Исповедь отверженного



***
ИСПОВЕДЬ ОТВЕРЖЕННОГО
(поэма)
*
Глава 1
Святой отец, ты исповедь послушай
И за грехи меня не осуждай.
Давным-давно я продал черту душу,
И для меня закрыты двери в рай.
Рожден я был в семье настолько бедной,
Что чувство голода знакомо с детства мне.
Одну лишь тень краюхи хлеба бледной
Я видел часто дома на столе.
Меня растили старый дед и баба,
А их в плену держал зеленый змей.
Ребенком рос я маленьким и слабым,
В лицо не зная матери своей.
Мне было пять, когда на день рождения
В дом наш чужая женщина пришла
И на меня смотрела с умиленьем,
Потом, заплакав, сыном назвала.
Я убежал встревоженный. И в страхе
Я на бегу кричал, что не пойду
С ней никуда. Мороз. В одной рубахе
Я брел по улице, не ведая, куда иду.
Знакомство с мамой было не радушным,
Меж нами холод был до конца дней,
Жестоким рос ребенком, равнодушным,
Я запрещал меня касаться ей.
Она просила, плакала, взывала
К родителям своим, просила их помочь.
Дед молча пил, а бабушка рыдала,
Мать прокляла их и ушла в ту ночь.
А я был рад остаться с стариками.
Они тогда мне были ближе всех.
На мир смотрел я детскими глазами,
Свершив, возможно, самый первый грех.
Дед был по жизни человек суровый,
Не называл меня ни сын, ни внук.
И хоть любовь не выражал он словом,
Был в детстве мне он самый лучший друг.
Меня всему учил он раньше срока –
Писать, читать и за себя стоять.
Я благодарен был за те уроки,
Которые успел он преподать.
А на шестом году явились измененья -
Они сломать любого бы могли –
Пришло по почте направленье
В школу сирот, почти на край земли.
Дед с бабой от меня это скрывали -
Я ничего не мог подозревать -
Лишь чаще сладости давали,
Когда вставал или ложился спать.
А в августе, в одно из воскресений,
Бабка и дед мне сумку собирали :
Тетради, ручки, пряники, варенье
Они в нее усердно трамбовали.
Потом сказал дед: «Сядем пред дорогой!»,
А бабушка, заплакав, отошла.
Не понимал я, что с родным порогом
Пришла прощания пора.
Глава 2
Второй раз поезд видел я вживую,
Вокруг царили хаос с суетой,
Кричали бабки, водкою торгуя,
Что у других всего лишь спирт с водой.
А в первый раз, я помню, из детдома
Мой дед меня забрал, мне было три.
Не с бабкой он приехал, со знакомым,
Потом их чуть в тюрьму не увели.
Меня любил мой дед, я это знаю.
«Моя надежда в этом сорванце!» –
Он бабке говорил, меня качая
В качалке-кресле старом на крыльце.
И вот сегодня снова на вокзале,
Но нет, не радость, грусть в его глазах…
Вослед бежит нам, помню, тетя Валя…
В груди моей вдруг зародился страх…
Спросил я деда: "Что, мы уезжаем?
И почему сегодня плачут все?
Мы навсегда, не просто погуляем?"
Мне все казалось будто бы во сне.
Но это был не сон, а расставанье
С тяжелым детством, но моим.
Тоскливое и горькое прощанье
С людьми, которыми я был любим.
Первый гудок. Кондукторы свистят.
Еще одно объятье с поцелуем.
В вагоне общем громко все галдят,
Ну, а вагон весь досиза прокурен.
Третий гудок, и вздрогнул весь состав,
И набирая скорость покатился.
В окно глядел я, до утра не спал,
Пока мой дед назад не возвратился.
Слегка поддатый, пахнущий духами,
Сказал с улыбкой: «Не грусти, внучок!».
Я почему-то вспомнил вдруг о маме,
Он продолжал:"Нам грусть идет не впрок".
Приехали в Донецк. Город огромный.
В нем воздух тяжелее, чем вода.
Я с непривычки тихим стал и скромным,
Надеялся, что здесь не навсегда.
Мечты, святой отец, проходят быстро.
Об этом я узнал довольно рано.
Отчаянья слеза горька, хоть чиста,
Боль расставанья горше, чем от раны.
Пред тем, как нам зайти в сиротский дом,
По парку долго с дедом мы гуляли.
И каждый из нас думал о своем,
Казалось мне, что мы чужими стали.
Святой отец, ты знаешь то, что страх
Порою нас не в холод, в жар бросает,
Когда мирок твой постигает крах,
Тебя всего как изнутри сжигает.
Стоял я, будто бы немой, и в пол глядел,
А директриса с дедом говорила.
Я прочь бежать, бежать, бежать хотел,
Но не хватило смелости и силы.
О, в этот день я сильно повзрослел!
В глазах азарт стал гаснуть понемногу.
В отчаяньи я будто онемел
И в сердце возводил хулу на Бога.
Нас в комнату большую отвели,
Чтобы могли побыть немного вместе.
Дед мне сказал: «Смотри тут! Не шали,
Послушным будь, но не теряя чести».
Потом он на мгновенье отвернулся,
Смахнув вдруг набежавшую слезу,
С мучительной улыбкой повернулся,
Сказав :«Гостинцев скоро привезу!
Учись здесь хорошо, и скоро снова
Мы заберем тебя назад домой.
Даю тебе я офицера слово!»
Таким навек запомнился дед мой.
Он так мечтал, что стану офицером,
Когда-нибудь, как он в сороковых,
А для начала стать бы пионером,
Пока что без медалей боевых.
Но кто мог знать, что год стране великой
Отпущен, мир давно - дурдом?!
И чуждый нам либерализм двуликий,
Заставит брата брату стать врагом.
В те дни вершились судьбы миллионов,
Но я того еще не понимал.
Глотая слезы, в дымке небосклона
Клин журавлиный взглядом провожал.
Глава 3
Стал школьником «великой» Украины,
Сменившей красный флаг на желто-голубой.
Еще была страна, а не руина,
Еще не пахло революцией, войной.
Святой отец, я многого не помню.
Я те года хотел перечеркнуть.
Воспоминаний перечень огромный
В моей душе вновь поднимает муть.
О чем мне вспоминать? О том, что ночью
Мы просыпались с мыслью о еде?
Или про то, как беспризорник хочет
У нянечки спросить: «А мама где?»
Смириться с тем, что никому не нужен,
Ребенку очень трудно в первый год.
И он становится душой младой простужен,
Ему нужны вниманье и уход.
Но как на всех распределить вниманье?
Нас в классе было больше двадцати.
А воспитатели… Не каждому призванье
Дано. Людей хороших нелегко найти.
Поэтому не школа воспитала,
А улица учила всех нас жить.
Это она нам выжить помогала,
Она лишала мужества любить.
Курить мы научились в классе третьем,
Нам наказанья были не страшны.
Так в чудый мир был нами путь отмечен,
Укоры взрослых были нам смешны.
В четвертом классе выросли запросы,
И стали подработки мы искать.
Встречали нас всегда одним вопросом:
«А можешь ты уже, малец, копать?».
И мыслию никто не задавался,
Нам сколько лет, откуда мы и кто.
Трудом детей народ наш не гнушался,
Что толку вспоминать теперь про то...
И без того нетрудно догадаться,
Что беспризорник пред тобой стоит,
Он за бычок с дружком готов подраться
И взрослого, коль что, обматерит.
С презрением на нас смотрели люди,
В издевках упражняясь меж собой.
В них беспризорник отвращенье будит,
Как всякий, кто обижен раз судьбой.
Воронами всем нам тюрьму пророча,
Хвалили своих сытых сыновей,
И это было словно су́дьбы росчерк
Для наших будущих УК-статей.
«Домашние» нас сильно не любили,
Как их родители, над нами издевались,
За это мы их очень часто били,
Потом все в «детской комнате» встречались.
Там обвиняли нас в грехах всех смертных,
Грозились нас поставить на учет.
В лицо нам матерились несусветно,
Обид лишь увеличивая счет.
В классе шестом мы начали скитаться,
Кто попрошайничал, а кто и воровал.
Но не могло так долго продолжаться,
И я, как вор, судимым вскоре стал.
Глава 4
Путевку получил на малолетку.
В душе моей засела злость, не страх!
Это была моя вторая метка,
А позже и наколки на руках.
Скажи, святой отец, за что судьбою
Иль Богом был наказан с юных дней?
Я был не ангел, с этим я не спорю,
Но Бог, твердили, любит всех детей!
Но, видимо, не всех… За что меня
Так сильно невзлюбил Отец небесный?
Его я упрекал не раз, кляня,
За брошенный мне в камеру хлеб пресный.
Эх, малолетка, бурные года!
Жестокость мы узнали очень рано,
Там увозили каждый день в бинтах
Кого-то с колотой, кого-то с рваной раной.
От крови мы как будто бы пьянели
И убивали чувства до конца.
Мы не по дням, мы по часам взрослели,
Нам сталь сковала юные сердца.
Про что еще сказать? Как часто били?
Про карцеры, запреты на свиданья?
Но этим всем они нас только злили,
И мы зверели вместо покаянья.
Не странно ли, процентов девяносто
Путь криминальный продолжали свой?
Не знавший в жизни доброго подросток,
Едва ли будет праведник святой.
Я помню, привезли туда однажды
Парнишку с лейкемией - лишь за то,
Что хлеб он в магазине выкрал дважды,
Он помер, кажется, дней через сто...
Такая справедливость в нашем мире –
За хлеб в тюрьму посадят, не стыдясь,
Что б жили под прицелом мы, как в тире,
Где каждого втоптать готовы в грязь.
Но я не падал духом пред системой,
Цепь неудач хотел я оборвать,
Не задаваясь сложною дилеммой,
Поклялся, что не буду воровать!
Хотел у деда заслужить прощенья
И жизнь свою по-новому начать,
Я занялся там самопросвещеньем
И стал я о студенчестве мечтать.
Дед, как отрезал, говоря, не верит,
В то, что смогу я жизнь переменить,
Добавя, что закрыты в дом мне двери,
Что сам себя могу в этом винить.
Я понимал и не таил обиду
На деда за жестокий приговор.
Меня любил он, не давая виду.
Я должен был смыть с имени позор.
Дождался своего освобожденья.
Окончился кошмарной жизни сон.
И то ль от страха, то ли от волнения
Издал я легкий, еле слышный, стон:
"Прощай забор и вышки постовые,
По вам навряд ли буду я скучать!
Прощайте «попкари» с глазами злыми,
Прощайте навсегда вы, вашу мать!"
Глава 5
С Макеевкой простился навсегда.
В Донецк пешком пошел я налегке,
Сухой паек, тюремная еда
С тетрадями лежали в рюкзаке.
Решил я поступать там в институт.
Для подготовки общежитие дали.
Я сомневался, что меня возьмут,
Ведь про меня они там всё уж знали.
И, тем не менее, экзамены я сдал,
И стал студентом, сам себе не веря.
Я жизнь свою по-новому начал,
Когда мне в институт открыли двери.
В учебе был не очень я силен, -
Свобода буйну голову вскружила, -
Весь наш поток был «женский батальон»,
Глаз отвести не находил я силы.
Тогда еще недурен был собой,
За прошлое меня не осуждали,
Был симпатичен каждой я второй, –
Девчонок хулиганы привлекали.
Не скрою, этим пользовался очень,
Романы с многими крутил одновременно,
И по балконам лазил каждой ночью
К подруге новой, объясняясь вдохновенно...
Так вскоре потерял девчонкам счет
(К урологу я дважды обращался).
И на предмет «любовь» успешно сдан зачет,
Амур и Вакх свидетели - старался.
Я был в себе уверен до конца
И все казалось мне под силу,
Но превратила в робкого юнца
На третьем курсе девушка Людмила.
Да, тут накладка вышла, черт возьми,
Ведь Милка, как ее все звали,
Была из «упакованной» семьи,
Которую в округе уважали.
Избитая грамматика любви
Впервой меня так сильно подвела.
Любовь, как роза, главное, не рви,
А поливай, чтобы пышней цвела.
Пусть я не мог подарков ей дарить,
Но за нее готов был побороться.
По принципу давно привык я жить:
"Победа сильным лишь дается".
Тогда, святой отец, казалось мне,
Вера в себя подобна силе Божьей.
Того, что видится мечтателю во сне,
Добиться наяву мы тоже можем.
Я думал дни и ночи напролет,
Чем я мечту мою привлечь сумею.
Но дум моих безудержный полёт
Рождал в мозгу сплошную ахинею!
Чтобы от страсти не сойти с ума
И чтоб забыться, уходил я в чтенье,
Три года толстые и пыльные тома
Мечты рождали и дарили утешенье.
В былые дни не мог себе представить,
Что это все мне пригодится сильно,
Что знания мне смогут предоставить
Билет в политику в Украйне вильной.
Мой друг Богдан однажды пригласил
Меня с собой на местные дебаты,
Хоть я его об этом не просил,
Противны мне все эти депутаты!
Сказал он мне, Людмила будет там,
И это повлияло на решенье,
На миг отдался тайным я мечтам,
В объятия томящего волненья.
Но я не думал то, что в вечер тот
Замечен буду не одной лишь ею.
Когда меня к трибуне позовет
Ведущий с синей ленточкой на шее.
Так в моей жизни новая страница
С предвыборных дебатов началась.
Тот вечер мне так часто снится,
В него обратно хочется попасть.
Глава 6
Студенчество – народ всегда свободный,
Но вот политика для них табу была.
А я успел любимцем стать народным,
Меня любовь в политику ввела.
Во мне способности оратора узрели,
После чего все вихрем понеслось,
Две партии принять меня хотели,
Мне от волненья долго не спалось.
Я спрашивал себя, а как мой дед
Воспримет "политический восход"?
Ему писал. Но не пришел ответ
Ни через месяц и ни через год...
Разрушить очень просто отношенья,
Будь то с родными, или же с друзьями.
Одно твоё неверное решенье,
И стены вырастают между вами.
Удары жизни прошлые забыл,
Хотя по чём-то тосковал порою.
В ту пору я в безумном темпе жил,
Впервые примирясь с своей судьбою.
Менялись лица, даты, города,
И я стал узнаваемый в стране,
И думалось, что будет так всегда,
Что нечего теперь бояться мне.
О, как наивны в молодости мы!
В иллюзиях живем своих беспечных,
Нам трудно отличить, где явь, где сны,
Не чувствуем, как время скоротечно.
Как-то пришло от матери письмо.
Писала, что больна и видеть хочет.
Да, я о ней не вспоминал давно,
Читал… Чужой какой-то почерк...
Я к ней поехал. Так и есть - больна,
В полубреду со мною говорила.
Твердила все, что не ее вина
И что всегда она меня любила.
Тоскливо на душе мне очень стало,
Впервые «мама» ей хотел сказать,
Но дара речи, смелости не стало,
И что со мною, я не мог понять.
Прощаясь с ней, сказал, что снова
Ее приеду вскоре навестить,
Не выполнил обещанного слова.
А ей неделю оставалось жить...
В день похорон слезы не проронил,
Лишь боль тисками грудь мою сжимала.
Я понял, что ошибку совершил,
Что я общался с матерью так мало.
Прости меня за холодность мою,
Как мамы все детей своих прощают,
За все страданья ты теперь в раю...
Меня же там, увы, не ожидают.
Я не впервые с чувством пустоты
В душе столкнулся, снова поневоле.
И стал воспринимать мой « путь мечты»,
Как пьесу, что актер готовит к роли.
Людмила лишь смягчала мою боль,
Тогда уже мы с нею парой были.
И я играл красиво свою роль,
За что меня даже враги любили.
Политика, она ж как наркота,
Подсаживает быстро на систему,
С системы вам не спрыгнуть на раз-два,
В политике отсутствуют дилеммы.
Амбиции там всем руководят -
Желание и власти, и наживы.
Как пауки друг друга все едят,
И все почти в их сути злы и лживы.
Глава 7
В один из дней Людмила сообщила,
Отец ее решил стать депутатом
От партии чудной «Мы - вместе сила»,
И попросила быть скромней в дебатах.
Прошло знакомство наше очень сухо,
Он был высокомерен, горделив.
Потом случайно слышал краем уха
Из уст его, что глуп я и паршив.
Закралась в сердце горькая обида,
Тогда в дебатах взять реванш решил.
Был, как удав, спокоен только с виду,
Но предвкушением его разгрома жил.
О нем стал справки наводить я днями,
Что б точки болевые отыскать.
Забыв про то, что Милка между нами,
Решил его в дуэли растоптать.
За что же ей не повезло так с нами?
Гордыня вывела нас на тропу войны,
Мы наловчились убивать словами
Не лишь врагов, и близких без вины.
Какой ценою выбил я победу,
Я в этот день еще не понимал,
Не знал, какие ожидают меня беды,
Как многого, увы, тогда не знал!
Месть - блюдо, что холодным подавали.
Отец Людмилы жаждал отомстить.
Друзья его по партии копались
В моем белье, чтоб позже очернить
Меня и растоптать. Жизнь продолжалась,
Но время вдруг замедлило свой ход,
Теперь неделя месяцем казалась,
А месяц словно высокосный год.
Казалось, к цели прикоснуться можно,
Закрыв глаза и протянув к ней руки,
Но это представление так ложно,
Как эха неуверенные звуки.
Последние томительные дни,
И нервы все натянуты, как струны.
То стягивают мозг, словно ремни,
То жгут огнем, как солнце в южных дюнах.
Среди всего я словно позабыл
Иль не расслышал милкино «Прощай».
А ведь когда-то ей одною жил,
Мне без нее был ни к чему и рай.
Глава 8
Не думал я, что в тот осенний день,
День выборов, фиаско потерплю.
И злого рока за спиною тень
Уже свивала для меня петлю.
Пяти процентов не хватило мне,
Чтоб у судьбы моей джек-пот сорвать
Я на участке был будто в огне,
Желая мир ко всем чертям послать.
Всё! Катастрофа, крах моей мечте…
И будто бы в горячке иль в бреду,
Свечой без света таял в пустоте,
Сам превращаясь в эту пустоту.
Бог иль судьба решили поиграть
Со мной, как раньше, без предупрежденья,
На прочность по старинке испытать
Они, видать, имели вдохновенье.
Через неделю вызвали меня
К декану на серьезный разговор.
И, в вымышленной краже обвиня,
Отчислили, ведь в прошлом был я вор.
В газетах стали гадости писать,
Все обо мне вдруг мненье поменяли,
Я понимал, что надо уезжать,
Друзья со мной встречаться избегали.
Глава 9
Но уезжать я не хотел спешить,
Надеялся, все скоро прояснится.
Со временем стал понемногу пить,
Чтоб ненадолго, хоть на час забыться.
Потом пил больше. Как-то шел домой,
Меня на полпути арестовали.
И следователь, как фашист какой,
С коллегой к батарее приковали.
Вменили мне торговлю наркотой,
Готовый протокол в лицо совали.
Я лишь кричал: «Начальник, эй, постой,
Вы что за ерунду тут накатали?»
Святой отец, наверно, слышал ты,
У нас в милиции бьют сильно и жестоко,
Все перебьют, с затылка до пяты,
Пока ты не подпишешься под сроком.
Но ничего добиться не смогли,
Хоть и статью они не раз меняли,
Топить пытались, били, пальцы жгли,
Еще б чуть-чуть - всего б переломали.
Я не хочу все снова вспоминать.
В СИЗО меня держали почти год.
Мир, как другие начал проклинать,
А также человеческий весь род.
Поймал в тюрьме туберкулёз открытый,
Он вынес быстро высший приговор,
В Донецке всеми был давно забыт я,
То ли политик, то ли просто вор.
Освободить вдруг из тюрьмы решили,
Советуя прочь ехать из страны,
Но мне казалось, что меня убили,
Как многих, просто так и без вины.
В Германию приехал не лечиться,
А верную здесь встретить смерть мою.
Я с дедом не успел, увы, проститься,
За это каждый день себя корю...
Ответь теперь, как этот мир любить,
Где правду все считают за товар?
Святой отец, не надо говорить:
"Mein Sohn, Du weiß, dass ist nicht wahr".
Скажи, святой отец, как можно жить,
Как из огня да в полымя ввергаясь,
И для небес, устав игрушкой быть,
Клянешь весь мир ты, Бога не стесняясь?
Вся жизнь моя была, как глупый стих,
Одною болью писаны в ней строфы,
Быть иль не быть, решает в ней лишь миг,
А ты твердишь мне: Bleib, mein Kind und hoffe!"
Скажи, святой отец, ты веришь сам,
Что существует где-то ад и рай,
Куда однажды дверь откроют нам?
В глазах твоих читаю слово „Nein!"
*
Май 2016 - Сентябрь 2018
Вена



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 59
Опубликовано: 04.10.2018 в 01:00
© Copyright: Михаил Бессарабин
Просмотреть профиль автора

Гюльнар     (04.10.2018 в 01:47)
Сильно! Очень понравилось! С уважением, Гюльнар

Михаил Бессарабин     (05.10.2018 в 02:06)
Гюльнар, премного Вам благодарен за отзыв и внимание! Всех благ и вдохновения!
Ваш,
М. Бессарабин






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1