, как их делить. И словно назло, нас троих определили в один класс. Пока я в нерешительности после школьной линейки раздумывала, за какую парту, и с кем из подруг присесть, они недолго думая, уселись довольные вместе, как бы предавая меня. Я вновь ощутила себя одинокой. Мною правили на тот момент лишь эмоции. Я словно ничего не видела и не слышала, новая школа потеряла для меня интерес, друзья словно предали, обида затмевала разум. Тогда в памяти всплыла точность формулировки: «за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь». Надо уметь быть проще, чего на тот момент мне не хотелось понимать. Было лишь одно желание, подальше бежать от обеих подруг, не видеть их, не общаться, и как можно сильнее, обидеть их самих, чтоб помнили, - «вот она, я, зря вы забыли обо мне!». Мои гнусные мысли, словно кто-то прочитал свыше. Через день – два, нас с Лилей неожиданно перевели в параллельный класс, так как в этом был перебор. Люда осталась одна в новом коллективе. Я же носила в себе лишь одну мысль, чтоб и Лилю тоже оставить одну, дав им возможность на себе прочувствовать одиночество и предательство, считая себя правой. Учеба мне тогда давалась легко, директор школы, он же и учитель физики, даже заметил мои способности, коих совершенно не замечалось за мной ранее. Тут уж не зря и согласиться, что многое зависит от преподавателя. Проучившись в школе более месяца, я больше не хотела там задерживаться, все было чужим, да и моя обида принужденно давила на мое подсознание. Находя отговорку и вполне обоснованное оправдание перед мамой и директором школы, я убедила их, что не в силах находиться в чужом коллективе, скучаю по прежнему родному классу. Выхода иного не было, как вернуть меня назад, в прежнюю школу. Помню зареванные голубые глаза Лили, она искренне плакала изо дня в день, умоляя меня остаться и не оставлять ее одну, среди чужих. Я же была эгоистично неумолима, и, чувствуя победу, злобно торжествовала. Обиженная Лилька, все же продолжала со мной общаться. А я, вдобавок ко всему, совсем не порядочно, перестала общаться с Людмилой, тем самым оставив ее в недоумении.
Моя сестра тогда очень удивлялась моему необузданному дикому характеру, но делать было нечего, казалось, я была не исправима. Вернувшись в свой класс, мне представилась возможность познакомиться с новенькой девочкой, которую посадили за мою парту. С Наташей мы тоже легко сдружились. Она жила далеко от школы, у бабушки. Девочка была не плохая, но единственным, что мне в ней не нравилось, а порой и отталкивало, это совершенное отсутствие понимания и ощущения гигиены, постоянные не приятные запахи, на которые наши не равнодушные девчата, делали ей замечания. И у всех была тема, о чем поговорить и кого обсудить. С Наташей, пока она училась с нами этот год, я общалась, но друзьями мы так и не стали.
Очень часто, после школы я уходила к бабушке, относя ей молоко и овощи, любила просить у нее одну - две карамельки, не понимая, что она не получает пенсию, хотя бы за погибшего мужа, а подсказать ей тогда об этом ни кто не додумался. Отец мой не всегда мог помочь ей в финансовом плане. А бабуля, вопреки всем препятствиям, умудрялась что-то кому-то продать на базаре, что-то связать, посидеть с чьим - либо ребенком, вот так и выкручивалась. Но меня она любила и делилась, чем могла.
Однажды отец, получив очередную зарплату, решил «гульнуть», оставив себе, как в порядке вещей «3-62» на бутылку, все остальное он отдавал маме. Мы же, как назойливые мухи слетались в попытке выпросить рубль или 50 копеек, иногда это удавалось, и радости не было предела. В тот самый раз, на пути в магазин отец встретив нашу маму, сказал ей, что деньги он положил под швейную машинку.
Сколько же было в тот день слез и шума, деньги пропали, а надо было тянуть семью до следующей зарплаты.
Сейчас я очень хорошо понимаю «тот» поступок своей бабули. Маму тоже было жаль, она очень сильно ругала и проклинала бабушку, причитая, что дети остались без ничего. Но что оставалось делать бедной бабуле, вдова фронтовика, тогда ей было уже лет 80, она сама как-то пробивалась, жила и ухаживала за собой, ну не было у нее средств, так уж получилось, взяла и все! И за это ее нельзя судить, она была бедной и несчастной, одинокой женщиной. Откуда-то, брались силы. Запросто и самостоятельно, она еще каким-то образом, могла навещать всех своих «непутевых» детей. Даже в свои 90 лет, этот удивительный человек, умела фантастически преодолевать любые дороги, будь то из Казахстана в Россию, или из России на Украину, трясясь по несколько суток в общих вагонах, с пересадками. По истине, то была Великая и самая классная бабуля!
Милая моя, я помню тебя, люблю и преклоняюсь пред тобой! Прости, что осознание было поздним, прости, что во время не помогла, не уберегла! Прости за все!

Пройдут годы. Мы с бабушкой встретимся после долгой разлуки, уже лишь в 80 годы, в Харькове. Я тогда с почти семилетним сынишкой, по какому-то внутреннему зову, полечу навестить ее, и, в общем-то, напоследок. Зоя, ее дочь, тогда писала нам, что бабушке уже за 100 лет, что она давно слепая и безумная, но, то был лишь всего обман самосознания. От долгого одиночества, а бабушка подолгу оставалась в квартире одна, действительно можно не только потерять разум, но и веру…
К тому времени немало досталось и на мою долю. Я ехала в Харьков, в надежде сменить что-то в своей жизни, просто устала от безвыходности. Продав свой удивительной красоты ковер, взяла два билета на самолет и в путь, не сообщив о своем приезде заранее тете Зое.
Как ни странно, но моя бабуля, обладая даром предвиденья, уже знала все наперед. В день нашего приезда она еще ранним утром стала преставать к дочери с вестью, что к ним приедет хорошая девушка с мальчиком и, что она, бабуля, их очень любит и ждет. Зоя все услышанное восприняла, как бред сумасшедшей старушки. И каково было ее удивление, когда она вечером того дня увидела нас двоих у себя дома!
Дорога была сложной, задержки, пересадки в Москве, пришлось почти всю ночь простоять на ногах, по очереди уступая с сыном место на дорожной сумке друг другу, чтоб хоть как-то отдохнуть. Я уже тогда отметив выдержку и стойкость своего малыша, думала: «ну, этот пробьется по жизни, и дай-то Бог!».
К двенадцати часам дня мы с сынишкой уже были у двери, разделявшей нас с бабушкой до вечера, на долгие шесть часов. Тетя Зоя была на работе, ее сын Артур тоже. Я позвонила и постучала в дверь. Бабушка, которая к тому времени была практически не ходячая и полуослепшая, все же добралась до двери, но открыть ее так и не смогла. И начался долгий, долгожданный, чувственный разговор, по обе стороны двери.
Она помнила все! Очень радовалась и плакала, пела долго все свои любимые татарские песни, и даже было слышно и понятно, что бабуля умудрялась на радостях плясать, и это все притом в сто с лишним лет!
У тетушки мы пробыли чуть меньше месяца, тогда я поняла, что никто мне не сможет помочь, надо самой пробиваться по жизни. На Украине мне не светили, ни работа, ни жизнь, да и вообще ни какого будущего.
И как теперь я понимаю, думала я тогда правильно. Ох, как сложно теперь, в нынешних условиях выживать Зое, там, уже далеко не в Советской Украине.
За проведенное в Харькове время, мы с бабушкой много общались, вспоминая все хорошее; о том, как ходили вместе в кино на Арабские и Индийские фильмы, как часто я писала под ее диктовку письма родственникам, так как она, в свое время, была обучена только арабской грамоте, как ходили к ее подругам татаркам, и о ее твердых позициях - всегда стоять на моей стороне. Даже первые навыки на кухне я тоже познала от нее, когда бабушка попросила меня, тогда еще наверно первоклашку, почистить две картофелины, что оказалось для меня очень мучительным и неприятным делом. Даже не зная, как правильно держать нож, но с горем пополам, я все - же почистила один клубень, а от запаха крахмала, не понравившегося мне, очень разболелась голова. После, не раз представлялось наблюдать, как бабуля готовит «альбу» - смесь обжаренной муки с сахаром и маслом, на мой вкус, очень славной. Также вместе с ней пекли неудачные петушки, и я пару штук несла в школу, чтобы похвастать перед ребятами, хотя у других деток всегда были деньги на буфет. Мне же тайком, иногда приходилось приносить с собой в стареньком затертом портфеле, с пуговицей вместо застежки, обычный кусок хлеба, который, с неким стыдом съедался втихушку. Хотя, однажды, одна из сестер - тройняшек нашего класса, будучи из семьи обеспеченной, заметив мое «занятие» стала смеяться надо мной и унижать, будто я чуть ли не нищенка и ем хлеб вместо булочек. С тех пор появилась настойчивость просить у мамы 10-20 копеек, так как мое осознание принуждало меня к тому. Иногда удавалось скопить копеек 30 и спрятать в портфеле, с надеждой, что дома не пропадут. Сколько же было слез и обид, когда однажды мои сбережения спер старший брат, как в порядке вещей, даже не оправдываясь, как будто я ноль, меня просто нет!.. Родители тогда его не ругали. Мама спокойно возместила мне мою пропажу…
…Из Харькова мы с сынишкой уезжали глубокой осенью, на поезде, с большой тоской на душе. Было очень тяжело расставаться с бабушкой, а помочь ей я не могла.
Брат Артур, сын тети Зои, вообще был человеком беспечным и эгоистичным, я где-то в глубине души подумывала, что он хоть поможет перевезти бабушку в Казахстан, но не тут-то было.
Отец мой к тому времени сам уже был стар и бессилен, единственно, что он мог, так это с каждой своей пенсии в 120 рублей, высылал матери по десятке.
Родители от души радовались нашему возвращению с Украины, зная мою авантюристическую натуру, они боялись навсегда потерять из виду своего внука-любимца. Отец даже всплакнул подвыпивши от радости, что хоть один из правнуков навестил его мать.
По приезду домой, я рассказывала о безысходности бабушки, что она плоховато видит, как однажды пошла из своей комнаты в туалет, а на обратном пути заблудилась, загнав себя в угол, в промежуток между стеной и стоявшим там телевизором. Там, так и простояла до вечера, до прихода Зои, плача, крича, и взывая о помощи.
Мой отец слушал и рыдал, мама сочувствовала, но они и сами были уже старцами, и помочь были не в состоянии. Отец причитал: «были бы у меня силы, забрал бы мать сюда, привез бы доживать здесь», да вот беда, сил-то уже не было. А его сыновьям - подонкам, судьба бабушки была просто безразлична.
…Еще подростком Нуртай, окончив кое-как восьмилетку, пошел в местное ПТУ, но по окончании его работать не очень-то хотел, вел себя скверно, мог запросто хамски нагрубить матери, просто так, как найдет на него.
Однажды мама накрутила фарш на пельмени, а Нуртаю, как старшему из детей, отдельно поджарила несколько котлет, от запаха которых бежали слюнки, но мы не просили, знали, это не для нас. А каково было удивление, когда «любимчик» придя домой не в настроении, просто взяв тарелку, выкинул в помойное ведро все котлеты. Для нас это был удар, для него обычная норма.
Думаю именно тогда мама и начала понимать, что из ее сыновей получились сущие негодяи и подонки, как-то неожиданно начали исчезать предрассудки, вдруг вспомнили и обо мне. Но, это все потом. После она скажет вслух мысль обиженной женщины-матери: «Все! Все уже взрослые, тем более что никто и никогда из детей не пытается помочь хоть как-то ни мне, ни отцу! Буду помогать только Гале, она последняя».
Я в тот момент даже как-то ожила, воспрянула,- ну вот, слава тебе Господи, вспомнили и про меня…
Ну, а старший братец все также по-прежнему продолжал дурковать. Как-то вскользь я сделала ему необдуманно мимолетное замечание, и в ответ, не успев увернуться от кинутого им в меня сухаря, схлопотала больнющий удар прямо под глаз. Первая обида, неприятная боль и неделя посещения школы с небольшим синяком, на который из домашних никто не обратил и внимания.
Но зло во мне уже кипит, формируется характер, проявляется и пробивается на свет мое собственное « Я»!

Я уже подросток, почти вошли в привычку частые домашние скандалы и пьянки отца. Изрядно поднадоела ежедневная уборка по дому, которая практически большей частью лежала на моих плечах, не хватало времени на уроки. К вечеру в доме порядок и чистая посуда, на утро, как всегда бардак и грязь. Перед появившимися школьными подругами было стыдно упасть лицом в грязь.
С отцом мы мало общались, он был малоразговорчив, лишь по пьяни настолько успевал за ночь всем надоесть, что хотелось бежать, куда подальше от этого дома.
И вот обыденный вечер, очередная пьянка, шум, скандал. Отец вновь, как и ранее в моем детстве поднимает руку на мать. Это слышат все, но ни каких действий, обычный эгоизм и пессимизм. Мои нервы на пределе. Поднимаясь, следую на кухню, она же одновременно прихожая и спальня родителей. Вступаюсь за мать. Это первая стычка отца и дочери - малолетки. Во мне бушевали сильные эмоции, что называется «проснулась». Это был удар по всей жизни. Я укоряла, ругая отца за все, за мать, за бесцельно прожитые годы. Фронтовику, пьяному мужлану и просто, на тот момент неразумному человеку, явно не понравились мои действия. Разъяренный и злой он поднялся, кинувшись на меня со словами: «Ах ты, проститутка!». Мама стоит онемевшая в стороне с округленными и обалделыми глазами. В ярости я бросаюсь на него, надрывая горло выкрикивая: «А ты пидор, чтоб ты сдох, да я на твоей могиле шейк плясать буду!».
В тот момент не могу сказать, что не осознавала своих действий. Вместо меня словно был другой человек, больше не было Гали - тихушницы, забитой и несчастной дурнушки.
Это был далеко не спектакль, то была драма всей нашей жизни. Мы сцепились с отцом почти в смертельной схватке, он на меня с кулачищами, а я разъяренная со стулом и большими фабричными ножницами в руках. Разнимали нас мама с Шолпан, казалось, все произошло как-то молниеносно и одновременно очень долго. Меня било в истерике, ножницы как бы срослись с пальцами. Я допоздна кричала, проклиная отца, издевательски провоцировала его и унижала. Нервный срыв, но только с моей стороны. Отец для меня умер на тот момент, я просто его вычеркнула из своей жизни.
За исключением меня в доме воцарилась гробовая тишина. Отец как-то вмиг отрезвел, и на замечание мамы: «что же ты наделал?», вдруг все понял и осознал, он терпел и слушал мою несуразную брань, слушал за долгие годы все, что никто ему не мог ни когда сказать. Так слышать он мог только свою мать, которую, толи по обычаю, либо по традиции или по глубине души, почитал и уважал, терпя от нее любые упреки, но только лишь от нее.
Наутро я спокойная, но с опухшими глазами собиралась в школу. Было тихо, молчала сестра, молчала и мать. Отец, словно пролистав иными глазами свою жизнь, вдруг что-то осознал, понял, что жизнь-то преломилась, теперь будет что-то по-другому.
Я продолжала жить, училась давать отпор обидчикам, огрызаться. С отцом, при всех его попытках, не разговаривала вообще, проходила мимо, не отвечая на его обращения, его просто не было в моей жизни.
Да, ему было очень больно, но он терпел, ждал и надеялся…
Пьянок в доме со скандальным исходом теперь, практически не было. Он иногда приводил домой своих товарищей, немного выпивали, по-тихому общались, если я заходила вдруг в дом, его друзья здоровались со мной, на что мне, проходя мимо молча, приходила мысль дать им понять - «вали отсюда!». Отец втихушку говорил им: «у-у-у, это моя «доча», она грозная, и еще пробьется, это Галина Павловна»… Я, конечно, слышала все это, немного было смешно и забавно, но простить не могла, он по-прежнему был для меня ноль.
Иногда приходили и ко мне подружки. Отец, зная мой характер, терпел услышанные в его адрес насмешки и выходки. Подружкам я говорила, что отца у меня нет, а что там сидит, так это пьяница и ублюдок - Павел Степанович, до которого мне нет дела.
Я взрослела. Мама чаще стала давать мне на карманные расходы. И, как обычно, мне хотелось чаще покупать сладости, в обязательном порядке, съедая их самостоятельно. Делиться с родичами, тем более работающими, и не дающими мне, школьнице ни копейки, я тоже не желала. Наверно отъедалась конфет, так не достающих в детстве, что большей частью перепадали только под Новый год, и как, казалось мне тогда, неравномерно делились между нами, из-за чего я просто плакала от обиды.
По окончании 9 класса мне уже очень хотелось выглядеть как-то хорошо, ведь среди одноклассников меня воспринимали замкнутой, неприметной тенью.
На летние каникулы устроилась на почту доставщиком телеграмм. Тогда я стала понимать, что такое труд. Радости моей не было предела, за, впервые, заработанные 90 рублей. Но и живого места на ступнях тоже не осталось, все было сплошной мозолью, наступать было очень больно, но перетянув бинтами на туго ноги, я вновь шла на работу. К осени почти приодела себя. По тем временам, можно сказать выглядела уже привлекательно, сменила свой имидж, сшила новые наряды. Ребята стали обращать внимание, девчата, приоткрыв рты, стали немного с завистью коситься.
Одна неприятность, вот на парфюм то денег и не было, а так хотелось иметь хоть какой-нибудь ароматный флакон. Изредка пользовалась мамиными, за всю ее жизнь единственными духами в маленьком пузырьке «Красная Москва».
Так и по сей день, для меня всегда самый желанный подарок - это духи, почему-то только им я больше всего радуюсь.
В старших классах я немного подтянулась, стала лучше учиться, и впервые поняла, что совсем не равнодушна к своему однокласснику Сергею, хотя знала, что это было взаимно. Но как-то не мог он подойти, переломить себя, хотя пытался заигрывать, мой сложный характер было сложно предугадать. То была первая, скрытая и долгая любовь. Я знала, что он всегда интересовался по жизни обо мне через моих братьев и друзей, но так и не смог переступить какой-то невидимый барьер, чего-то боялся. Может это и правильно…

Спустя годы я узнала, что человеком он оказался слабым, не пробивным, пошел после школы на стройку, там запил. Так и не женившись ни на ком, он часто при встречах печально смотрел с досадой в мою сторону, а… в 40 лет его просто не стало…
…Мне 14 лет. И вновь в доме очередная драма. Нуртай, которого полгода назад призвали в Армию, не выдержал первые испытания на прочность, дала о себе знать та злополучная авария и сотрясение мозга в детстве. Он служил в ракетных войсках на Эмбе. Первая стычка, не выдержали нервы, «нежный ребенок» потерял над собой контроль. Просто оставил на посту свое оружие и ушел в пустыню, куда глаза глядят, без воды, без еды.
По телеграмме отец срочно выезжает в часть. Как фронтовик, он добивается полного мед обследования сына, через военный госпиталь. После лечения брата комиссовали, дав инвалидность, и началась его «развеселая» жизнь.
Родители слишком желали ему добра, но видать перестарались, это его и сгубило…
С госпиталя братец вернулся очень смешной и толстый, чего лично я просто не ожидала, так как он ни когда не был склонен к полноте. Через месяц его формы вновь восстановились, как прежде. А через некоторое время, всем на удивление, он вернулся в Северный Казахстан, где проходил лечение и познакомился с девушкой Джамилей. Возвратившись, он представил ее, как невесту, обращаясь к ней забавно, величаво - Матжанова Жамиля Салимовна.
Родители готовились отпраздновать свадьбу, хотя и неофициально. Отец заколол бычка. А беспечный сынок, и вовсе не задумывался о расходах. Просто решив жениться в 19 лет, поставил их перед фактом.
Через месяц после свадьбы Джамиле исполнилось 16 лет, она попросту еще играла вместе со мной иногда в куклы.
Старшая сестра Шолпан к тому времени работала в детсаде няней, туда устроилась и наша невестка. А избалованный братец тем временем стал проявлять свой характер, дурить, издеваться над несчастной девчушкой, у которой кроме младшего брата не было ни кого.
За небольшое время она ему просто поднадоела, и, выгнав ее из дома, он, угрожая, гнал несчастную вообще из города, обратно к себе домой.
Джамиля была безобидной, кроткой, спокойной и хорошей девушкой, мы с ней быстро сдружились. Она никому не мешала, просто хотела остаться жить в нашем Серебрянске, сняла комнатку у бабушки, не далеко от нас, работала и ни к кому не имела ни каких претензий.
Но Нуртая такая позиция не устраивала, ему было просто в удовольствие поиздеваться над беззащитной девушкой, в конце концов, он извел ее угрозами и вынудил вернуться в свои края.
Провожали ее до поезда, моя мама и сестра.
На вокзале Джамиля очень сильно плакала и говорила: «мама, я так не хочу уезжать…».
А мама тогда ответила, что хоть и не желает ни кому на Свете зла, но Нуртаю отольются ее слезы, что жизнь его накажет.
Пророчества сбылись, но об этом позже.
Поезд ушел. Сложилась ли судьба несчастной Джамили, но мы всегда помнили ее, желая ей добра и счастья…
После расставания с Джамилей, Нуртай неожиданно решил жениться на новой подруге – Шамсие Галиевой. Он часто приводил ее в дом, невестка мне казалась интересной и общительной, она была старше брата на три года. И вновь свадьба, затраты на плечах родителей. Мама добилась для молодых отдельное жилье, им бы жить да жить, и все было бы замечательно. Я с подругой не раз приходила к ним в гости, и все-то мне там нравилось. Бабуля тоже иногда захаживала, а порой и жила у них. Но всему наступает конец, особенно у людей бестолковых и беспутных. Братец вновь стал дурить. Пьянство, скандалы вошли в привычку в их семейной жизни. Мы все воспринимали это очень болезненно. У Шуры, так мы называли Шамсию, состояние было критическим. Не раз, по вине братца, приходилось вызывать скорую помощь. Но после известия о ее беременности он поутих, все ждали первенца.
Алия родилась недоношенной, весом 1,2 кг. После роддома, где ее продержали еще два месяца, забирали малышку весом уже в 1.8 кг. Мы все души не чаяли тогда от маленького чуда. И кто бы мог подумать, что дурные гены так отразятся на любимой всеми малышке, что когда-то из нее вырастет монстр, с дьявольскими, беспутными и нечеловеческими мышлениями…
…После летней подработки, бодрая и полная надежд, я села за парту с подругой Танюшкой. То был последний 10 класс. Нас было шесть подруг, мы как-то легко сдружились меж собой с 7 класса, Наташа с Леной, две Людмилы и я с Татьяной. Были общие интересы и взгляды.
Почему-то, в мою память врезались мысли Натальи Морозовой, брошенные случайно в мой адрес, но показавшиеся для меня не приемлемыми. А сказала она о будущем: «Вот вспомнишь, Галя, ты еще испортишься, как только уедешь из дома, и даже курить будешь!». Это меня несколько возмутило. Как же я тогда с ней спорила!
Не маловажный след в моей жизни оставила и Татьяна. Мне нравился их домашний быт, ее гостеприимная мама. Жили они вдвоем. Тетя Тася была очень порядочной женщиной. Мы часто гурьбой приходили к ним домой, и Танина мама всегда поила нас чаем, угощая домашним печеньем. В душе я немного завидовала им, огорчаясь, что моя мамуля не умела делать выпечку, даже блины, но в том ее вины не было, и это, конечно, мне хорошо было понятно. Танюшка росла и жила в строгости, училась почти отлично, превосходно рисовала и вязала. По окончании школы нас ненароком судьба сведет вновь, через год, на железнодорожном вокзале Усть-Каменогорска.
Последний школьный год как-то пролетел быстро, куча экзаменов, и вот долгожданный аттестат и выпускной.
Захожу к Наталье домой, она радуется покупкам - новое выпускное платье, белые туфли. А мои родители даже и не вспомнили про мой выпускной вечер.
Сижу на лавочке возле дома, слезы текут по щекам. Сегодня выпускной вечер, все придут красивые и нарядные, а мне нечего одеть. Сестре в свое время брали и бальное платье и туфли, про меня же, просто забыли, даже на словах никто не поздравил с окончанием школы.
Подходит Наталья и говорит: «Брось, плюнь на все, выпускной один раз в жизни, пошли, как есть, а то потом будешь жалеть». Я подумала и пошла, надев зеленый костюм сестры и ее туфли. Было конечно не совсем хорошо, но на торжественной части вечера я все же присутствовала. А на застолье засиживаться не захотела, все казалось скучным и неинтересным, ребята были подвыпившими, я их не понимала и вообще мне это совсем не нравилось. Так закончилась моя школьная пора.
Впереди неизведанные дороги, всевозможные открытия.
Я совершенно не была готова к новой жизни, не задумывалась всерьез о будущем, и тут вдруг встала перед фактом - что же дальше? В уме перебираю разные варианты. Вдруг осенила мысль пойти учиться на фотографа или киномеханика. Но, так, не определившись, уехала в Усть-Каменогорск, поступив в училище при КШТ, на контролера качества готовой продукции, и окончив его, почти с отличием.
Но как прошел тот первый студенческий год вдали от дома! Да, права была Наталья. Студенткой я была положительной, даже выбрали в Совет общежития. Но по вечерам мы немного буянили, хотелось почувствовать себя взрослыми и самостоятельными.
Однокурсницы, практически без исключения умели курить, мне это категорически не нравилось. И не то, чтобы чувствовала я себя белой мышкой, а какой-то интерес взял надо мной верх. Девчата предложили - «Галка, попробуй», ну я и не устояла, втянулась, понимала, что это не хорошо, но остановиться не могла и не хотела.
Как-то со стипендии решили сложиться и «посидеть». Не имея ни какого понятия о спиртном, я купила, бог знает какое, дешевое, и как оказалось самое некачественное вино. Любопытство вновь взяло надо мной верх, и, не дождавшись прихода девчат, живших в одной комнате со мной, решила начать снимать пробу самостоятельно, а к их приходу была уже изрядно подвыпившей и буйной. Смеху, радости и веселью не было предела. Я стала среди подруг чуть ли не авторитетом. Что было на следующий день, ну конечно стыд, самокритика, угрызения совести и головная боль.
… Началась производственная практика на комбинате. Таких огромных производственных помещений никогда ранее мне видеть не приходилось, много станков, шум. От пыли началась аллергия, что часто бывает на ткацких предприятиях. Очень чесалось лицо и нос, я стала призадумываться о другой работе.
Однажды, нарушив технику безопасности, неловким движением задев рычаг, уронила на себя металлический валик с тканью. В результате, металлическая спица, что соединяет концы материи, вонзилась глубоко в ногу. От неожиданности, боли я не почувствовала и резко выдернула спицу. В ноге дыра, а крови нет, так, говорят, бывает при испуге. Первую помощь естественно никто не оказал, сказали и так пройдет. Я немного похромала, может, поверила в сказанное, но со временем действительно все прошло.
С девчатами по комнате поначалу жили дружно и весело, по соседству сдружилась еще с сестрами двойняшками, Галей и Валей Чуриковыми, вечерами пели песни.
Как и большинство студентов экономили на желудках, чтоб после купить что-то необходимое. Я предпочитала самостоятельную кухню, так как питание соседок мне не нравилось. Все готовили на обычных плитах со спиралью, кто во что горазд.
Как-то девчата поставили варить суп из пакетиков, прямо на полу, рядом с моим шкафчиком, куда я и полезла по необходимости в тот момент, а спрыгивая со стула, не удержавшись, упала на горящую плиту. Такую боль и шок испытать пришлось впервые. Из-за перевернувшейся плиты, шнур сам выдернулся из розетки. Еще горящая спираль свалилась мне на ногу, вдобавок весь суп, кипящий и бурлящий добавил остроты… На дикий крик сбежались все однокурсницы, но как и предполагалось, особой помощи мне ни кто не оказал, а мои соседки по комнате с сожалением смотрели лишь на опрокинутый обед, досадуя, что остались голодными. Им было далеко плевать на нечеловеческую боль, было чуждо сострадание.
Со слезами, болью, обидой и огромными волдырями, перетянув ногу, я вновь продолжала жить и работать. Ожог заживал долго, кожа облезла, но с божьей помощью мне удалось пережить тот кошмар, очередную трагедию своей жизни.
Наконец, поняв, что это все-таки не мое место, я решила вернуться домой. Близился день моего совершеннолетия. Хотелось отметить его дома, с близкими и друзьями.
К тому времени уже вернулся из Армии средний брат, с которым у нас за прошедшие два года, наконец- то, наладились отношения, как мне это казалось. Я сама попробовала пойти ему «навстречу», еще тогда, в 10 классе…
Были проводы его в Армию. Он веселился с друзьями, меня к столу никто не пригласил. Было одиноко и грустно, я весь вечер не находила себе места.
Когда пришло со службы его письмо, я ответила ему первой, желая всего наилучшего. Он вроде как оценил, завязалась переписка. Иногда мне удавалось отправлять ему бандероли со сладостями, в ответ, получая письма с благодарностью. К дембелю приобрела для него хорошие туфли, потратив на них половину своей стипендии. Думала, ну вот у меня есть надежный и хороший брат, которым я буду просто гордиться, к тому же он был просто красив и девчатам очень нравился.
А каково было наше всеобщее удивление, когда он поставил всех перед фактом, что женится на Катерине Кусаиновой, с которой они поддерживали связь, и как нам тогда казалось, была совсем не пара ему.
…Третьего июля, в свой день рождения я приехала домой вместе с подругой Дианой. С отцом до тех пор мы совершенно так и не общалась. Мама готовила стол для гостей. Как раз, вернулся из Приморья и долгожданный братец. Мы с подругой сидели в комнате, я представляла предстоящее веселье и меньше всего думала об отце. Предугадать мысленно его поступки не возможно. Вот уж стратег! Слышу, мама говорит ему: «ты иди, поздравь ее», мол, попробуй. Но как-то вскользь услышав, не придав значения, я это не восприняла всерьез.
Просто сидим, беседуя с Дианой. Вдруг, совсем неожиданно рядом появляется отец, потихоньку встает на колени и со слезами на глазах произносит: «Дочка, с днем рождения!». Мне не очень приятна была эта сцена, а у подруги округлились глаза. За годы молчания я впервые выдавила из себя слово – спасибо. Отец ушел к себе, радостный и счастливый. А я как-то вздохнула по-другому, но отцом так и не могла его больше называть, он на долгие годы остался для меня просто, Павлом Степановичем. Отец и этому был очень рад, воспринимая происходящее, как должное.
Сам день рождения прошел обыденно и не интересно. Амантай не оправдав наши надежды, напился до «поросячьего визга», и большего ему от жизни ничего не было нужно. Я, конечно, была в шоке, очень досадуя, угасала вера в человека.
По возвращению в Усть-Каменогорск, все взвесив и обдумав, мне окончательно захотелось вернуться домой. В то время бабуля жила вместе с нами. Она-то и предложила тогда поехать в Барнаул, уж очень ей хотелось почему-то познакомить меня со всеми своими родственниками, может, в действительности обладая даром предвиденья. В детстве бабушка много рассказывала обо всем и всех, что мне, конечно, пригодилось в жизни. Именно поэтому, в отличие от братьев и сестры, я в какой-то мере знала свою родословную.
Заканчивался август 79 года. Нам с бабулей предстояла пересадка поездом на вокзале Усть-Каменогорска, надо было часа четыре пережидать. Там я и встретила свою одноклассницу Танюшку. Отойдя в сторону, мы стали общаться. Она усиленно звала меня с собой на Дальний Восток, в Находку, учиться, с дальнейшими планами заграничного плавания. Я категорически отказывалась, хотя в душе, подсознательно закралась мысль - это твое!.. Но почему-то не верилось Татьяне, да и бабуля нервничала, обижаясь на меня и отворачиваясь. Прикупив сладости и беляши, я вернулась к бабушке, а та даже и говорить–то не хотела, так ей не понравилась Татьяна.
Подошел поезд, мы уехали в Барнаул, и наши пути-дороги с бывшей одноклассницей практически разошлись. Бабуля моя немного отошла от плохого настроения. Как казалось, на ее взгляд, она выводила меня в Свет. Я благодарна ей за все. Но тогда мне это было не понятным, до меня совсем не доходило, что бабушка уже слишком стара, ей одиноко, хочется внимания и общения. А я во время учебы, по приезду домой, лишь иногда немного могла перекинуться с ней пустой болтовней, угостить мало-мальски и дать по необходимости денег. Но как же она этому немногому радовалась! Как мало человеку надо для счастья, только чуточку внимания, которого ей дома кроме меня практически никто и не уделял.
Барнаул, серый и мрачный, как-то сразу мне совсем не понравился. Дядя Коля, средний сын бабушки, жил неподалеку от вокзала, и мы, не раздумывая пошли к нему. Дома мы застали только его жену Раису, женщину невоспитанную, скандальную и сильно пьющую, как мне показалось на тот момент. Встретила она нас не очень радушно. В их жилище было грязно и не уютно. Старший сын Файзулла (Павел) отбывал срок по собственной глупости, взяв по малолетству чужую вину на себя. Дома были еще два сына – средний Наиль и Юра. Младший был спокойным мальчиком, а Наиль казался очень нервным и несчастным, и было почему! Постоянные нервотрепки, пьющие родители дали сбой в его сознании и развитии. Хотя сами по себе мальчики были вовсе не ветреными, а вполне нормальными и жаждущими внимания и достатка. Меня несколько удивил и огорчил их быт, детям на ужин мать сварила целое ведро компота из набранных в саду ранеток, впрочем, не ухоженный участок ни чем не радовал. Сами же родители на вечер себе купили сетку вина, бутылок восемь. Мы с бабушкой кое-как провели кошмарную ночь. Тетя Рая много кричала по - пьяни, била себя в грудь, доказывая, что она Семенова, крещеная татарка, и так всю ночь. Дядя Коля, напившись, просто молчал, а Наиль очень нервничал, умоляя мать замолчать, заткнуться, от безысходности кидаясь на нее кулачками, обзывая пьяной дурой. Но остановить ее было катастрофически, невозможно.
В свое время мой отец с братом существенно роднились, вместе работали. Но вот, как-то разошлись их пути-дороги. Он изредка приезжал в Барнаул, иногда навещая их семью, несмотря, что по жизни, они были не очень гостеприимными. А наш отец был человеком прямым, что на уме, то и на языке. Да еще и почему-то дядя Коля вдруг приревновал к брату свою жену. Отец, как-то по приезду из Барнаула, возмутился: «Да, было бык чему, ревновать - грязная, оборванная женщина, да и еще в три раза больше меня, ой, боже упаси!».

Лишь спустя много лет, дядя приедет к нам в Серебрянск, уже на могилу к старшему брату, вместе со своими взрослыми сыновьями, бросит горсть земли и навзрыд попросит прощения…
…На следующее утро мы с бабулей уходили к другим родственникам, в квартиру, полученную когда-то моим отцом, в которой, на тот момент проживали сестра бабушки с супругом и детьми.
Я гуляла, знакомилась с городом, и ничего-то там мне не нравилось. Моя бабуля очень переживала от того, что мне все не интересно, обижалась на своих родственников, что по обычаю, ее любимой внучке не подарили ни какого платья. Уходя от них через недельку плакала, говорила, что ее сыновья слишком много сделали и помогли им, а те плохо встретили, обозвала их жадными татарами, тем самым рассмешив меня. А я ей отвечаю: «бабуля, так ты же сама татарка», тем более что ее никогда не брал мир с моей мамой. Но тут она вдруг возразила: «нет, я «казач*ка»». Я опять от души захохотала, а она продолжила: «раз у меня муж был казах, значит и я такая же».
…Каково было мое удивление, когда через много лет, в 96 году, работая в паспортном столе при ОВД, я вдруг обнаружила карточку покойной бабушки. Ушла из жизни она весной 94 года, ну а в графе данных, с указанием национальности, с ее слов было написано - казашка. Я понимала, душой она всегда была больше с нашей семьей, семьей своего старшего сына…
…Еще несколько дней мы вновь гостили у дяди Коли, так как билет на обратную дорогу я сразу не смогла купить. Ну а бабушка решила еще ненадолго задержаться, погостив у сына.
По осени прошла как-то стихийно свадьба Амантая с Катериной. В день свадьбы скончался старший брат Кати, так что сразу, после застолья, ранним утром молодожены уехали на похороны. Тогда многие говорили, что жизнь у них не будет счастливой и удачной.
Молодые жили в отдельной комнате, а Амантай все усерднее попивал.
Бабушка вернулась из Барнаула, жила тихо, скромно и спокойно.
Я поступила на работу в детсад няней, неоднократно возвращаясь к мысли о Дальнем Востоке. Написала письмо Татьяне. Та ответила, как ей там изумительно хорошо, но на мои конкретные вопросы дала уклончивые ответы. Мне оставалось самостоятельно сходить в городскую библиотеку, взять справочник и уточнить все меня интересующие вопросы. После чего сделав запрос в Находку, и получив соответствующую информацию, я начала откладывать средства на дорогу, в новое, неизвестное. Работала по 12 часов, с 7 утра до 7 вечера, питание для работников было не плохим и не дорогим, так что за девять месяцев работы мне удалось скопить приличную сумму, ну а летом следующего года я поставила маму перед фактом, что купила билет и уезжаю в Приморский край. Взволнованная мамуля, конечно, сильно переживала и страдала, но знала, что отговаривать бесшабашную дочь бесполезно. Проводив меня до вокзала, долго плакала, глядя вслед уходящего поезда, желая мне счастья, просто она верила, что все будет хорошо.
Долгие девять дней в пути с постоянными пересадками меня очень утомили. Я скучала по маленькой Алие, к которой к тому времени сильно привязалась. Я любила ее, нянчилась, играла, дарила игрушки. Но отношения ее родителей основательно ухудшались. А у Амантая с Катериной по весне появилась первая дочь, Галия.

Приморье для меня было загадкой, очень красивый, дивный, милый край.
Приехав в Находку, я сразу попыталась найти Татьяну, но сильно огорчилась, узнав о ее беде…
В комнате общежития, куда нас поселили, кроме меня жили еще четыре девчонки, которые до сих пор в моей памяти; часто вспоминаю наши студенческие забавные деньки с улыбкой на губах. Ох уж и озорными мы были по тем временам.
Танюша Устюгова приехала учиться на повара из далекого Кызыла, тогда ей было 20 лет. Человеком она была безвредным, но глубоко рассеянным и немного глуповатым, как нам тогда казалось. Жизнь ее сложилась не совсем удачно. Закончив мореходку с горем пополам, она пошла в местную столовую, мойщицей посуды, потому, как сама понимала, что на большее не тянула. После случайной связи с очередным партнером, ей пришлось покинуть Находку, вернувшись в Томск, к своей единственной сестре, где она и родила сына. Какое-то время мы с ней еще поддерживали переписку, но все как-то вдруг оборвалось. И через много лет, попав в Томск по стечению обстоятельств, я буду пытаться найти там Татьяну, встретиться, пообщаться. Но следы ее бесследно исчезли.
Наталья Гнилицкая была родом из Калмыкии, очень забавная, добросердечная, но слегка с характером взвинченным. Она одной из первых произвела на меня впечатление весьма, положительное, одним словом, мы как-то разом сдружились.
Перед началом занятий всех будущих студентов направили отрабатывать на колхозные поля, помогая собирать картошку. Целый месяц мы жили в бараках, вкалывали с раннего утра до позднего вечера, в полном смысле слова. Ну а после работы, уставшие, но счастливые взбирались на сопку, пели песни, или просто общались с малочисленным местным населением. Рядом находилась войсковая часть, откуда ребята почти каждый вечер умудрялись наведываться в наше временное поселение. Были забавные дивные вечера. Вокруг неописуемо красивые места.
Как-то, наслушавшись через девчат, о ряде моих достоинств, к лагерю подошел паренек, и как передали мне, очень жаждущий познакомиться. Я поступила, конечно же, совсем не красиво, пройдя мимо, не ответив ни на один вопрос, и вообще не взглянув в его сторону, просто проигнорировав, будто человека нет вообще.
Сейчас это можно объяснить всего лишь стеснительностью и неподготовленностью, не достаточным воспитанием и глупостью. Алик, как звали того служивого паренька, был первым обиженным мною человеком.
Ты прости меня, дорогой, прости за высокомерность и невежливость, жаль, что осознание бывает запоздалым.
Ну а с Натальей мы как-то запросто могли понимать друг друга почти с полуслова. Но в свою очередь, каждая по-своему была своенравна и заносчива, что собственно и послужило нам обеим только во вред. Незаметно наша дружба перешла почти в откровенную вражду, отчего мы, в общем-то, обе немного страдали, понимая, что взаимно неправы.
Еще пройдет немало времени, пока нас вновь не подружит, но на этот раз несчастье, постигшее другую Наталью, тоже жившую вместе с нами в одной комнате. Ее мы как-то от души называли цыганочкой, ведь она в действительности была слишком похожа внешностью и манерами на волевой народ, а родом была из Иркутска. В Находку Наташа приехала вместе со своей закадычной подружкой Валюшкой, человеком незаурядным, неспокойным и с весьма вольным характером.
Наша цыганочка была по жизни веселой и жизнерадостной, со временем нам с ней предстоит очень сдружиться…
По окончании полевых работ мы приступили с усилием к занятиям. Жизнь в общаге оказалась очень жестких правил - строгая самоподготовка по вечерам, по утрам обязательная зарядка, режим, дежурство, вплоть до того, что приходилось отдраивать сортиры. После десяти вечера строгий отбой, и частые проверки строгого замполита, короче почти военная дисциплина.
Совершенно от посторонних людей я узнала о своей однокласснице Татьяне, очень сочувствовала ее несчастью, не хотела верить сказанному и услышанному. Мне казалось, она очень строгих правил, и ее ни что не изменит, но я ошибалась…
Приехав в Приморье, Таня почувствовала волю, так не хватавшую ей там, дома. А здесь в дали, оторвавшись от материнских забот и хлопот, она начала, что называется, отрываться по полной программе. Вела беспорядочную связь, забросила учебу, ушла жить к местному пареньку, а незадолго до моего приезда в Находку, Танюша показала своему спутнику свой нрав и характер, заявив, что уходит к его другу. Ревности не было предела. Взяв топор, ее неформальный супруг стал наносить ей удары. Таня закрывалась, как могла, остановить разъяренного мужчину было невозможно, она кричала и звала на помощь. После двух-трех нанесенных вскользь ударов по голове, озлобленный партнер отсек Тане кисть правой руки. Что было потом, мне до точности не известно, но та трагедия сыграла огромную роль в судьбе несчастной школьной подруги. Паренька, конечно же, осудили. А Татьяне, познавшей стыд и унижение, не хотелось возвращаться обратно домой, к матери.
В течение года мы изредка случайно встречались с ней, мне было жаль смотреть на ее беспомощность, немного неопрятный вид. Как-то встретившись в очередной раз, я пригласила ее в кино, на наш излюбленный в детстве Индийский фильм. После практических занятий у меня было полно всяких вкусностей, чем я и угощала подругу детства. Впрочем, от чего она совершенно не отказывалась. Так со временем разошлись наши пути-дороги и интересы.
По своей глупости, я сообщила об ее проблемах своей старшей снохе Шуре и брату, живших рядом по соседству с матерью Татьяны. Бедная женщина еле пережила такой силы удар, и еще долгие годы не могла смотреть в мою сторону, ей казалось, что я причина большого несчастья. Но со временем все расставится по своим местам, и мы еще долгие годы будем общаться с тетей Таисией, сетовать, вспоминать и мечтать. Но это все потом, а впереди пока еще всех нас ждут огромные перемены, тяжелые испытания и очень-очень много интересного и объяснимо-необъяснимого…
Ну вот, и долгожданная весна, впереди экзамены, большая практика в пионерском лагере на берегу моря, а после, экзамены. К тому времени мы всей группой основательно сдружились, сменилась наша мастер производственного обучения, всеми уважаемая и приятная личность, с ней было весело, интересно и прикольно. Надежда Ивановна, как звали ее, как-то сразу отметив мои качества среди многих, впоследствии даст отличную характеристику, зарекомендовав меня в ДВ пароходстве.
Однажды, мы всей группой собрались в поход на природу, пешком за несколько километров от города, к морю. Сколько было перепето веселых песен и частушек, а как задорно жарили на костре сосиски, что по сей день в удовольствие вспоминается тот озорной выход на природу!
Уже после неоднократно вместе с девчатами, мы различными путями пробовали ознакомиться с окрестностями края, по разные стороны Находки. В голове полно романтики, риска и неосознанности. Просто, уходили куда-то очень далеко, веселились, пели, иногда встречали восторженных путников, было интересным на берегу моря приложиться к стопке-другой, появлялся необъяснимый интерес.
Как-то вот также, собравшись в очередной раз, изрядно «поднабравшись», мы с сокурсницей Светланой Лысенко решили сократить путь в безлюдном месте, через сопки. Преодолев какое-то расстояние, вдруг почувствовали тревогу на душе, хотя сами были пьяны, бодры, и веселы. Предчувствие не обмануло, прямо перед нами открылась жуткая картина - возможно тигр задравший лошадь, просто был сыт, так как мы наткнулись на половину только что обглоданной, еще свежей туши. Боже, и куда только подевалось все наше похмелье, тогда я наверно впервые за все годы, точно сдала все нормы ГТО, бежала, опередив подругу через сопку со скоростью Света, с учетом того, что в горах сие занятие сделать было, куда проще. Ноги, то и дело проваливались сквозь толщу листьев, но мы сделали это! Очнувшись и присев, перевели дух, у первых окраинных домов города. И лишь только тогда начали, осознавая радоваться, что нас самих не съела «киска», петь, плакать и смеяться.
А впереди Пионерский лагерь, огромная работа, ответственность, проявление самой себя. Нашу группу разделили на две. Одни уехали под Владивосток, нас всей комнатой направили в «Лебединое озеро», рядом с Находкой.
Работали с раннего утра и до позднего вечера. Меня все чаще ставили на более ответственную работу, в качестве бригадира, так как от других видно было, что толку не будет ни какого, а кормить предстоит детей до 400 человек.
Вечерами и в свободное время, как и обычно мы сидели на берегу, иногда покуривая сигареты с ментолом, обязательно пели, купались и загорали.
Рядом с лагерем находилась войсковая ракетная часть. Ребята каждый вечер спускались с сопок к нам в гости. Кое-кто нашел там и свою судьбу…
Подруга Гуля Ишимбаева, встречалась с Володей Алисовым, и как я узнаю позднее, они уедут вместе к нему на Родину, после появится дочь Владислава, и у них будет счастливая, крепкая семья.
Валентина с Натальей - цыганочкой за время практики успеют сильно повздорить, так как Валя любила, как и обычно общество мужчин, а Наташа, ее просто по-дружески ревновала. Из-за этой причины мы с Натальей в то время, напротив, сильно сдружились. В свободное время ходили по нескольку километров до остановки, чтоб съездить в Находку, просто пройтись по магазинам, сходить на почту, в кино. А вечерами, в тишине любили по пустынным дорогам делать пробежки, любуясь красотой ночного, звездного дивного края.
Однажды в лагере вдруг появилась мама Натальи, из Иркутска. Это теперь я знаю, что не вдруг. Человеком она была не старым, но видать предчувствовала свою кончину, вот и приехала, якобы просто навестить свою дочь, на деле, конечно же, попрощаться. Пробыв несколько дней в одном с нами бараке на 20 человек, она собиралась в обратную дорогу. Мы с Наташей пошли провожать ее до станции Угольная, что рядом с Владивостоком. До отправки поезда оставалось время, и нам предстояло целый день развлекаться, знакомясь с городом, от которого все были в полнейшем восторге. Построенный среди сопок, он блистал старинными живописными зданиями и постройками, очень понравилась набережная с многообразием кораблей, патрули, чистота и порядок закрытого города. Нагулявшись за целый день, уставшие, мы пошли на морской вокзал ждать утреннего поезда. Проводив маму Натальи, вновь поехали в свой лагерь, через Находку, от усталости я просто засыпала на ходу. А на следующий день наша смена. Но девчата не подкачали, подменяя нас безо всяких разговоров.
Как-то в один из вечеров, точно так же, как и в предыдущий раз, будучи наслышанным о моих достоинствах, а для девчат я представлялась человеком интересным, общительным и незаурядным, пришел служивый паренек с намерениями для серьезного знакомства, родом он был с Кавказа. Выйти к нему на встречу, наверно, не хвалило храбрости. Я избегала любых встреч, не зная и не понимая сама, почему? Наверно на тот момент все-таки где-то внутри была трусость, забитость, нерешительность. И до сих пор, называя себя частенько заядлым раком, думаю, что причиной тому мой очень сложный характер.
Вот уже середина лета, скоро закончится второй сезон в лагере, и нам всем пора сдавать заключительные экзамены, что собственно для меня было не проблемой. Тогда я считала свою профессию не призванием, а так, мол, в жизни пригодится, просто надеялась и мечтала повидать моря - океаны. Скорее всего, это была просто моя судьба.
По окончании работ в Пионерском лагере мы все вновь, по осени встретились вместе в своей общаге, но расселяли нас, как второкурсников кого - куда. Жили, как солдаты в окопах, много суеты, забот, неизвестность, уверенность и неуверенность в завтрашнем дне. Учеба мне давалась легко, в отличие от других, которые почти ничего не понимали в кулинарии, организации и оборудовании, и очень страдали от этого. Я готовилась к долгожданным зимним каникулам, собираясь съездить домой, в свой любимый Серебрянск.
В один из вечеров к нам в комнату вошла комендант, как все ее звали Марго, взглянув печально в сторону Натальи, она ошарашила всех протянутой телеграммой. Мамы нашей Наташи - цыганочки больше не было, надо было как-то ей помочь, поддержать. Вот, тогда-то, безоговорочно, молча, без слов, словно смирила нас чужая беда, находившиеся еще в ссоре я и Наталья из Элисты, что в Калмыкии, просто взглянув друг другу в глаза, словно ничего-то и не было, ни какой ссоры, просто собрались и поехали проводить свою горемычную подругу до аэропорта. Сначала ночь в общем вагоне, затем целый утомительный день в ожидании билета, слезы и отчаяние цыганочки. Проводив Наталью, вернулись обратно в училище, где нас обеих лишили частично стипендии за один день прогула... Чужая беда ни кого не интересовала.
Прошло еще немного времени, и все мы разлетелись, кто куда. Авиабилет в те времена было достать трудновато, но вот как-то именно из Владивостока я всегда и запросто могла улететь до Новосибирска. Впервые, сев на самолет, мне понравилось ощущение полета, хотя на душе было страшновато. Я больше года не была дома, очень скучала по всем и всему.
По приезду в Серебрянск, вместе с сестрой, вечерами ходили в гости к ее подругам в общежитие, Вале и Оле. Там очень весело и забавно проводили время. Как-то пошли в больницу навестить их знакомых ребят, служивших в местной войсковой части. Одного из них я сразу заприметила. Родом он был из Дагестана, и звали его Абдурахман. Парень он был веселый, сразу смело и решительно подошел ко мне, пытаясь установить контакт, завязался небольшой разговор. Чуть смущаясь, я, как и обычно, почти замкнулась в себе, лишь изредка молча улыбалась, хотя понимала, что этот человек мне симпатичен, но какая-то сила словно замыкала и удерживала меня. Наступала та самая пора ломать барьер своих непонятных опасений. Незаметно пролетели каникулы.
Шура и Нуртай к тому времени уже разошлись, а я с удовольствием навещала маленькую Алию. У Амантая с Катериной родился второй ребенок, сын Тулеген. Оба моих братца постепенно спивались.
Как и всегда, провожать меня до поезда пошли мама и сестра Шолпан. Вот тогда-то я впервые, переступив свои страхи и пороки, сделала первый, решительный шаг, написав письмо Абдурахману, которое передала через сестру. Так завязалась переписка, обмен фотографиями, желанный интерес. До Владивостока я доехала слишком уставшая и грязная, оставалось сделать последнюю пересадку до Находки. Сдав вещи в камеру хранения, решила немного привести себя в порядок. Зайдя в туалет, лицом к лицу встретилась с Наташей - цыганочкой, недавно похоронившей свою мать. Мы обнялись, как два самых близких человека, потом вместе ехали поездом, общаясь всю ночь.
По приезду в училище, и окончании формальностей в документах, нас вновь направили во Владивосток, в ДВ пароходство, для дальнейшего распределения. Я заранее знала, что Виза мне уже почти открыта, в отличие от других, ждавших ее годами, тогда это было сложной задачей. Мы все попали к разным инспекторам и по разным направлениям, практически теряя связь, друг с другом. Меня в тот же день направили в Находку, на судоремонтный завод, на т/х В.Мордвинов. Помирая от страха, я очень боялась подняться по трапу на первый в моей жизни сухогруз. Но с коллективом сдружилась быстро, появился азарт и интерес к чему-то неизведанному, что называется романтикой и мечтой.
Там, на судне сдружилась с Ольгой Эмрих, тоже практиканткой, но другого профиля, она обучалась на бортпроводницу, могла одним словом работать от дневальной и уборщицы до буфетной. Вечерами к нам в каюту заходили ребята, мы весело проводили время за анекдотами, песнями и болтовней.
Вскоре я обратила внимание на паренька из Казахстана, звали его Александром. В коллективе его недолюбливали, но мне он нравился, и мы запросто общались. Постепенно это стало входить в привычку и затягивать, вечер без ребят казался скучным.
Стихийные отношения Ольги с ее дружком Игорем, перешли в небольшой роман.
Я впервые, в свои двадцать лет испытала первый страстный поцелуй Шурика, который, впрочем, и запомнился навсегда. Но на этом наши отношения оборвались, так как ровно через месяц меня вызвали вновь в пароходство, направляя на т/х С. Есенин.
Там мне не совсем все нравилось, казалось каким-то чуждым. Но я работала, училась, набирая опыт, и в течение месяца уже получила паспорт моряка. Радости не было предела. Дорога в загранку была открыта. В то же время меня быстро и незамедлительно направили в первый рейс, на теплоход «Пионерская правда».
Я в душе побаивалась всех и всего, ни чему не веря, прислушивалась и присматривалась. В первый же день судно пошло на Сахалин, в порт Корсаков, где грузилось несколько дней.
В свободное время мы бродили по городу, с не привычным для меня климатом. Ветра буквально сдували и сбивали с ног. Жизнь на острове мне показалась не интересной, пустые прилавки, блат. А я, как и всегда любила ходить в кино. Тогда шел впервые показ фильма «Мужики», от которого все были просто в восторге.
На «Пионерской правде» сдружилась с поваром, Светланой Курносовой, которая тоже не малому научила в делах кулинарии, хотя по годам мы были ровесниками, но у нее за плечами была не первая практика на судах. Человеком она была безвредным, но по природе своей вспыльчивой и очень нервной, могла не в настроении запросто швырнуть ногой любую кастрюлю, и бог знает что еще.
Мне, в моей ситуации приходилось просто подстраиваться под каждый характер, чтоб как-то пробиться и продержаться, зарекомендовав лучшие морские качества.
Иногда проводили вечера в общении с другом, в полном смысле слова, Олегом Владленовичем Пшенниковым, вторым помощником капитана. То был очень порядочный, воспитанный, интересный и весьма привлекательный джентльмен, одним словом, дамский угодник. Его обожали все девчата экипажа. С ним было очень интересно общаться, и мы просто знали, в трудную минуту на него всегда можно положиться.
После Корсакова нас направили в Северную Корею. Я впервые увидела и ощутила всю суть загадочного мне моря, восторгу и впечатлениям не было предела. Очень нравились и запомнились живописно-сказочные берега Кореи.
В один из дней нас пригласили на природу. Мужчины занимались шашлыками, не допуская нас к столь ответственному искусству. Но мы и сами-то не горели желанием, просто хотелось отдохнуть, взглянуть хоть одним глазом, а как живут-то другие? Моему любопытству не было предела.
Я бродила по удивительно чистому лесу, восторгаясь трудолюбию корейского народа. Неподалеку от леса, на многие километры пролегали поля, на которых работали все, от мала до велика, с большим упорством, оптимизмом и ответственностью. Да, нам бы у них поучиться!.. Черно-зеленые полосы были видны, насколько хватит глаз, все чисто, ни одной травинки!
Неожиданно я наткнулась, чуть ли ни лицом к лицу на молодежный отряд, который выполнял какую-то странную не то игру, не то задачу, очень похожую на нашу «Зарницу» из детства. Смотреть на них было забавно и интересно. Но они немного не комфортно чувствовали себя в моем присутствии, поэтому старались избегать и не попадаться на глаза.
Вечером нас пригласили в Интерклуб. Для меня это было новинкой, довольно уютное помещение, легкая музыка, и в основном показ по телевидению только тогда еще здравствующего Ким Ир Сена. Наши ребята долго и много довольствовались пивом, ну а мы с девчатами просто присутствовали, грызя орешки, пили какой-то сладкий напиток и просто радовались жизни. За столом кто-то из комсостава подшутил с корейскими друзьями в мой адрес, что, мол, я их, кореянка. После чего симпатия и уважение к нашему составу, как бы увеличилось, как нам показалось. Было, конечно же, смешно и забавно.
Из Кореи нас направили в Индию, моему счастью не было предела, сбылась детская мечта, я боялась что-то лишнее сказать вслух, сглазить. Ну, хоть глазком глянуть на зовущую меня мечту. Во время перехода постепенно менялся климат, погода и качка. Я быстро привыкала ко всему. В свободное время часами стояла на верхней палубе, наслаждаясь красотой неописуемого и столь полюбившегося мне моря, дуновением легкого морского ветерка, той незабываемой сказкой.
И как часто порой я тоскую и мечтаю вновь вернуться туда, хоть на мгновение. Да, тогда я была поистине очень довольна и счастлива.
В Бомбее нас возили на экскурсию по городу, водили в кино и Океанарий. Было все незабываемо интересным. Жаль, что тогда не всем еще было возможно, вот так запросто, как сейчас что-либо снять на видео, запечатлеть все то, важное для жизни.
В Гоа мы загружали цемент, стояли долго, времени свободного было много. Я ежедневно ходила, порой одна, через обжитые людьми джунгли на пляж, то был просто красивый, песчаный берег океана, где мы купались и загорали. Плавать я не умела, поэтому просто барахталась в воде и пищала от удовольствия. Мы с интересом изучали местный быт, старую крепость, ветхие постройки, блеск и нищету доселе, не известной мне Индии. В магазинах на положенную нам валюту взять было практически нечего. Я покупала лишь открытки на память, агатовые бусы и заколки для волос. От жары, очень много хотелось пить, кока-колой не напивались, а мороженое индусы тогда делать не научились, хотя в Бомбей стекались люди со всего Света, оно там было лишь жалким подобием. Купив однажды, мы его практически не успевали съесть, слегка охлажденная смесь за мгновения вытекала из рук. Но одно то, что сбылась моя мечта, и я побывала в загадочной Индии, вознесло и возвысило меня на вершину счастья, хотелось поделиться радостью с близкими и друзьями.
Переписка с Абдурахманом не прекращалась. Поделившись своими впечатлениями, я с нетерпением ждала от него ответа и чувств, но сын гор был чем-то озадачен и ущемлен, это чувствовалось с первых строк его письма. Он писал, как бы в укор, мол, если ты и видела красоту различных стан, то я видел зарево боевой ракеты, и это тоже неописуемое зрелище. Видит Бог, не имея на душе ни какого умысла, как-то обидеть его, а лишь просто поделиться эмоциональной радостью, я в свою очередь сама оказалась обиженной. Абдурахман просто прервал со мной переписку, не отвечал на письма, от чего несколько огорчив меня, я была подавлена.
И лишь только мама, как мне казалось, понимала все мои эмоции, необычайно радуясь за меня и молясь в душе.
Из Гоа нас вновь направили в Корею. Путь лежал через Сингапур, город-капиталист, город-спекулянт, и государство, от которого я также обалдевала на каждом шагу. Там была неописуемо наикрасивейшая природа, огромные небоскребы изящной архитектуры, множество джонок на воде, много разных людей, разнообразие лавок. И это все мне очень и очень нравилось. Мы бегали от магазина к магазину, глаза разбегались от изобилия различных вещей и дешевых цен, хотелось успеть все посмотреть и запомнить. Где-то в душе даже была зависть, что люди живут намного интереснее нас. Наконец, очень уставшие и обессилившие, мы ждали на причале прихода за нами транспорта, который должен был доставить нас к судну. Неподалеку от нас стояли китайцы, японцы, малайцы, бойко споря по поводу моего происхождения, что было видно и понятно невооруженным глазом. В те годы для них видать было дико увидеть среди Советского экипажа, похожую на них девчонку, один утверждал: «малай», другой спорил: «джяпан»… А наши ребята шутили: «Смотри, Гульжан, на счет тебя спорят, малайка ты, японка или кореянка!»
Позади Индия, Сингапур, Корея. Впереди таможня, три часа ночи, 3 июля, Владивосток. Мне исполнился 21 год. По радио, в мою честь, длилась долгая музыка, стараниями наших радистов. Вечером, в кругу друзей мы немного посидели в моей каюте, отмечая чуть важное для меня событие. Тогда за столом один из ребят, Толик Никитин, заострил внимание, мол, ну вот, Гульжан, теперь жизнь твоя полетит, как мгновение, не успеешь и оглянуться.
Через какое-то время Светлана Курносова уехала в отпуск, домой в Феодосию. Я осталась за нее, днем готовила на весь экипаж, вечерами общалась с двумя Олегами. Иногда на судно приходила в гости Наталья - цыганочка, с которой мы вновь случайно встретились.
Как оказалось, на тот момент у нее и Валентины Шевченко была общая и неразделенная любовь - смазливый парень, знающий себе цену, берущий от жизни все. Наталья была уже беременной, списалась со своего судна, не зная, как ей поступить в данной ситуации, просила моего совета. Но что я могла ей тогда подсказать, еще не познавшая близких и откровенных отношений, сама проявляя интерес через Наталью о сокровенных таинствах и секретах, а она, как старшая подруга, пыталась как-то объяснить и научить. В те времена считалось неприличным пояснять что-либо подобное в школе, выспрашивать у родителей, вообще табу, познавательные программы, передачи и издания вообще запрещены. Провоз из-за рубежа, определенной литературы и иллюстрации, преследовался по Закону. Наташа объясняла, как следует красиво, правильно и привлекательно вести себя в определенной ситуации. Я слушала и вникала, воспринимая все очень и очень всерьез.
Однажды, в один из зимних вечеров, будучи еще учащимися, я с Наташей и еще другими девчатами решили сходить в кафе. Мы стояли на остановке в ожидании автобуса, нежданно туда подошли ребята, курсанты местной мореходки. Один из парней, родом с Украины, подошел ко мне с искренним желанием познакомиться. В глазах его горел доброжелательный огонек. Но я и в этот раз повела себя очень грубо и не тактично, чем конечно обидела его. Именно тогда Наталья Велисевич, первая и единственная в моей жизни обратила внимание на мое неправильное поведение, объясняя, что он тоже человек, и ничего плохого не сделал, что мне следует проще и человечнее обходиться с людьми.
Спасибо тебе, дорогая подруга, спасибо за все те уроки и подсказки!..
Тот вечер был отлично проведен в кафе, играла приятная музыка, мы пили шампанское, танцевали и веселились. А ребят, морячков, все же потянувшихся за нами, так туда и не запустили, так как вошедший патруль попросил их просто покинуть заведение…
…Некоторое время Наталья со своей проблемой находилась у меня в каюте, пока наше судно стояло на берегу. Я жила повседневной жизнью, готовила различные вкусности, вечерами гуляла по Владивостоку.
В один из вечеров, проходя мимо открытой двери каюты старпома Александра, я обратила внимание на находившегося там гостя, на вид лет сорока. В тот же вечер ко мне зашла в гости бывшая сокурсница, Раиса. Мы даже с ней толком не успели пообщаться, как в мою дверь постучали. Чиф вежливо пригласил нас в свою каюту. Глупые и бестолковые мы восприняли это как должное, на душе было даже весело и интересно.
На столе у старпома стояло спиртное и легкая закуска. Он представил нам своего товарища, старательно пытаясь ухаживать за Раисой. Ну, а Иван, оказался человеком грубым и невоспитанным. Было видно, он брал от жизни все, что хотел, не было предела его наглости, и хамским намекам на неизбежную связь. Я, чувствуя неладное, пыталась прервать знакомство и вечер, ссылаясь на усталость и предстоящий трудовой день. Самолюбие гостя было задето.
На следующий день, подзабыв о прошедшем вечере, я сидела уставшая после работы в своей каюте. Считалось в норме, что экипаж, как одна семья, никто не посмеет обидеть. Открылась дверь, на пороге Иван. Он прошел без приглашения и резко опустился рядом со мной, на диване, давая волю своим рукам. Это совсем мне не нравилось, я попросила его удалиться. Но грубый и неотесанный мужлан, не привыкший себе в отказе, стал грубо выражаться, выкинув фразу: «сказал трахну, значит трахну…», только на более грубом жаргоне. Мне не приятен был и он, и его речь и манеры. Рванув, я выскочила из каюты, оставляя нерадивого поклонника одного, спускаясь на нижнюю палубу к артельщику, Серову Олегу, с которым была в товарищеских отношениях. Он был порядочным пареньком, но на тот момент находился в компании своей подруги Натальи. Я не хотела им мешать, поэтому поспешила за помощью к Олегу Пшенникову, дав понять ему наспех о неладном. Олег был глубоко понятливым человеком, и, успокоив меня, оставил в своей каюте, а сам, как порядочный мужчина ушел разряжать обстановку. Возвратился он с улыбкой, тихо посмеиваясь, такой добрый и приветливый, олицетворяя нежность и уют. Я слушала его с округленными глазами, а он еле сдерживая смех, пытался рассказать увиденное. Оказывается, что как только я постучала в его дверь, в тот же самый момент Олег Серов был уже у дверей моей каюты. Пареньком он был крепкого телосложения, собственно и Иван был тоже человеком далеко не мелким. Подошедшему Олегу Владленовичу предстала следующая картина - артельщик Олежка, взяв за грудки непрошенного гостя, выкинул очень ловко того за дверь. В ответ «поверженный», пригрозил ему, что, мол, ты не знаешь, с кем связываешься, на что Олег грубо ответил: «да будь ты хоть министром обороны!». На том инцидент был исчерпан, Иван навсегда забыл дорогу ко мне. А Олег Владленович через некоторое время проводил меня до каюты.
Они оба, два Олега, навсегда остались в моей памяти, оставляя яркий след и теплые воспоминания…
Близилось к концу лето, я собиралась в отпуск домой, прихватывая с собой заморские безделушки, в подарок близким.
Родители были очень рады моему приезду. А я душой, уже рвалась обратно, к зовущему и любимому моему сердцу морю. Но приехав домой, как раз подоспела на свадьбу своей сестры. Теперь в доме было тесновато. Небольшую комнату занимал средний брат со своей семьей. Родители жили в прихожей, которая одновременно была и кухней и гостиной. Большую комнату, как бы напополам, делили мы с сестрой, но так как я теперь бывала дома редко, то сестра полностью чувствовала там себя хозяйкой.
Бабушка к тому времени уже с нами не жила. В одну из зим, от безысходности, чувствуя себя лишней и ненужной, она покинула наши края. В свои девяносто с лишним лет, она, своим ходом, отправилась на Украину, к дочери Зое. Отец, конечно же, допустил неисправимую ошибку, отпустив мать, вот так, просто и необдуманно, не по-мужски.
Сейчас больно вспоминать бедную и несчастную бабульку, и ни у кого тогда не шелохнулось сознание. Сколько же ей предстояло пережить и выстрадать. В том есть вина каждого из нас…
Для старшего брата мама к тому времени выхлопотала неблагоустроенную квартиру, в бараке на четыре семьи. Он жил отдельно, практически никому не мешая. Женился вновь, на случайной девице, с которой в дальнейшем у него отношения не сложились. Иногда он работал, навещал Шамсию с дочкой.
Свадьбу сестры планировали провести во дворе нашего дома, гостей пригласили не много. В день регистрации пришла помогать и Шамсия, она деловито и грамотно готовила, накрывая столы, расставленные подсвисающими гроздьями винограда. Я большей частью ходила беззаботная, но на регистрации не присутствовала, немного помогая снохе, но от будущего брака сестры с ее избранником была не в восторге, и даже высказала ненароком фразу сестрице: «Да что же ты в нем нашла?». Он был щупленьким пареньком, на три года младше ее, выглядел, как забитый жизнью мальчуган. Средний брат тоже высказал реплику, мол, погодите, «он вам еще покажет…». Но, тем не менее, отговаривать молодых никто не собирался. Я подарила сестре косметический набор, привезенный из Сингапура, в те времена вещь редкая, также босоножки и японский трикотин.
Свадьба предвещала хороший веселый вечерок, но, увы...
К тому времени наша сноха Катерина, уже успевшая родить двоих детей, и ожидавшая появления третьего, из-за своего стервозного характера, пытаясь выместить непонятную злобу, зная буйный и дурной характер мужа, устроила ему скандальную сценку. Ей, конечно, тоже хотелось от души повеселиться вместе со всеми, но мешали дети. Согласно, ее мнения, с ними должна была сидеть «бабка», то есть наша мама. Но мама устыдила ее, поставив на «место»:
- Своих детей я сама поднимала, мало того, что вы живете вместе с нами, мы с дедом кормим вас на свою пенсию, а вы смеете еще норов свой показывать!
Гости были навеселе, когда изрядно подвыпивший и обозленный средний братец, в самый разгар вечера неожиданно устроил дебош. Он подошел к отцу, и махом сбил его с ног, выбив передние зубы.
Большинство из гостей были людьми военными, но участия в данной сцене ни кто не хотел принимать, все просто молча наблюдали за происходящим. Отец от безысходности, забежал в предбанник, слезы обиды текли по его несчастному лицу. Я бросилась на его защиту, преградив собой проход в дверях. Отец тихо стонал: «За что же ты, сынок!?»…
Я и не ожидала, что Амантай, совсем законченная мразь и подонок. Он неожиданно, вновь, рывком бешенного пса, умудрился из под моей руки пнуть в лицо стоявшего за мной отца. Ему показались малыми «выступления», поэтому решил показать всем, какой он супер «герой»…
Катерина и с места не сдвинулась, чтоб хоть как-то предотвратить гнусные действия мужа.
А старший брат Нуртай, вдруг решил заступиться за престарелого старика, завязалась драка. По двору катался «клубок», яростно дерущейся и изрядно подвыпившей тройки, в том числе и меня. Гости молча смотрели. Огорченная сестра, со слезами убежала в дом, осознавая, что ее свадьбу с умыслом расстроили брат со снохой. На том веселье и закончилось. Я, оказавшись меж двумя братьями, и пытавшаяся их разнять, вела себя не наилучшим образом, маты и ужасная брань летели с моих уст во все стороны, новая кофточка разорвана, босоножки имели жалкий вид. Всех нас кое-как разнял подбежавший, новоиспеченный зять Василий.
А на следующий день мне было очень стыдно вспоминать произошедшее накануне. Но оглядываясь назад, я думала и немного успокаивала себя тем, что я, не будучи мужчиной, хоть как-то, но пыталась остановить сумасбродство, и не им, здоровым мужикам, стоявшим в бездействии, осуждать меня!
Удивляюсь, как после того случая, семейка братца продолжала оставаться жить под крышей стариков, оставаясь на их же иждивении, ни сколько не чувствуя угрызения совести?! Впрочем, совести-то у них никогда и не было, недостаток воспитания и разума, невежество, вот то единственное, чем они и подходили друг к другу.
А родители продолжали им помогать, так как любили и жалели внуков, но обида так и осталась.
У меня появилось отвращение и ненависть к брату и его семье.
…Утром следующего дня, вновь пришедшие гости, решили продолжить не состоявшуюся вечером свадьбу, но все было как-то грустно и невесело.
Вот тогда-то старший брат, уже не живший со своей очередной женой, предложил молодым перебраться жить в его квартиру, заявив, что «Катька с Амантаем вам не дадут житья…».
Барак находился неподалеку от нашего дома, так, что мы с сестрой вручную стали переносить ее вещи, пока Василий находился на службе. Мама успокоилась, радуясь, что у молодых все идет ладно и дружно. Так, на этой ноте мы расстались, и я вновь уехала в Приморье.
Вернувшись обратно на судно, застала свое рабочее место уже занятым, возвратившейся из отпуска Светланой, наши отношения были немного натянутыми, терпеть ее иногда невыносимый характер было не в моих силах, мы чувствовали, что скоро расстанемся навсегда, и от этого в жизни я, ничуть не потеряю и не огорчусь…
Меня временно поставили вахтенным матросом у трапа. Днями я с удовольствием отсыпалась после ночного дежурства.
Одним из вечерков, гуляя вблизи порта, я случайно зашла в магазинчик, где неожиданно встретилась с Шуриком, знакомым с т/х В.Мордвинов. Как-то екнуло в груди, да и он, было видно, растерялся в присутствии своих товарищей. Мы мельком перекинулись парой фраз, и я, почти мгновенно исчезла, о чем впоследствии, немного жалела, вспоминая огонь его глаз. Но, все проходит…
В один из будней, я отсыпалась в каюте после очередной ночной смены. В тот день на судне была запланирована учебная пожарная тревога. Во время рейса у нас не раз проводились подобные занятия, мы надевали спасательные жилеты, спускались в шлюпках на воду, все казалось просто игрой.
На этот раз услышав рев пожарной серены и не предав этому особого значения, я, продолжала спать, не осознавая, что учения по стечению обстоятельств, на самом деле обратились в настоящую катастрофу. На судне полыхал пожар, горела нижняя палуба. Трагедия началась именно с каюты Серова Олега, где на тот момент находилась его подруга.
На судне вмиг воцарилась не объяснимая тишина. Что-то внутри подсказывало проснуться, предвещая беду. Неведомая, пугающая сила заставила меня подняться и открыть дверь. К моему ужасу, судно уже покинули, как оказалось все, кроме меня одной. Огромные клубы едкого черного дыма ворвались в каюту, в коридоре стояла непроглядная мгла, электричество было отключено. В мгновение, захлопнув дверь и осознав ситуацию, я кинулась к иллюминатору, откуда повалил белый густой дым. Подумав, что в воду прыгать бессмысленно, несколько встревожилась, так как, не научившись плавать, и с учетом того, что был уже глубокий ноябрь, рядом стоящие катера-спасатели, в такой суматохе меня просто бы не заметили. За какие-то доли секунд стала обдумывать - что же делать? Становилось страшно, очень хотелось жить. Благо, что к тому времени, на судне я была человеком уже не новым, хорошо ориентировалась в обстановке. Схватив большой кусок марли, смочила его водой, обмотав лицо о голову, накинула пальто, чтоб хоть как-то защититься на случай поднимающегося пламени огня на верхнюю палубу, закрыла глаза, так как дым в мгновения разъедал клетчатку, и на ощупь, не дыша, пошла к выходу, сквозь огромные черные клубы. Осмыслив все, было решено бороться, оставшись в каюте, я рисковала глупо погибнуть, единственный шаг - только вперед.
Расстояние от каюты до ближайшего выхода, было коротким, но бессмысленным - данная дверь была технически не исправна. Техника безопасности на судне явно желала лучшего, в чем минус капитану А. Торопову, который изрядно любил приложиться к спиртному, не всегда уделяя должного внимания к своим прямым обязанностям, хотя человеком был далеко не глупым и образованным.
Со слезами на глазах, испачканная в копоти, затаив последнее дыхание, я из последних сил с надеждой и упорством, пробиралась к очередному выходу. Было досадно, больно и обидно, оказавшись на наружной палубе, осознавать, что ты ни кому не нужна, про тебя все забыли. Весь состав метался в панике на берегу, кто одетый, кто полураздетый. День совпал с дежурством второго помощника капитана, Пшенникова Олега. Ему, как ни кому другому тогда, как ответственному по судну, конечно, досталось больше всего. Он метался по палубе с отчаянием в глазах. Я спускалась по трапу на берег, слезы текли ручьем по щекам, была и боль и обида и радость в том сумасбродном состоянии.
Потушив пламя огня на нижней палубе, не дав огню уничтожить всю надстройку, все постепенно начали приходить в себя. Было очень много работы, копоть большим слоем осела на переборках и потолках, в коридорах и столовой команды. Всей гурьбой приходилось устранять последствия пожара. Ну а судно ожидал огромный ремонт и долгая стоянка в порту. Мы продолжали жить и работать. Весть о нашем бедствии мигом разнеслась по всему пароходству и судам. А я, вдруг неожиданно получила вызов в отдел кадров, к своему инспектору, для дальнейшего направления на очередной теплоход…
16 ноября 1982год. Я стояла на палубе рейдового катерка, чувствуя себя неуверенно, в ожидании, когда только что прибывший из рейса экипаж т.х. Л. Михеенко сойдет с трапа, чтоб подняться самой на судно. Но как скажет мне в будущем Сергей: «Ты была привлекательной в своей белой паутинке, необычной и интересной». Я, конечно же, на тот момент, не замечая его, буду лишь знать, что эти молодые парни, все работники моего будущего экипажа. А Сергей в свою очередь, обратит тогда на меня внимание, отметив нетактичность ребят, не пропустивших меня вперед на судно.
Немного обустроившись в своей каюте, я стала знакомиться с оставшимся на сухогрузе составом, приняв оборудование и инвентарь на камбузе, приступила к работе. Поселили меня на средней палубе. На тот момент я была вполне довольна. Написала письмо матери, о случившейся неприятности на т/х Пионерская Правда, и вновь рвалась в море, романтика брала верх над страхом и разумом. Мама, в свою очередь, получив письмо, сильно переживала, звала вернуться домой, хотя знала, что переубедить меня очень не просто. Но, имея дар предвидеть, она просто знала на перед, что со мной ни чего не случится.
В тот день, 16 ноября я вышла из камбуза в столовую команды, там находились страховые агенты, предлагая свои услуги. Тогда я впервые и обратила вскользь внимание на паренька, невысокого роста, коренастого, и на первый взгляд, приятного в общении, то был Сергей. В течение рейса он был для меня хорошим товарищем, но с самого начала знакомства мной не воспринимался, как серьезный мужчина.
Было очень забавно услышать его ответ на вопрос страхового агента: «А почему ты не женат, ведь тебе уже 23 года, почему нет детей?». На что Сергей ответил: «Я же маленький, меня ни кто не любит», сказано было с иронией и шуткой.
Ну, а я в тот момент обратила внимание на сидящего за столом паренька - Виталия Толчина, в тот миг, подумав: «этот будет моим». Он был красив и обаятелен, физически сложен.
И вот очередной выход в море, впереди Вьетнам и Северная Корея.
В пути мы легко сдружились с Сергеем, вечерами вместе проводили время на палубе, общались, шутили, веселились, постепенно привыкая, друг к другу. Он для меня был, все равно, что подружка, только в брюках, мы подолгу и много могли говорить с ним на любую тему. В тот момент, у меня и в мыслях не было, что Сергей смотрит на меня, прежде всего, как на девушку.
А я, все с большим интересом, посматривала в сторону Виталика, и ждала походящего случая, решив сделать шаг навстречу первой. И этот миг настал.
Мы стояли во Вьетнаме, в порту Дананг. Вновь сбывалась моя детская мечта. Ступив на землю, на тот момент измотанного, обедневшего и отсталого вьетнамского народа, я была счастлива от общения с ними, мне интересно было все. Мы часто ходили с экипажем на пляж. Я вела себя, как беззаботный пакостный ребенок, отставала от всех, любопытничала. Сергей, как истинный товарищ, не оставлял меня одну. Иногда мы с ним сбегали в ночное время, что было запрещено, посмотреть на быт местного населения. Любопытство и интерес брали верх над сознанием. А с пограничником, Ли Ван, постоянно дежурившим на нашем судне, были в очень хороших дружеских отношениях. Он всегда закрывал глаза на наши с Сергеем похождения, верил и любил нас, и вообще, мне казалось, что народ Вьетнама с уважением относился к советским людям.
В один из вечеров, всех желающих пригласили в Интерклуб. Я пошла с удовольствием, Сергей остался на вахте. В Дананге, в отличие от поселка, куда наше судно пойдет чуть позже, люди жили более интересной и активной жизнью, помнятся кое-какие постройки и здания, магазины, в которых можно было купить амфоры и вазы, а также украшения. В Интерклубе нас усадили за один общий длинный стол, на котором из закуски были, как мне помнится, лишь лук, нарезанный кольцами, помидоры и сладкий перец, без соли и специй, и много различного спиртного. Но поскольку наш экипаж был сытым, мы просто пришли поразвлечься и отдохнуть морально от повседневных забот. Зал был большим, где стояло много столов, за которыми отдыхали моряки с других судов, городов, и различных стран Мира.
Раздалась интересная и громкая музыка, под которую вошли в зал человек двадцать, местных очень красивых и изящных девиц. Их как-то быстро востребовали мужчины, но не с нашего судна, кто танцевал, а кто ушел в уединение… Как мне объяснили наши ребята, что это здесь в порядке вещей, страна бедствует, законы не нарушаются, а государство при этом еще что-то имеет. Я смотрела, удивлялась, но в душе не было, ни капли укора и осуждения. Наши парни сидели скромненько, их денег хватило бы разве что на обычный танец с местной красоткой. Зато веселью наших подвыпивших ребят, ну ни как не занимать. Девчонки с нашего теплохода вели себя скромно и прилично. Я же в свою очередь, что называется, оторвалась по полной программе. Как потом рассказывали Сергею ребята: «Ой, там Гульжан, так зажигала!» Выпив и изрядно захмелев, я пошла в пляс, извиваясь, удивляя и забавляя наших парней.
Не заметно для себя, мы с Виталиком, бросив всех, ушли на прогулку-экскурсию, по огромному зданию Интерклуба, в котором было много мелких магазинчиков и каких-то контор. Нам было в интерес наблюдать, как ужинают, ловко орудуя палочками, местные симпатичные девчата, которые в свою очередь очень стеснялись нашего присутствия, улыбались, избегая с нами встреч и общения.
Уже была глубокая ночь, когда мы, в конец, уставшие и подвыпившие должны были возвращаться на судно. За исключением девчат, все парни были пьяны в «ураган». Свое поведение я помню едва смутно. Ребята, почти из рук в руки перенесли меня с катера на трап нашего судна, при большом волнении и качке, был риск свалиться в воду. Я уже ни чего не чувствовала и не осознавала, и лишь сильные руки подхватывали, удерживали и оберегали в тот вечер, тогда еще совсем бестолковую, но очень счастливую меня.
Что было потом, головная боль, тошнота. Втихушку, пробравшись в подсобку, я долго склонялась над раковиной, ругая себя «на чем свет стоит». Ну а после, в моей каюте, мы еще какое-то время весело общались с Виталей и его напарником, пареньком тоже весьма симпатичным, и совсем не желающим покинуть наше общество. Сидя с Виталькой слегка в обнимку, беззаботно беседовали о глупостях, не заметив, как вдруг открылась дверь. Почти ворвавшийся Сергей, радостный и веселый, с восторженным криком: «Гульджан», вдруг помрачнел и резко развернувшись, кинулся прочь от каюты. Я не понимала его поведения и крикнула вслед: «Сергей, Сергей!»… До меня просто не доходило тогда, что он может испытывать ко мне обыкновенные человеческие чувства, что это ревность, и боль обиженного паренька. Но я этого не осознавала и не хотела понимать, просто знала, что наступит «завтра», и мы будем вновь обычными друзьями. О чем, собственно и сам Сергей, также подумал. Он принял увиденное за должное, решив не мешать, просто оставаясь товарищем.
Ну а мне было радостно и весело в душе, от общения и близости с Виталием. Мы стали с ним чаще встречаться, не скрывая своих отношений. Все даже как-то стали привыкать к этому, воспринимая как должное. Но в наших беседах и общении не было искреннего увлечения. Да, он был симпатичен мне, но познавая его, я как-то больше отдалялась от него, далее поцелуев у нас ничего не получилось. Позже, когда мы уже будем близки с Сергеем, я так и не отвечу на его вопрос: «почему между нами с Виталиком ничего не было?». А я на тот момент, просто не хотела унизить Виталика в глазах ребят. Так мы и расстались с ним, стихийно и незаметно. Но в душе был осадок. Виталик ни чего дурного не говорил обо мне, при разговоре с Сергеем, я в свою очередь не говорила лишнего в его адрес. А Серегу в ту пору брала ревность, недоверие и непонятный интерес.
Сейчас, оглядываясь назад, я вспоминаю с легкостью те деньки и понимаю, что непредвиденные обстоятельства и моменты могут случаться с любым и каждым, это вполне нормально, это жизнь. Просто, на тот момент, мы с Виталей, может быть, были несколько безграмотны. Искусству любви порой учишься всю жизнь. И по собственной глупости, два интересующих друг друга человека, в миг просто отдалились, неосознанно, необдуманно. Ну а Сергей в свою очередь, как мне покажется тогда, станет первооткрывателем моих интересов, моей жизни, моих познаний. Мне стало с ним интересно. И мы уже не расставались практически никогда, каждое свободное время проводили вместе, гуляли по Магадану и Владивостоку, ходили в кафе, с удовольствием поедая мороженое, и радуясь жизни. Виталик ушел в сторону, замкнулся в себе, и больше нам никогда не мешал. Но это все после.
…Помнится необычный случай, как-то подошел ко мне старпом и попросил приготовить обед на 20 человек, чтоб покормить местных рабочих вьетнамцев. Я немного озадачилась, а он пояснил, что трудяги запросто сделают работу за день, что нашим ребятам под силу выполнить, возможно, за месяц. Предстояло за время нашей стоянки в порту, очистить судно от налипших ракушек и ржавчины. Вьетнамские парни были невероятно ловкими, трудолюбивыми и жилистыми ребятами. Подвязавшись наспех веревками, они действительно как-то очень быстро и качественно выполнили свою работу. По указанию старпома приготовив ведро перловки с хлебом, было жаль, вот так просто отдать пустую, ни чем не заправленную еду, и я подлила туда масла, добавив мясных консервов. Потом, с любопытством наблюдая, как бедолаги, усевшись в рядок на корточках рядом с судном, очень бережно и поровну поделив крупицы каши, кто в платочек, а кто в бумажку, ели с таким аппетитом, что после увиденного, проявился всплеск эмоций и уважения, к этому великому народу. В таких ситуациях, действительно станешь ценить все, радоваться жизни и всему вокруг, чистому мирному небу.
Мира тебе и процветания, измученная земля Вьетнама, счастья тебе, не поверженный, стойкий народ!

С Ли Ван было необычайно интересно и забавно общаться. Я всегда очень любила ириски, постоянно имея их при себе в кармане. Вместе с Сергеем мы общались с Ли на языке полужестов, а в глазах позитивного вьетнамца светилось искреннее уважение. Он не мог правильно и вежливо изъясниться, впрочем, как и мы сами, а увидев меня, очень забавно и радостно произносил: «Гюльдзан, илиску дай», - я весело смеясь и, забавляясь, всегда угощала его.
Близился Новый год. Местное население, кто как мог, готовились по своему к празднику. Многие жили в хижинах из тростника, спали на циновках, и кроме кое-какой посуды и одежды, не имели ни чего. В одном из жилищ меня угостили самодельной конфетой. Других у них не было, после мне стала понятна причина симпатии Ли Вана к «илискам». Засунув в рот псевдо конфету, я не знала, куда бы поскорее сплюнуть и избавиться от нее. То была леденцовая жгуче-горькая смесь. Это говорило, конечно, о недостатке, но сам народ был очень дружелюбным, и мы с Сергеем все чаще приходили в деревню, сникая уважением к местному населению. Он лазил на пальмы, в попытке сорвать для меня лист, что не так-то просто было сделать без ножа, тем самым, легко выдавая свои ночные похождения, чреватые последствиями.
Однажды, играя с местными в бадминтон, Сергей пошутил с ними по поводу моего происхождения, намекнув обо мне, сидевшей рядом, мол, я их, вьетнамка, мы женаты, и у нас есть бой - сын, маленький. Меня очень забавляли такие шутки, хотя на тот момент, Сереем было предсказано мое будущее.
- Мысль материальна!
На тот момент Сергей знал о моем увлечении к курению, даже пытаясь пристыдить, но указывать мне просто не мог и не смел. Наша связь была не достаточно крепка, он боялся не ловким поведением сломать еще непонятные, но доверительные отношения. Приближался тропический Новогодний праздник. Мы все ближе становились друг к другу, и было не понятным, ни мне, ни ему - толи любовь нас связывала тогда, или просто взаимная привязанность и общие интересы?! Каждый вечер, сломя голову, мы мчались, друг к другу на встречу.
Экипаж не удивлялся таким веселым и не озабоченным отношениям, позитивно воспринимая наши действия, нормально реагируя на пару, запросто сидевшую в обнимку, за просмотром ежедневного кино, в столовой экипажа. Стармех, человек в возрасте, которого все с уважением называли дедом, как-то обратил в нашу сторону фразу: «все у вас будет хорошо, и вы поженитесь».
Но, кое-кто из состава, от недостатка женского внимания в длительных рейсах, ревностно кидал реплики в адрес Сергея, на что тот давал решительный отпор. Ему дважды пришлось, по-мужски решать вопрос, сначала с одним из ребят, а после, яростно схватиться в настоящей борьбе со своим непосредственным начальником. Электромеханик невежливо бросил упрек Сергею, по поводу его общения с «чернью». Тогда мой друг доказал свое «Я», и в свою очередь мною обуревала гордость за его решительные мужские действия. Но он был чуточку ревнив, мог случайно и не навязчиво разбудить во мне ревность своим поведением, от чего я злилась и страдала. Мы ссорились и вновь мирились.
После Вьетнама наш путь лежал на Филиппины. За время пребывания там нашего судна, я удивлялась жизни местного населения, и всему окружающему. На борту нашего теплохода постоянно находились с десяток военных, так как рядом находилась военная база. Как мне объясняли ребята, со стороны нас веяла «Советская угроза». Но для меня лично, ничто не было чуждым, пограничники казались такими же обычными людьми, мы пытались объясняться и общаться. Покидая берега Филиппин, в моих мыслях осела некая неудовлетворенность. Эта страна, где нам не разрешалось ничто и никак, так и осталась для меня не изведанной загадкой. Но помнится, меня очень удивляли местные ребята-подростки, подплывавшие близко к нашему теплоходу на джонках. Своим пакостными действиями сексуального характера, изображая непристойные движения, они все же вызывали смех и улыбку.
На обратном пути вновь предстояла очередная встреча с Вьетнамом, после Северная Корея, где Сергей решил пойти в Интерклуб, мне почему-то не захотелось больше туда идти, не было интереса и настроения.
Вечером, сидя в своей каюте, я услышала веселый и взбудораженный голос вернувшегося Сергея. Он сразу зашел ко мне, довольный и отдохнувший, неся с собой купленный на берегу, первый для меня подарок, красивую неваляшку. Его внимание было приятным.
После Кореи нас направили на Японию.
Встреча с Токио, Осака и Нагоя оставили в моей памяти навсегда незабываемый восторг и удивление, от столь развитой жизни, наиумнейших жителей Японии. Мы гуляли по городу, Сергей, имея навыки фотографа-любителя, много фотографировался. Но меня захватывал в кадр не часто, от чего было немного досадно. Но меж тем, как все старались поскорее обежать магазины, где был в изобилии любой товар, я пыталась как можно больше все увидеть, ознакомиться, интересным было все. Но от загазованности, не ощутимой на запах, к вечеру появилась сильная головная боль. Тут уж призадумаешься - как же люди-то там живут? Ведь это так тяжело.
Приближалось 8 марта. Большую часть валюты я тратила на различные сувениры. Приобрела большой альбом для фотографий, что у нас в Союзе тогда был в большом дефиците, и, который до сих пор, единственной памятью о Японии, хранится у моего сына. Очень нравилось мороженое, не шедшее ни в какое сравнение, с тем, что мне приходилось отведать по жизни.
Нам, на каждого члена экипажа, во время рейса ежедневно выдавалось тропическое довольствие – белое вино. Иногда я брала его, так на «всякий случай», порой меняла на бутылку сока, который шел в охотку из-за жары и постоянной жажды. В каждом из переходов, всем выдавали по ящику яблок или апельсин, а так же бананы, мороженое, арбузы и манго, по тем временам не слыханная роскошь. Моему наслаждению не было предела.
На праздник, всех женщин на судне заменили в работе ребята, предоставив день на отдых, как бы в подарок. Вместо меня работал судовой доктор, которого мы ласково величали «Василич». Нас торжественно поздравили, подарив живые цветы и грамоты, а Сергей не подарил мне ничего, так, только себя. Мы начинали понемногу ссориться.
А впереди Магадан, от которого я была не в восторге, город мне совсем не понравился, очень грязный, с постоянно жуткими и пронизывающими ветрами.
Мы вместе с ребятами иногда ездили в кино. Как-то на пути нам повстречался спекулянт, он торговал тюльпанами, которые держал в дипломате. Сергей замешкался, несколько раз останавливаясь, не решаясь купить, так как цена по тем временам неизмеримо кусалась - 8 рублей за три цветка, в то время как во Владивостоке цена держалась от трех рублей за отличный букет. Было не очень приятно наблюдать сцену его действий. Лучше бы он тогда просто прошел мимо. Потянув за руку, я отговаривала его от покупки, но наконец, решившись, он все же купил цветы. Мне было как бы и приятно, но в душе остался какой-то необъяснимый негативный осадок. Про что шел тот фильм, куда все пошли, уж не помню. Мы с Сергеем сидели на заднем ряду, казалось, кроме нас двоих ничего не существовало. Не обращая внимания на сидевших рядом зрителей, сжимая от нежности и ласки руки, мы не сводили глаз друг от друга. Тогда Сергей как-то неожиданно для себя отметил вслух, что я самая лучшая, что он меня обожает. Возможно, то была необъяснимая любовь.
Там же, в Магадане нам предоставили возможность отдохнуть в «Солнечной долине». Мы, как и всегда, сидели рядом в автобусе, а на одной из остановок Сергей вышел. Вернувшись, протянул мне маленькую шоколадку за 20 копеек. Было приятно, но в тот же миг он вынул из кармана еще несколько штук, и угостил остальных девчат. Стало немного обидно и неприятно, его умысел был ясен - чуточку ущемить мое достоинство. Мы вновь поссорились.
В этот же период я значительно подорвала свое здоровье, подолгу ожидая на остановках автобус. Сергей, как мог, обнимал и согревал меня, стоя рядом, а я чуть не плакала, промерзшая от холода, проклиная чуждый мне Магадан.
После, мы какое-то время стояли в Находке. То ссорились, то мирились с Сергеем, по любому пустяку. Он иногда укорял меня Виталиком. Я обижалась на его, иногда невыносимые, мелкие и характерные выходки, которые, к удивлению, самой природой передались моему шаловливому, и иногда такому же пакостному, в хорошем смысле слова, сынишке.
Находку я любила, часто гуляя по городу с Сергеем, а он иногда очень заботливо и внимательно относился ко мне, понимая, что мы не можем быть друг без друга.
Как-то вечером, освободившись от своих дел, я пошла вопреки всем запретам в машинное отделение, навестить сердечного друга. Просто разбирало любопытство, как это, находиться на судне, и не побывать у мотористов?! Сергей был несказанно рад моему неожиданному визиту. Наверно, то было судьбой писано. Мы улыбались друг другу, я слушала на половину, он показывал технику, рассказывая о работе и своих полномочиях, и вдруг, подойдя близко, спросил: «Пойдешь за меня замуж?». Не будучи готовой к такому повороту событий, весело рассмеявшись и ничего не ответив, я убежала, а вечером написав письмо сестре, засунула в конверт наши фотографии с Сергеем. В сообщении был сделан акцент на наши взаимоотношения, с пояснением, что это Сергей, ему 23 года, и по приходу во Владивосток мы подаем заявление. Вот так, сама не ожидая, я вдруг неожиданно дала согласие, не осознавая серьезности своего шага.
По окончании дежурства Сергея, мы вновь встретились в его каюте, болтая о мелочах. Между делом, как бы невзначай, мне пришла мысль сообщить о своих откровениях с сестрой, и не более. Но он, никогда не интересовавшийся и не лезший в личное, стал настойчиво просить письмо. Почти наотрез отказываясь на просьбу, я все же не устояла, не однозначно реагируя на четкие утверждения друга: «ведь теперь у нас нет секретов!». Мой ответ для него, теперь был ясен и понятен. Я не могла произнести вслух то, что он хотел услышать, но изложила все верно и правильно на листе бумаги, то был верный ход. Теперь все наши дальнейшие планы по поводу будущего плавания вмиг рухнули. Перед нами стояла задача, взять отпуск, списаться с судна, подать заявление и сыграть сразу три свадьбы, официально во Владивостоке, после в Якутии, у его родителей, ну а потом в моем родном Серебрянске. На этом и решили.
Скоро на судно пришла замена из кадров. На море было заметное волнение, а на завтра мы должны были покинуть теплоход, своим ходом добираясь до Владивостока, к родственникам Сергея и в пароходство, для оформления длительных отпусков, у меня на четыре месяца, у него на положенные восемь. К тому времени Сергей уже успел подписать свое заявление у стармеха, и мог смело уезжать. Приходилось ждать меня, без подписи моего заявления капитаном, отсутствующего на судне, я не могла ехать в отдел кадров.
…Как-то, еще находясь во время очередной стоянки во Владивостоке, Сергей хотел вместе со мной придти в гости к его родственникам, как бы представляя меня им. Тогда я еще не воспринимала его всерьез, не придав значения его приглашению.
В определенное время, он, нарядно одевшись, искал меня по судну, и нашел на камбузе, беззаботно увлекшуюся какой-то выпечкой. Приятель удивленно возмутился, тем, что я еще не собрана. На тот момент он считал меня своей девушкой, ну а я со своей стороны не осознавала его своим парнем, поэтому необычный тон и жест друга, казался для меня удивительным, заставляя призадуматься в очередной раз, что ты кому-то всерьез нужна. Отказавшись идти, ссылаясь на всякие глупости, я осталась на судне, а Сергей ушел с испорченным настроением. Он мне потом объяснял, что очень хотел «прихвастнуть» перед своими родственниками, самоутвердиться…
В последний наш вечер на т/х Л. Михеенко, мой друг вместе с ребятами устроил небольшую отходную, вина было много, скопилось тропическое довольствие, большей частью и мое. Сергей, практически человек не пьющий и не курящий, несколько отдающий внимание спорту, в этот вечер решил как-то расслабиться. В пьяном состоянии я его видела за шесть месяцев всего два раза. Он был смешной, но не буйный, просто провалился в сон. Ребятам ничего не оставалось делать, как втихушку от начальства завести его ко мне, заменив на вахте. Серега спал, я думала о предстоящей перемене в жизни, верила в него, и наверно любила.

… - Ты еще не знаешь, Сергей, что когда-то, будешь читать эти строки, вспоминать, и возможно, горько сожалеть о совершенных ошибках, но это все еще впереди…

Ну, а у меня на пути, еще жизнь полная азарта, испытаний, тревог и проблем…
Наутро следующего дня Сергей очень нервничал, ему надоело ждать меня, не терпелось поскорее покинуть теплоход, что-то гнало его, будто какая-то усталость.
Я долго не могла дождаться возвращения капитана на судно. А мой сердечный друг, буквально лишь чуток не дождавшись его прихода, взяв свои вещи, ушел. Встретившись по дороге с капитаном, где-то, через полчаса, на заданный вопрос: «почему без Гульжан?», ничего не ответил, и за мной обратно не вернулся.
Уже заметно штормило, на душе было не спокойно. Объявили штормовое предупреждение, судно отошло на рейд, а мне пришлось еще на ночь остаться на корабле. Но стихию не предугадаешь, на несколько дней стало невозможным попасть на берег. Курировавшие на рейде катера не могли близко подойти к судам, оставалось только пережидать.
Сергей каждое утро бегал в пароходство, узнавать о причине задержки наших ребят и меня, так и не приехавших вовремя во Владивосток.
Наконец стихия поутихла, я перегруженная чемоданом и вещами сошла на берег, не взяв с собой подарок Сергея - неваляшку, так как не хватило рук, а игрушка бы попросту сломалась в пути. Оставив ее своей соседке и напарнице, Галине, чувствовала, словно оставляю там частицу нашей любви. Сергей впоследствии, конечно же, обиженно огорчится.
Поезд отходил с вокзала Находки поздним вечером. Я к тому времени уже бросившая практически курить, находясь в стрессовом состоянии, чувствуя себя покинутой, купив по дороге пачку сигарет, закурила, решив, что с Сергеем все кончено. Думала, что по приезду в Пароходство, оформлю отпуск, и сразу же поеду отдыхать домой.
Наутро следующего дня поезд прибыл во Владивосток. Сдав вещи в камеру хранения, я налегке подалась в отдел кадров. Там было много знакомых ребят, все спрашивали о причине нашей задержки на судне. Сидя на стуле, среди огромной толпы моряков, мне предстояло ждать своей очереди. Сходив в туалет, от тоски скурила еще одну сигарету. Вернувшись и только присев, чуть не охнула от неожиданности, когда рядом подсев и обняв меня, появился очень веселый, скучающий и переживающий за меня, мой Сергей. Я не на шутку заволновалась по поводу находящейся в сумке злосчастной пачки сигарет. Быстро соскочив, якобы по нужде, поскорее избавилась там от своего «компромата», который очень кстати пригодился к зашедшим туда девицам.
После оформления необходимых документов, мы с Сергеем, сев на такси, поехали на вокзал за моими вещами, после чего сразу же отправились, по вдруг возникшему моему желанию, в чековый магазин, специализированный для работников Морфлота, куда вход был разрешен строго по удостоверениям. Я сказала, что пока есть чеки, надо купить ковер, так как они в то время были в большом дефиците. Новую жизнь надо было с чего-то начинать. Выбрав самый большой и красивый, бельгийский ковер, попросив продавца его упаковать, стала отсчитывать чеки. Сергей, немного подумав, выдал следующую фразу:
- Ладно, давай напополам. И как бы с иронией прокомментировал: «Если будем расходиться, поделим его напополам».
Он добавил мне ровно половину суммы стоимости товара, а у меня вновь появился неприятный осадок, по поводу его не очень красивой выходки. Из магазина мы направились к такси. На пути, встретившиеся нам прохожие, улыбаясь, сказали, что мы будем счастливы.
На пороге квартиры тетки Сергея, нас встретила его доброжелательная и очень обходительная, замечательной души, бабуля. Она называла меня Жанной или Жанночкой.
В моем чемодане было полно всяких гостинцев, о чем я позаботилась заранее, зная, что у тети Вали есть два сына - двойняшки, Ромка и Аркашка, лет десяти.
У меня сильно разболелась голова, приняв душ, я прилегла. Сергей ходил довольный, гордый и веселый.
К вечеру в квартире появилась, вернувшаяся с работы тетушка Валентина, ей было от силы, чуть за тридцать лет. То была стройная, изящная, высокомерная, со знанием вкуса, особа, которой я не понравилась с первого мгновения, по причине моего происхождения. Поздоровавшись, а находились мы с ней в зале наедине, она спросила сразу:
- А зачем тебе замуж, что ты ждешь от замужества?!
Ошарашенная непредвиденным вопросом, я не могла дать хоть какой-то вразумительный ответ, а та, не дав мне попросту ответить, сходу намекнула, что мы с ее племянником совсем не пара, и хорошего из нашей затеи ничего не выйдет.
Настроение мое было на ноле.
В квартире Валентины мы с Сергеем прогостили вместе две недели. За это время я получила сообщение от Натальи - цыганочки, что дела у нее идут плохо. Их судно стояло неподалеку от Владивостока. Было решено съездить и навестить подругу. Сергей проводил меня до парома, мы расстались надвое суток.
Найти местонахождение теплохода Натальи было не сложно. Она встретила меня весьма радушно, хотя чувствовала себя не лучшим образом, сказывались последствия аборта. За вечерним разговором Наташа очень удивила меня. Оказалось, что у них на борту временно работает Олег Серов, тот, что сильно пострадал от последствий пожара на т/х «Пионерская правда», так как вины с него ни кто не снимал. Из разговора с ним я поняла, что ему еще предстоит выплачивать частично возмещение ущерба, хотя и сам-то он практически остался без ничего. Мы доброжелательно пообщались, и простились, теперь уже навсегда. Вечерком с Наташей прогулялись по местным окрестностям. А на утро, пожелав друг другу удачи, расстались, стихийно и бесследно. Более мы не встречались с ней никогда, лишь изредка поддерживали какое-то время переписку.
Вернувшись неожиданно и не вовремя в квартиру Валентины, я не застала там своего друга, на душе было тревожно.
Он как-то ранее рассказывал о своих бывалых похождениях и встречах. В голову лезли смутные подозрения. Ни кто из домашних не сообщил мне о его нахождении. Через некоторое время Сергей вернулся. На мои вопросы давал уклончивые ответы, из которых было понятно, что уезжая из города, он действительно встречался со своей бывшей подругой.
Однажды за разговором я спросила его, об их родословной:
- В вашем роду были татары или якуты, фамилия у бабушки на что-то мне намекает?
- Да русский я, русский, - смутился Сергей, явно что-то не договаривая.
По утрам мы, хорошо выспавшись, завтракали и шли гулять по городу и набережной, иногда ходили в кино, заходили перекусить в кафе. Как-то даже, вдоволь нагулявшись, решили перекусить прямо на площади, в центре города. Очень хотелось копченой рыбы и мороженого. Купив по моей инициативе обычной селедки, с большим удовольствием и аппетитом уплетали ее на глазах у прохожих, усевшись на лавочку. Нам обоим и в голову не приходила мысль, что это первые признаки моей беременности. Сергей почему-то стал часто фотографировать меня, как будто чувствуя расставание.
Близился первомайский праздник.
Бабушка с Валентиной накрыли стол, пригласив своих друзей. Там же была старшая сестра Сергея, Валентина, со своим мужем и дочкой. После парада, вернувшись измученной и насквозь промерзшей, я чувствовала себя среди всех чужой, гулянка была не совсем в радость. Сергей тоже находился не в особом настроении, было видно, что он колеблется.
Оставшись с ним наедине в комнате, я завела разговор первой, спрашивая причину его грусти. Он почти со слезами на глазах, ответил, что имел разговор с теткой, и она против нашего брака, говорит, что мы не пара, я не их рода-племени. Очень задела ее фраза: «Сергей, подумай, какие у вас будут дети! Да и сама Гульжан какой станет, она и сейчас не дюймовочка!».
В действительности, во время студенчества и практических занятий, мои размеры весьма впечатляли, но после моря, качки, переживаний, к тому времени составляли не более 55 кг.
Сергей, как-то оживившись немного, вдруг поднял меня над головой, но я, попросив не кружить, остановила всплеск эмоций, почему-то эта затея мне не нравилась.
Вдруг в комнату зашла бабуля, выждав момент, пока в квартире кроме нас троих ни кого не будет. Она была далеко не согласна с мнением своей младшей дочери, но спорить с ней не могла, находясь там, собственно на птичьих правах. А подойдя ко мне и бережно обняв, добавила: «Ни кого не слушайте, не обращайте внимания, раз любите, то женитесь, и вы будете счастливы!».
Я очень благодарна этому прекрасному, отзывчивому человеку, единственному, кто был добр ко мне. Но задето мое самолюбие, стало обидно за неуверенное поведение Сергея, чувствовалась его отдаленность, предательство и нерешительность, терялась вера в него. Он далеко не по-мужски метался меж двух огней. Если ранее расхваливал передо мной Якутию и родных, то теперь почти отговаривая меня от поездки туда, утверждал, что отец его - пьяница, и не потерпит там моего присутствия. Слушать это было весьма неприятно. Рушились планы, в то время как от моей мамы пришел ответ, очень легкий, приятный и понятливый. В этот раз она писала, обратившись к нам обоим: «Дорогие мои, Сергей и Галочка, мы от души поздравляем вас, желаем вам огромного счастья!…».
Как попало, наспех все обдумав, я предложила Сергею на время отпусков разъехаться по своим домам, отдохнуть и подумать, при этом поддерживая связь. Он, не задумываясь ни на мгновение, сразу согласился. Чувствуя, что это конец, купив билет на самолет, я стала собираться в дорогу. По иронии судьбы, ковер был уже отправлен почтой, ко мне домой.
С Сергеем, решившим меня проводить, мы просидели всю ночь на Морвокзале, в ожидании раннего утреннего рейса на автобус до аэропорта. Говорили с ним так, ни о чем, разные глупости. Возле автобуса он как-то с холодком, словно прощаясь навсегда, обнял и поцеловал меня в губы. Я заняла свое место, помахав рукой в окно. Соседка по сиденью поинтересовалась, не муж ли это мой, я ответила: «нет», и замкнулась в себе. Слезы текли по щекам, не хватало воздуха, сжимало в горле и груди. Было обидно, что вот так некрасиво, просто усадил в автобус, избавляясь от меня. Даже не хватило терпения проводить до аэропорта.
В моем чемодане находился настоящий индийский чай для мамы, а отцу японские виски, по тем временам, просто роскошь. Расставшись с Сергеем 7 мая, на 9 число, я уже была дома.
Родители радовались моему приезду, не понимая причины отсутствия моего спутника. Но лишних вопросов по этому поводу ни кто не задавал. Ну а я первым долгом побежала к сестре, посмотреть на маленького малыша.
Шолпан вышла из комнаты на встречу ко мне, с малюткой на руках, радости у обеих не было предела.
Я подолгу нянчилась с Женькой, а во время его сна, сидя рядом, пробовала учиться вязать носочки, которые связав впервые, ему же и подарила. В тот год мы с сестрой были очень дружны.
Во время плавания мне не однократно удавалось пересылать домой, на ее имя всякие сладости, то шоколадные конфеты, то сгущенку, то блоки с жевательной резинкой, с надеждой, что она со всеми поделится. Как оказалось, зря я так думала…
Совсем отвлекшись от своих личных проблем, мне стало в удовольствие проводить большую часть времени своего отпуска, рядом с племянником. Но что-то внутри меня менялось, чувствовалось что-то новое, грядущее. После некоторых замешательств, я все же решилась сходить в женскую консультацию. Каково же было мое удивление и состояние, после подтверждения о беременности. Больше не раздумывая о морских, романтических похождениях, авантюристка и интриганка по натуре, в тот момент превращалась в будущую любящую мать. Мне казалось, что именно в этом и состоит моя миссия на Земле.
Из поликлиники я почти бежала, но не домой, а к сестре, со слезами радости на глазах, очень желая этого ребенка, не задумываясь о предстоящих и ждущих впереди, тяжелых испытаниях. Никого, кроме сестры, не хотела извещать о новости, считая это своим, личным, касающимся только меня.
Шолпан, услышав первой и единственной мое известие, реально обрадовалась, сказав: «конечно, рожай, это здорово, все будет хорошо».
После, узнав, что ее муж, Василий собирается продавать свои свадебные туфли, не зная почему, я вдруг приобрела их у него за тридцать рублей, якобы для своего Сергея, будучи теперь уверенной в нашей предстоящей свадьбе. Наспех собрав бандероль, отправила их в далекую Якутию, где уже гостил Сергей, вместе с Ромкой и Аркашкой, там же вкладывая письмо, с радостной вестью, о ребенке, добавив - «люблю, целую, жду».
Потихонечку стала покупать кое-какие детские вещички, для будущего малыша, но на душе немного тревожась. Почему-то припомнился случай, когда мы с Сергеем, гуляя по Владивостоку, зашли в ЦУМ. Тогда, из более приличного парфюма, считались духи «Елена», производства Москва-Париж. Я просто балдела от их аромата. Подойдя к прилавку, неожиданно для самой себя, намекнула другу о подарке, как невесте и будущей жене. Но от последующего ответа обомлела: «они же дорогие, зачем?». Мне ничего не оставалось, как купив духи, сделать самой себе подарок. А чуть позже, проходя мимо бабуль, торгующих цветами, Сергей вдруг приобрел самый дешевый, и слегка увядающий букетик из трех тюльпанов, который, по сути, был мне не приятен. На следующее утро лепестки тюльпанов, уже осыпались рядом с вазой…
… Заканчивался мой отпуск. Я долго ждала ответ из Якутии, и все же достала из почтового ящика долгожданный конверт, но распечатав который, просто ахнула. Кроме нескольких фотографий, на которых мы были вместе в последний раз, не было ни единой строчки. Замкнувшись в себе, теперь я знала точно, Серега просто «слинял», он предал меня, как последнее ничтожество. Но поступок его был более омерзителен тем, что он струсил черкануть пару прямых строк. Подумав, я решила, не сходить с начатого пути, продолжая просто жить.
Наступала пора, ехать в пароходство и увольняться.
Как-то, перед самым отъездом, сходила в детский магазин, где мне приглянулся конверт для новорожденного, в коробке с нарисованной куклой. Купив комплект, на обратном пути встретила Шамсию, направлявшуюся по каким-то делам к нам домой. Смекнув, глядя на покупку, она улыбнулась, расспросов и лишних слов быть не могло!
Из калитки дома, к нам навстречу вышла мама. Она, как человек престарелый, и далекий от всяких новшеств, увидев коробку, спросила: «Галочка, ты что, себе куклу купила?». А сноха засмеялась и прокомментировала за нас двоих с акцентом: «Ага, купила себе «куклу»». Мама, все поняв, улыбнулась, но зная мой взвинченный характер, не стала комментировать сей факт, оставаясь, как и всегда, молодцом! Любой психолог мог позавидовать ее проницательности и действиям, то была стратег, на 100% знающая свое дело. Она просто знала и верила, настанет время, и все будет так, как должно быть, а указывать и советовать было просто излишним.
Я готовилась в дорогу, к концу августа изрядно похудев. О моем положении, кроме сестры, снохи и мамы не знал ни кто, так мне хотелось.
Из-за отсутствия билетов на самолет, впереди предстоял долгий путь поездом. До причала меня пошли провожать Нуртай и мама, а напоследок она сказала: «Возвращайся домой». Я сама так и собиралась сделать, еще не зная, какой кошмар ждет меня впереди, под крышей родного дома.
К концу пути, джинсы, сидевшие на мне перед отъездом вплотную, теперь болтались, обещая просто свалиться с ног. Сойдя с поезда, я наспех протерла с себя дорожную грязь и пыль в туалете Морвокзала, переоделась, и без выбора подалась к Валентине, тетке Сергея, на недельку - другую, с целью увольнения из пароходства. Мне просто не куда было идти, я как-то верила еще, что она меня не выгонит.
А на душе был какой-то осадок, результат моего эмоционального восприятия на попутчиков в поезде, ехавших по соседству в плацкарте.
…Рядом ехала молодая женщина с грудным ребенком, по всему было видно, как ей крайне тяжело. У нее от первого брака был сын, Руслан, белокурый худощавый парнишка, лет девяти. Он очень хорошо помогал матери и маленькому братику, сильно уставал, казалось у него не было детства. Для меня стало несколько удивительным его имя, которое в моем понятии сопоставлялось лишь со сказкой «Руслан и Людмила». Со временем я забуду о той маловажной встрече на поезде, 1984 год мне напомнит о ней…, но об этом чуть позже.
Подойдя ранним утром к дверям Валентины, и увидев ее изумленную, к своему ужасу на пороге, я быстро, не дав ей опомниться, обратилась с вопросом - можно ли мне провести у нее какое-то время, на время моего увольнения. Не успев обдумать, Валентина ответила: «Ну, проходи, поживи». Мы мало общались с ней, все больше по пустякам, моя судьба ее не волновала, о Сергее вообще не заговаривал ни кто из нас, как будто ни чего и не было.
Тем временем, после моего отъезда, дома, собравшись вечером за ужином, мой средний брат, Амантай, по наущению Катерины, каким-то образом вызнавшие о моем интересном положении, решили вновь навредить, теперь уже мне, сделав что-либо мерзопакостное.
Братец, как-то издалека начал: «Как теперь Галка будет рожать без мужа?»
Ход их мыслей был ясен, мое возвращение стало нежелательным, означая некий дискомфорт в, без того, тесном доме. А хлопотать и добиваться положенного жилья, как многодетной семье, им далеко было не под силу. Он умел только «закладывать за воротник», она в свою очередь любила сплетничать и скандалить, остальное было не по плечу, им, бессовестным обывателям, все еще сидящим на шее у родителей. Они осознавали, что теперь мама будет помогать мне и ребенку, а им, возможно, придется тоже нести какие-то расходы, так как родители неоднократно предупреждали их – «терпению придет конец, питаться будете за свой счет».
Отец воспринял известие, как гром среди ясного неба, чуть не подавившись за столом. Позабыв про свою молодость, и своего первого, брошенного им сынишку, был чужд понять, как это, дочь, не замужняя, беременна?!
Катерина с мужем, в предвкушении нужного исхода событий, не скрывая своего восторга, ожидали решительных действий отца, в надежде, что путь домой мне будет закрыт. Но надо было видеть на тот момент мою маму! Эта, казалось, беззащитная, маленькая, хрупкая женщина, над которой я не раз подшучивала по поводу ее роста, вдруг встала из-за стола, в миг, закрывая всем рты. Она сказала, как отрезала, жестко и понятливо: «Если хоть кто-то, хоть что-то по приезду Гали, скажет ей, или, ты, (она обратилась к отцу) который сам сделал много ошибок, только попробуйте, ей, хоть слово сказать! Всех выгоню из дома! Помогать буду только Гале!..».
Речь маленькой, стареющей мамы, как игла вонзилась в слабые умишки, богом проклятой, молодой семейки и грозного отца. Он сидел мрачный. Больше ни кто и слова не проронил в мой адрес. А, отец, еще долгое время, почти до самого рождения моего малыша, будет молчать по поводу меня, делая вид, что ничего не случилось.
… Ну, а пока я еще у Валентины. Уходя в отдел кадров, оставляю поверх своей сумки, как бы случайно, но все-таки специально, свое заявление об увольнении, с указанной причиной о беременности, зная, что она, из любопытства его обязательно прочтет. По моему возвращению из пароходства, у нас состоялся не большой, полу-навязчивый диалог. Она интересовалась - что я собираюсь делать. Услышав, что буду рожать, и просто продолжать жить, очень огорчилась. Пыталась убедить избавиться от далеко не нужного им, но так желанного для меня, ребенка.
В пароходстве по своему отнеслись к моему заявлению, категорически отказывая в увольнении, а узнав о моих проблемах и причине, предложили жилье. Но еще попросили сообщить информацию об отце ребенка, утверждая, что таким ребятам не место в пароходстве, чего я не стала делать, отказываясь от их услуг, со слезами и мольбой.
Наконец, добившись своей цели, вновь поехала в специализированный магазин, тратить оставшиеся чеки. Купила второй ковер, блок американских жвачек, и еще массу разных вещей.
Вернувшись как-то днем в квартиру Валентины, застала там паренька, лет двадцати трех - двадцати шести на вид, как оказалось, ее нового «воздыхателя», которого она, как мне показалось, осознанно не предупредила обо мне, и моем временном присутствии на данной территории. Он спросил у меня - кто я, в ответ я спросила - а кто он? Молодой человек ответил: «Ну, допустим, я родственник». Я ответила: «Ну, допустим, я тоже».
Немного поболтав « в напряг», мы не уступали друг другу в сарказме. Я поняла женскую тактику Валентины, желавшую специально, хоть как-то скомпрометировать мое поведение.
Отпустив своих детей в Якутию, и тем самым озадачив Сергея, а также отправив свою престарелую мать на подработку в одно из городских общежитий, Валентина свободно развлекалась, понимая, что в квартиру, в любой момент, мог вернуться ее бывший муж, имеющий право на жилплощадь, и до сих пор «неровно дышащий к ней». Зная его характер, она играла с огнем.
Тем временем мне предстояла обратная дорога.
Через две недели пребывания у Валентины, я улетела самолетом до Новосибирска, окончательно простившись с Владивостоком.
Вернувшись, домой, к своему ужасу начала осознавать, забытые мной за время учебы домашние проблемы, ощущать «не уют» и дискомфорт. Амантай со своей семьей заняли большую комнату, мне пришлось делить маленькую комнатку, напополам со старшим братом, который к тому времени стал вести себя не адекватно. Жизнь ему казалась не интересной, он все время искал каких-то приключений и развлечений. Мало того, что к своему несчастью не ценил себя, но еще, практически не давал покоя своей бывшей жене, всячески досаждая ей. Мы с Шурой были вполне в дружеских отношениях. Приезжая домой из Приморья, я не забывала про нее. Частенько наведываясь, дарила кое-какие заморские подарочки. Она встречала меня всегда очень радушно.
По осени я вернулась на работу вновь в детсад няней-санитаркой ясельной группы. Было тяжеловато работать по 12 часов, но выбора не было. Заведующая не раз предлагала, как бывший медик со связями, оказать мне услугу, избавившись от нежелательной на ее взгляд беременности, на что я наотрез отказалась. К тому времени мама стала чаще болеть, а однажды ее доставили по «скорой», где она пробыла до утра, от давления хлынула носом кровь, но медики вовремя оказали помощь. В тот вечер я бежала к ней, сильно переживая в душе, чувствуя и осознавая, что роднее ее и ближе, у меня нет ни кого. Мне не на кого было надеяться, и я искренне молила Бога, о ее спасении и здравии.
Тем временем жить под одной крышей с двумя нерадивыми братцами, постоянно пьющими, с вызывающим поведением, стало жутко не выносимо. В один из вечеров, старший, изрядно подвыпив, пошел в поисках приключений.
По дороге встретив идущую в ночную смену Шуру, остановил ее с расспросами. На его пьяный бред - «куда ты идешь?», она необдуманно, полушутя ответила: «на б-ки». Что было потом! Об этом я в точности узнала лишь на суде, который состоялся, уже в суровые зимние дни… Он бил ее жестоко и везде, на протяжении долгого времени, потом догонял убегающую и подползающую к ступеням крыльца барака, где жили Шолпан с Василием, в поисках защиты. Догнав бывшую супругу, варвар истязался и там, разбивая голову о каждую ступеньку. Его злобе не было предела. То был тиран и дьявол воплоти. После, его надолго поместили в изолятор под следствие. Но мама все равно очень жалела сына, страдая от безумных поступков несчастного.
На суде, как свидетель, я должна была дать показания против брата, о его в действительности, гнусных поступках. Но пожалев мать, и взяв грех на душу, поступила не лучшим образом, скверно и не достойно. Оправдывая его, я понимала, что поступаю подло, но отступить, значит сделать больно матери. Было очень стыдно. И, тем не менее, братец получил заслуженный срок, на какое-то время, дав нам возможность жить в более нормальной обстановке. Шура на долгое время перестала с нами общаться. Я готовилась к грядущим переменам, шила белье и детскую одежду, приобрела новый шифоньер и стол. Мама купила мне хорошую кровать с полированными спинками, а отец, напополам со мной, помог купить детскую кроватку. Ближе к январю на отца опять что-то снизошло, он вдруг, как сломался, начал пить и буянить, не давая спать по ночам. Меня это очень злило. Я стала ругаться с ним, в самой грубой форме, а он ни как не мог угомониться, в пьяном бреду все больше причитая: «вот, родится внук скоро, я так сильно буду его любить…». Меня это сильно раздражало. Его пьянки, вдруг резко прекратились, как и начались. Может, был очередной душевный разговор с мамой.








Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 24
Опубликовано: 08.10.2018 в 08:06
© Copyright: Гульжиан (Галина) Садыкова
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1