СТАЛИН И ОРЛОВА


СТАЛИН И ОРЛОВА
Россия была заметена искрящимися снегами одной из зим конца девятнадцатого века. Отгорели рождественские ёлки, пролетел праздник Крещения Господня. Аккурат в это самое время в подмосковном Звенигороде на Дворянской улице в семье Орловых случилось рождение второй дочери.
Давно известно, что имя во многом определяет жизненный путь человека. Маленькую дочку Орловых окрестили Любовью. И любовь в высшем проявлении этого понятия освещала всю её долгую и непростую жизнь. Она была современницей Иоанна Кронштадтского и Сергея Есенина, дружила с Михаилом Булгаковым, а Фёдор Шаляпин подарил ей свою фотографию с тёплой дарственной надписью. В тяжёлые времена личной драмы Сталина она подарила ему свою любовь и не осталась без взаимности.
Отец Любочки служил по ведомству Государственного Контроля у Тертия Ивановича Филиппова. Дошёл по службе до полковника. Надо сказать, что это ведомство занималось учётом и контролем экономического потенциала страны в интересах его использования для военных нужд. В том числе там существовали и подразделения чисто разведывательного характера в экономической и технической областях.
Петр Орлов занимался учётом и ревизией мостовых сооружений на территории Российской Империи и отдельно систематизировал информацию по всем мостам и бродам на предполагаемом европейском театре военных действий. Вероятно, это был один из самых крупных специалистов по оценке пропускной способности дорожной сети России и всех европейских стран на рубеже начала кровавого двадцатого века.
В 1910 году Петра Орлова назначили куратором строительства стратегически важного моста через Волгу в Ярославле. Пришлось переехать туда с семьёй. Вероятно, в этом древнем городе к Орловым попала безценная реликвия седой старины, писаная ещё русским глаголическим письмом. Нашлись и люди, умеющие читать глаголицу. Папа и мама Любочки были ошеломлены тем, что поведал манускрипт. Книга была передана главой семейства через своих людей из Государственного Контроля Императору Николаю Александровичу для ознакомления.
Сегодня очень мало известно о совершенно уникальном ведомстве Российской Империи – Государственном Контроле и его начальнике - Тертии Ивановиче Филиппове. Великолепно образованный, музыкально одарённый Филиппов был страстным русским патриотом. Он всячески поддерживал русских музыкантов, писателей, учёных, изобретателей, принимал их на службу в Госконтроль. Константин Леонтьев, Василий Розанов, Фёдор Шаляпин не были обойдены вниманием Тертия Ивановича Филиппова.
Любочка была очень привязана к отцу, чувствуя в нём защиту и силу. Его уход она переживала долго и болезненно: «Смерть отца застала меня врасплох. Смерть близкого человека всегда застает врасплох, даже если ей предшествует долгая болезнь. Как ни готовься к этому, а все равно надеешься, надеешься до самой последней минуты. Но…
На следующий день после смерти отца Сталин позвонил мне, и мы долго разговаривали. Точнее, говорил он, а я плакала и отвечала не словами, а всхлипами. Что говорил мне Сталин тогда, я не запомнила. Помню только теплое ощущение, оставшееся после этого разговора. Легче мне не стало, мне не могло тогда сразу стать легче, для этого нужно было время. Но когда у человека горе, настоящее большое горе, ему очень важно чувствовать, что он не одинок, что рядом есть друзья.»
Мама маленькой Любочки была потомственной дворянкой, родственницей графа Л.Н. Толстого. После окончания Смольного института она занималась домашним хозяйством, воспитывала детей. Любочка так вспоминала о ней: «Мама — мое счастье и мой вечный укор, праздник и боль моей жизни. Мой главный (и очень строгий) судья и мой преданный друг. Что бы я ни сделала (речь идет о хороших поступках), мама никогда не говорила, что это превосходно или замечательно. Между нами, разумеется, не на людях. То, что мама говорила на людях, она говорила для них, а не для меня. Никакого лицемерия, всего лишь тонкое понимание жизни, разделение личного и не личного, отделение зерен от плевел. Наедине со мной мама была совсем не такой, какой ее видели посторонние. (Г.В. для нее тоже был «посторонним», несмотря ни на что). На людях мама больше заботилась о том, какое впечатление она производит, а когда мы оставались вдвоем, мое впечатление ее уже не интересовало. Она могла сказать мне все, что думала, все, что считала нужным, сказать откровенно, прямо, и я ей за эту прямоту была признательна. Безгранично признательна. Каждую мою новую картину мы ходили смотреть вместе. Мама долго готовилась к выходу (она вообще весьма тщательно следила за собой), если кто-то звонил, то она сообщала с гордостью: «Мы идем смотреть новую Любочкину работу». В зале сидела с ровной прямой спиной, не откидываясь на спинку. Руки на подлокотниках, спина прямая, подбородок приподнят, брови слегка нахмурены — барыня. Ее многие за глаза звали «барыней», она это знала и нисколько не обижалась. Барыня так барыня. Не обращать внимания на то, что говорят о тебе люди, этому научила меня мама. «На чужой роток не накинешь платок» — вот ее любимое выражение. Когда на экране появлялись слова «конец фильма» и в зале включался свет, мама оборачивалась ко мне и говорила: «Неплохо, Любочка, весьма неплохо. Ты у меня молодец». «Ты у меня молодец» — высшая похвала и высшее признание.
Мама пережила отца на много лет, но не проходило дня, чтобы она не вспоминала о нем. И пока мама была жива, мне казалось, что отец где-то рядом, что он не оставил нас совсем. После смерти мамы было ощущение, что я потеряла обоих родителей.»
Страшная русская катастрофа 1917 года пощадила семью Орловых. Все остались целы. Глава семьи стал служащим Рабоче – Крестьянской Инспекции. Любочке, правда, пришлось бросить консерваторию. Занятия там прекратились. В тяжелое и голодное время она со старшей сестрой самоотверженно боролась за жизнь всеми возможными способами.
Вероятно, к этому времени стоит отнести знакомство Любочки с представителями разведки уже новой Советской России. Задачи, решаемые ими, с прошлого столетия сильно не изменились, а данные молодой, привлекательной, прекрасно воспитанной женщины из проверенной надёжной семьи были весьма кстати.
Любочка понимала из бесед с отцом очень многое. Много больше, чем здесь я могу написать. Для введения в совершенно определённую среду Любочка оформила брак с неким Берзиным – служащим Наркомзема. Берзину выделили шикарную квартиру, в которой стали жить Любочка, её мама и папа. Берзин туда лишь изредка наведывался. Любочка самозабвенно занималась повышением своего актёрского мастерства. Вскоре её вывели на одного австрийского инженера, представлявшего для разведки Советской России немалый интерес.
Вероятно, свою партию в этой игре Любочка исполнила блестяще, ибо далее получила возможность свободно устраивать свою личную жизнь, и отнюдь не без успеха.
Актёрское дарование переполняло всю её натуру, выплёскивалось, ища выхода, и он нашёлся. Правда, фильм «Весёлые ребята» мужа Любочки - Александрова весьма тяжело прорывался на Советский экран через плотный огонь критики представителей одной маленькой бойкой и жёстко сплочённой национальности. Помогло лишь личное вмешательство Сталина. Любочка сразу стала кинозвездой поднимающейся во весь рост новой Советской России, её ослепительным сияющим лицом. В следующем фильме – «Цирк» вместе со Столяровым Орлова показала миру русских людей, уверенно идущих в будущее, строящих новый мир системного антикапитализма, без господства финансовых воротил. Этого белые и пушистые не могут простить ей и сегодня. Чтобы убедиться в оном, достаточно посмотреть нынешние сериалы.
Вождь Страны Советов обратил внимание на Любочку, как киноактрису. Но далее события приняли совсем другой оборот. Вот как Любочка вспоминала об этом:
«Оглядывая свой жизненный путь, порой удивляюсь — я ли это, со мной ли все это происходило и происходит? В глубине души до сих пор не могу свыкнуться с тем, что стала известной актрисой. Все так неожиданно, можно сказать — волшебно. Да, это в самом деле похоже на волшебство. Будто прилетела добрая фея, взмахнула волшебной палочкой, и… начались чудеса.
Несмотря на весь мой рационализм, тогда мне было очень сложно разобраться в себе. Любовь к Нему завладела мной всецело. Никакой осторожности, никакой оглядки. Только любовь. Любовь!»
Личная встреча Любочки и Сталина произошла на банкете в Кремле, по случаю окончания кинофестиваля: «Мне тоже пришлось сказать тост. К сожалению, я не могла поблагодарить в нем Сталина за защиту «Веселых ребят». Это было бы неуместно, ведь прием посвящен кинофестивалю, и вдобавок неделикатно, поскольку за длинными столами, составленными покоем (это выражение у меня от мамы, она никогда не скажет «в виде буквы «П», а только «покоем»), сидели те, кто нападал на нашу с Г.В. картину. Выглядело бы так, словно я подливаю масла в огонь и затеваю склоку. Поэтому я предложила выпить за дальнейшие успехи советского кино и за то, чтобы картин у нас снималось как можно больше.

— А Ленин говорил, что лучше меньше, да лучше, — сказал Сталин.

Тон его был серьезным, и выражение лица не позволяло заподозрить, что он шутит. Скорее можно было предположить, что Сталину захотелось осадить меня. Умерьте, мол, свой пылкий энтузиазм, Любовь Петровна, угомонитесь. Большинство так и поняло. Многие смотрели на меня с ехидцей, а в некоторых взглядах сквозило откровенное недружелюбие.

Г.В. едва заметно нахмурился, выражая недовольство моей оплошностью. Он всегда переживает, если у меня что-то получается не так. По-мелочи или по-крупному, все равно переживает.

Повисла пауза. Все молчат, даже жевать перестали, и смотрят на меня. Ждут, что будет дальше. К бокалам никто не притрагивается, потому что Сталин не спешит поднимать свой.

— «Лучше меньше, да лучше» — это лозунг начала двадцатых годов, — замирая внутренне от собственной дерзости, сказала я. — А в наше время надо и лучше, и больше!

Ничего умнее не придумала, но, несмотря на смятение, смогла ответить звонко, задорно, боевито. Не мямлила.

Тишина стала уже не просто тишиной, а какой-то давящей. Делать было нечего, тост сказан, надо выпить. Медленно, не глядя ни на кого, я поднесла свой бокал к губам. Щеки мои горели, сердце стучало в груди как кузнечный молот.
Я не успела сделать глотка, как все, как один, дружно встали, взяли бокалы и начали пить. Скосив глаза, я встретилась взглядом со Сталиным, который пил из своего бокала. Мне показалось, что он улыбается, хотя улыбки не было видно. Усы и бокал скрывали ее. Но по взгляду ведь тоже можно понять, что человек улыбается.»
Потом Любочку пригласили в отдельную комнату: «На столе стояла чугунная пепельница в виде листа. Я люблю все красивое, а пепельница эта была просто шедевром литейного мастерства. Лист выглядел, словно живой, мастер даже тончайшие прожилки на нем сделал. Я взяла пепельницу в руки и стала рассматривать.
Звук распахнувшейся двери застал меня врасплох. Я едва не выронила тяжелую пепельницу. Поспешно поставила ее на стол и хорошо, что поспешила, иначе бы непременно уронила ее. Почему непременно уронила бы? Потому что вместо ожидаемого мной руководителя кинопромышленности СССР Шумяцкого в комнату вошел Сталин.
Я вскочила и замерла, вытаращив глаза. Он шел ко мне, дверь за Его спиной закрылась сама собой. Подойдя к свободному креслу, он улыбнулся и сказал:

— Давайте присядем, Любовь Петровна. В ногах, как известно, правды нет. Правда вся в головах.

Я послушно села и попыталась взять себя в руки. Зажмурилась на мгновение и ущипнула себя за руку, проверяя, не сплю ли я. А когда открыла глаза, то увидела, как Сталин набивает трубку. Вспомнила о том, что хотела сказать Ему, поняла, что лучший случай вряд ли представится, и выпалила:

— Товарищ Сталин! Огромное вам спасибо за все, что вы для нас сделали! Без вашей помощи картина «Веселые ребята» была бы похоронена заживо!

— Зачем хоронить такую нужную, хорошую картину? — услышала я в ответ. — Не только мне одному она нравится. Всем членам нашего Политбюро нравится, народу нравится. Последнее слово всегда за народом.

Пока он раскуривал трубку, возникла пауза.

— Ваш сегодняшний тост, Любовь Петровна, я расцениваю как серьезное и очень ответственное заявление. Как можно больше хороших картин! Может быть, нам с товарищами стоит посоветоваться по поводу того, чтобы назначить вас начальником Главного управления кинопромышленности?

Все, кто имел отношение к кино, знали, что Сталин и Шумяцкий недолюбливают друг друга. Были у них в прошлом какие-то трения. Но Сталин никогда не позволял себе пренебрегать деловыми качествами человека. Мало ли, что были трения. Если человек может на этом посту приносить пользу стране, то пусть приносит. Подход умного, рачительного хозяина. Сталин был не только Вождем, но и Хозяином. Многие из окружения так называли Его за глаза. Он это знал и ничего не имел против.
Я смутилась. Не могла понять, серьезно ли говорит Сталин или шутит. Наконец выдавила из себя, что я не справлюсь, и что мне больше хочется сниматься в кино, а не руководить им.

— Руководить тяжело, — согласился Сталин. — Но кто-то ведь должен делать это.

Помолчал, пыхнул трубкой и улыбнулся:

— Я пошутил, Любовь Петровна. Было бы непростительным расточительством запирать такую хорошую актрису в кабинете и загружать скучными начальственными делами…

Я облегченно вздохнула.

— Но задатки руководителя, настоящего руководителя, — продолжал Он, — у вас имеются. Вы верно чувствуете момент и умеете это выразить. Товарищу Шумяцкому стоило бы у вас поучиться.

Я смущенно улыбнулась. Он тоже улыбнулся и засыпал меня вопросами:

— Вам понравился фестиваль? А что понравилось больше всего? И т. д.

Вопросов было много, и чувствовалось, что Его в самом деле интересует мое мнение. В какой-то момент я поняла, что даже не столько мое мнение, сколько я сама. Это очень тонкое чувство — понимание того, что мужчина интересуется тобой как женщиной. Я говорю о понимании, которое возникает без признаний, без флирта, без каких-либо явных проявлений этой заинтересованности… Просто смотришь на человека и ощущаешь, как протянулась между Ним и тобой тоненькая незримая ниточка.
Я была настолько ошеломлена происходящим, что не сразу разобралась в своих чувствах. У меня не было ни времени, ни возможности для того, чтобы в них разобраться. Вопросы сыпались один за другим, и все мое внимание было сосредоточено на них и на ответах. В глазах Сталина светился искренний интерес, и я очень боялась разочаровать Его, сказав необдуманно какую-нибудь глупость. А когда болит голова, глупость сказать совсем нетрудно.
Но не сказала, произвела хорошее впечатление. И чем дальше, тем больше, сильнее, отчетливее улавливала исходящие от Него «флюиды» (так сказала бы моя мама, увлекавшаяся в молодости, но недолго, произведениями Блаватской и прочей мистической белибердой).
Разговор был долгим. Сталин дважды набивал свою трубку. Под конец я так увлеклась, что позабыла о головной боли (или она прошла уже к тому времени?), совершенно раскрепостилась и, кажется, даже пыталась острить. Во всяком случае, пару раз мне удалось рассмешить Сталина. Разговор наш с кинофестиваля и кино перешел на другие темы. Ощущение было такое, что будто я разговариваю не с Вождем, а старшим товарищем или старшим братом. С умным, опытным, добрым человеком. Он ведь и был таким — умным, опытным, добрым.
Ночью я долго не могла заснуть. Лежала с закрытыми глазами, но сон все никак не шел. Вместо сна меня одолевали мысли. Разные, светлые. Я, то перебирала события минувшего дня, то принималась мечтать, то вдруг начинала укорять себя. Но разве можно укорять за то, что полюбила? (В покое ночной тишины я окончательно поняла это.) Любви покорны все возрасты, все сердца… Любовь прекрасна, и нет в нашей жизни большей ценности. Чем ценна жизнь, как не любовью? Заснула я лишь под утро. Плотные шторы не пропускали свет, циферблата часов не было видно, но у меня есть чувство времени. Внутреннее. Если оно и подводит меня, то не более чем на четверть часа.
Спала я мало, но, к своему удивлению, полностью выспалась. Утром встала бодрая, полная сил, окрыленная. Радость, а если говорить точнее, то предчувствие чего-то радостного, не покидала меня и в тот день, и в последующие дни.
Следующая наша встреча произошла уже после 8-го Марта. Утром вдруг раздался звонок. Обладатель выразительного баритона сообщил мне, что сегодня в половине одиннадцатого вечера за мной приедет машина, и спросил, где я буду в это время. Больше он ничего не сказал, но я и так все поняла. Я ответила, что буду уже дома, но попросила, чтобы машина ждала меня на бульваре, не сворачивая к нашему к дому. Помню, что на вопрос о марке и номере машины мне ответили: «Не волнуйтесь, вас узнают».
Весь день прошел как на иголках. Чем бы я ни занималась, думала я только о предстоящей встрече. Вечером битый час простояла перед зеркалом, меняя наряды, хотя подобное поведение мне совершенно несвойственно. Я заранее решаю, что мне надеть, продумываю все детали вплоть до брошки или бус. Это существенно экономит время. Но в тот день в голове моей был такой сумбур, что продумывать я ничего не могла. Наконец определилась, собралась и в десять двадцать пять вышла из дома. Медленным шагом дошла до бульвара и увидела ожидавшую меня машину. В том, что она ждет именно меня, не было никаких сомнений, потому что из нее вышел мужчина, поздоровался со мной, назвал по имени-отчеству и распахнул передо мной заднюю дверь.
Меня привезли на загородную дачу и провели на второй этаж, в кабинет Сталина. Он что-то писал, сидя за столом. Увидев меня, отложил перо и вышел мне навстречу.
Наше рукопожатие непонятным для меня образом перешло в объятие. От его кителя приятно пахло одеколоном и табаком. Будучи не в силах сдержать обуревавшие меня чувства, я разрыдалась, хотя повода для слез не было никакого. Он понял мое настроение, не удивился, не стал задавать вопросов, а усадил, погладил по голове и сказал, что сейчас мы будем пить чай. Когда чай принесли, он, не спрашивая, добавил в мой стакан немного коньяку из графина, положил сахару, размешал и сказал, что «чай хорош, пока горяч». Пока мы пили чай, Сталин хвалил загородную тишину, свежий загородный воздух и говорил о том, как хорошо ему здесь работается.
Потом произошло то, что должно было произойти… Никогда еще за всю свою жизнь я не была так счастлива, как тогда.
Почему так случилось? Ведь я уже была не юной девочкой, а взрослой женщиной. Впоследствии я много думала об этом и пришла к выводу, что у любви, вспыхнувшей в моем сердце, была основа, некий «фундамент». Этой основой были уважение, восхищение и чувство признательности. Зерно любви (ах, как цветисто хочется выражаться сегодня!) упало в подготовленную почву и тут же дало всходы. На самом деле я влюбилась в Сталина гораздо раньше, на расстоянии, а когда поняла, что это «далекое» чувство может стать «близким», то буквально потеряла голову от счастья. Действительно потеряла на какое-то время. Ходила сама не своя, старалась, чтобы никто этого не заметил, придумывала разные отговорки. Мама (разве что-то можно скрыть от матери?) обеспокоилась и дважды подступалась ко мне с расспросами.
Мы были счастливы, но счастье наше чуточку горчило. Уж слишком много было разных ограничений. Чувства от этого не ослабевали. Настоящие чувства ни от каких ограничений зависеть не могут. А вот горечь периодически ощущалась. То было нельзя, это было невозможно… Власть сильно расширяет возможности человека, но одновременно накладывает множество ограничений.
Каким бы ни было мое тогдашнее состояние, я понимала, какое доверие мне оказано. Любовь Вождя не просто любовь, но и доверие. Такие люди не могут допустить в свой «ближний круг» человека, недостойного их расположения. Слишком велика может быть цена подобной ошибки. Если Сталин проявил свои чувства ко мне, то это означало, что он мне всецело доверяет и, разумеется, злоупотребить этим великим доверием я не могла. Сознавала ответственность. Я очень ответственный человек. И никогда не обманывала чужого доверия, никогда никого не подводила.
К слову замечу, что от меня никогда не требовали никаких подписок о неразглашении тайн, да и в устной форме меня не предупреждали о необходимости хранить наши отношения с Вождем в тайне. Это было ясно и так. Зачем слова? Какие могут быть подписки?
Наши встречи были нерегулярными. Мы могли несколько раз встречаться через день, а затем не встречаться месяц или больше. Иначе и быть не могло, ведь оба мы были очень занятыми людьми, хотя моя занятость не шла ни в какое сравнение с Его занятостью. У меня были съемки, репетиции, концерты — дела важные, но относительно небольшого масштаба. Судьба страны не зависела от моих решений. Уровень ответственности был несопоставим.»
Очень тепло Любочка повествует про заботу Сталина о её здоровье: «Фильм «Ошибка инженера Кочина» вышла на экраны незадолго до Нового года. 1940-го. Как принято говорить, праздничное настроение уже распространилось повсюду, правда, елок, кажется, еще не наряжали. Но не в елках дело, это я так, к слову. В клубе работников искусств в Воротниковском переулке состоялась встреча создателей картины с зрителями. Картину принимали хорошо, пусть она и не достигла уровня «Цирка» или «Чапаева», но все равно это была хорошая картина. Как обычно во время подобных встреч рассказы о работе над картиной перемежались вопросами. Вопросов было много, в зале собрались ценители кино (в этом клубе других и не бывает), и от вечера я получила огромное удовольствие. В конце нам дарили букеты. Я уколола руку шипом (то был пышный букет роз, не иначе как плод долгих трудов какого-то селекционера) и пренебрегла простыми медицинскими правилами. Не только не обработала ранку йодом, но и не потрудилась сразу же вытащить застрявший в пальце кончик шипа. Попросту не обратила впопыхах на него внимания. Ойкнула, когда укололась, отдернула руку, промокнула платком выступившую капельку крови, вот и все. Дома посмотрела, вроде бы шип выпал сам собой, вот и успокоилась.
Утром моя легкомысленная небрежность обернулась болезнью. Поднялась температура, правая рука распухла (причем не только раненый палец, средний, но и вся кисть) и болела. Я проснулась в поту и не сразу поняла, что со мной случилось. Болею я редко, и если заболеваю, то обычно это случается ближе к вечеру, а тут вдруг утром почувствовала себя плохо.
Г.В. сразу понял, что дело неладно, и, не обращая внимания на мои заверения в том, что «сейчас я немного полежу и все пройдет», вызвал врача. Врач, увидев мою руку, сразу же стал настаивать на госпитализации. Наговорил столько ужасного, вплоть до ампутации, что просто невозможно было не согласиться. С тяжелым сердцем (Новый год на носу, столько планов, и рабочих, и личных) я поехала в больницу в сопровождении Г.В. и мамы, которая заявила, что не оставит меня ни на минуту в таком состоянии. Бедная мама, она слышала все страшные пророчества доктора… Впрочем, должна признать, что доктор вел себя абсолютно правильно. Не напугай он меня как следует, я бы не согласилась на госпитализацию, осталась бы дома, упустила бы время, и неизвестно еще, чем бы вся эта история закончилась. Ясно одно — ничем хорошим она бы не закончилась, я могла бы и в самом деле руку потерять.
Меня привезли в больницу, положили в палату, Г.В. увез маму домой, пообещав после вернуться. Здесь меня успокоили, сказав, что полечиться, конечно, придется, но об операции, тем более об ампутации, речи пока не идет. «Пока» я пропустила мимо ушей, потому что врачи всегда строят хорошие ПРОГНОЗЫ с оговорками, такое у них правило. Мне сделали несколько уколов и поставили капельницу. Один из уколов, наверное, был снотворным, поскольку я неожиданно для самой себя (после таких-то волнений, да на новом месте!) заснула. А может, сказались болезнь и усталость после всех этих волнений. Палата, в которую меня положили, была двухместной, но лежала я там одна, соседняя кровать пустовала.
Вдруг вокруг меня возникает переполох. Приходят врачи с медсестрами, целая группа и объявляют, что меня надо перевести в другую палату. Точнее перевезти, а не перевести, поскольку ходить мне не дали. Уложили на каталку и повезли в другую палату на этом же этаже. Только в дальнем конце коридора. Палата оказалась, большой, больше прежней, но однокоечной, с прихожей и, что самое главное, с черным телефоном на тумбочке. Наличие своего личного телефона меня весьма обрадовало. Огромное удобство. Можно позвонить домой, узнать как там дела и рассказать, что со мной все хорошо, можно звонить по делам. Впрочем, дела меня особенно не беспокоили, потому что Г.В. досконально знал весь мой рабочий график и уже, должно быть, принял меры к тому, чтобы отменить, перенести и т. п.
Новое место, новая порция уколов, и вдруг звонок. Здесь он был по-больничному тихим, но громкости и не требовалось, ведь телефон стоял не в коридоре, а под рукой.

— Любовь Петровна? — услышала я в трубке знакомый голос. — Здравствуйте! Как ваше самочувствие?

В голосе слышалась тревога, поэтому я набрала в грудь побольше воздуха и как можно бодрее ответила:

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович! Чувствую себя нормально, для больной, так совсем хорошо!

Я всегда обращалась к нему на «вы» и только по имени и отчеству. Так же, как и к Г.В. Для меня обращение по имени и отчеству — показатель отношения, уважения к человеку. Я не совсем понимаю, почему при близком знакомстве нужно непременно переходить на «ты» и называть друг друга по именам? Хуже всего, когда эти имена уменьшают до вульгарного: «Танька, Верка». Разве в этом выражение близости? Совсем нет. И как вообще можно обращаться к Вождю? Только по имени-отчеству! Или по фамилии с непременным добавлением слова «товарищ». Он наедине называл меня «Любой», иногда «Любовь Петровной», но на людях, в таких вот телефонных разговорах, никакой фамильярности не допускал.

— Как настроены врачи?

— По-боевому! — Я спохватилась, что слова мои могут быть истолкованы превратно и добавила: — Руку резать не собираются, Иосиф Виссарионович! Лечат уколами!

— Поскорее выздоравливайте, Любовь Петровна! — Голос Сталина немного смягчился, стал менее напряженным. — Мы попросим врачей сделать все возможное и даже немного более того.

— Они и так делают… — попыталась я выступить в защиту, но меня перебили.

— Ваше здоровье, Любовь Петровна, — строго сказал Он, — это не только ваше личное дело. Разрешите нам проявить заботу.

На этом разговор закончился. Больше Сталин мне в больницу не звонил. В следующий раз мы разговаривали, уже когда я вернулась домой. Выписалась я скоро, на третий день, сразу же после того, как спала опухоль и температура стала нормальной.
В феврале 1940 года я чувствовала себя не самым лучшим образом. Сказалось переутомление, кроме того, конец зимы — это самое нелюбимое мной время.
— На вас, Любовь Петровна, сегодня лица нет, — озабоченно сказал Сталин, вглядываясь в мое лицо, которому я изо всех сил старалась придать обычный вид и обычное выражение.
Плохо, выходит, старалась. Даже улыбка не помогла, видимо, выглядела не очень-то натурально. Да и можно ли скрыть что-либо от столь проницательного и наблюдательного человека! Он, должно быть, уже по звуку моих шагов догадывается о том, какое у меня сегодня настроение.

«Любовь Петровна», «вы»…

— Неужели я настолько плохо выгляжу, что меня хочется называть по отчеству? — пошутила я, стараясь сделать это как можно бодрее. — Пустяки. Немного устала, оттого и настроение под ноктюрн до минор…

— Под ноктюрн до минор? — заинтересовался Он. — Это как?

— Это из жизни таперов…

И вот я уже сижу в уютном кресле с рюмкой коньяка в руках и вспоминаю о том, как когда-то служила в таперах. Служила, а не работала, потому что тапер это тоже искусство, а искусству служат. Так же, как и Родине. В начале двадцатых концерты классической музыки не пользовались спросом, а вот в кинотеатры люди ходили охотно. Картины были немыми и требовали музыкального сопровождения.

— Это целая наука — музыкальное сопровождение картин, — рассказ увлек меня, и головная боль понемногу начала проходить (коньяк тоже помог, но к этому «лекарству» я старалась и стараюсь прибегать как можно реже, поскольку вреда от него может быть больше, чем пользы). — Есть даже учебник для таперов, в котором сказано, когда какая музыка должна исполняться. Разные сцены, разные жанры. Все оживленное — выяснение отношений, драка, бегство — требует быстрого темпа. Следует играть фокстрот или уанстеп. Романтические сцены требуют вальсов или мажорных ноктюрнов, буйство страстей сопровождается танго, а радостные события — полькой…

— Действительно, наука, — с улыбкой согласился Он. — Любое дело — наука.

— А все трагическое от разлуки до смерти, сопровождалось грустной музыкой. Поиграешь-поиграешь — и невольно начинаешь обозначать музыкой свое собственное настроение. Оттого и…

— Ноктюрнов до минор нам больше не надо! — строго, но по-доброму, сказал Он. — Нужны фокстроты и вальсы. Это не совет, товарищ Орлова! Это приказ!

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — воскликнула я и попыталась подняться для того, чтобы встать по стойке «смирно», но левая нога моя предательски подвернулась, и я села, нет, не села, а свалилась обратно в кресло.
Рюмку в руках удержала, но весь коньяк, что оставался в ней, выплеснулся на ковер. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. А что еще можно сделать в подобной комической ситуации? Только смеяться.
Я думала, что на этом все и закончится. Подумаешь — устала. Но на следующее утро мне позвонили из Центральной поликлиники и вежливо, но очень настойчиво пригласили на диспансеризацию. Я попыталась было отговориться, сославшись на занятость (не люблю ходить по врачам), но не удалось. Мой собеседник сказал, что у него есть распоряжение относительно моего обследования и это распоряжение мы обязаны выполнить. И хорошо, что мне не удалось отговориться, потому что польза от обследования была существенная. Если бы я запустила свои болячки, то потом бы сильно сожалела об этом.
Не было сказано ни слова о том, кто был инициатором моего обследования, но я поняла, что это сделал Сталин. Удивилась в очередной раз сталинской наблюдательности. Не имея медицинских знаний, он сумел разглядеть за моей усталостью начинающуюся болезнь, которую я сама еще не почувствовала, и сразу же принял меры.
Я все понимала и не волновалась, когда в наших встречах наступал «продолжительный антракт». Понимала, что меня не забыли, понимала, что дела мешают нашим встречам. Скучала, конечно, и радовалась, когда раздавался долгожданный звонок. Наши встречи обычно происходили поздно вечером. «Поздно вечером» — с моей точки зрения, другие люди называют это время «глубокой ночью». Было очень приятно слышать, когда Он говорил, что в моем обществе не просто отдыхает, а начинает чувствовать себя молодым.
Обаяние Сталина было обаянием вождя. Мудрый, величественный, великий и вместе с тем очень простой, искренний человек. Он очень сильно менялся, когда мы оставались наедине. Снова не могу подобрать подходящего слова. Не сбрасывал маску, нет, масок у него никаких не было, а просто менялся, становился другим, в то же время оставаясь самим собой… Не могу объяснить более точно, да и незачем, наверное, объяснять. Это мое сугубо личное впечатление, оно мое, и только мое, мое и ничье больше.

«Могу я узнать, почему у тебя нет детей? — спросил Сталин. — Ведь ты такая… женственная». Это «женственная» прозвучало для меня наивысшим комплиментом. «Или актерская карьера и дети несовместимы?»
Я не знала, что ответить. Слишком трудный вопрос. Слишком много всего. Дети? Хотела ли я когда-то иметь детей? До сих пор не могу определиться — хотела ли или нет. Наверное, все-таки нет. Если бы хотела, то родила. Я умею добиваться желаемого и если уж чего-то хочу, так непременно получаю.
Когда-то в детстве, играя в куклы, я мечтала о том, как у меня будет ребенок (светловолосая голубоглазая девочка), как я стану с ней играть и т. п. Обычные детские мечты, не более того. Все девочки, наверное, мечтают о том же, когда играют в куклы. Потом… Потом я подросла, и у меня появились другие мечты… Потом была революция… Потом было не до детей, потому что жилось трудно, а когда жизнь моя наладилась, то как-то получилось так, что детям в ней уже не было места.
Есть еще одна причина, она, должно быть, самая главная, и от нее уже исходит все остальное — страх. Я ужасная трусиха, боюсь плохо сыграть, боюсь не так сказать, боюсь, что меня задавит машина, много чего боюсь… Боюсь не только за себя, но и за близких.
Можно ли было заводить детей в подобной обстановке вечного беспокойства, непрестанной тревоги? Вряд ли. Я, во всяком случае, о детях тогда даже не задумывалась, несмотря на то что любила мужа и… Не сложилось, так тому и быть.
Следующая причина, не главная, но и не самая последняя, стала ясна мне много позже, можно сказать, что недавно. До этого я чувствовала, но не осознавала. Причина эта мое вечное стремление к независимости, самостоятельности. Рождение ребенка делает женщину зависимой. Еще один довод «против»…
Но тогда я не знала, что ответить, поэтому долго молчала, а когда поняла, что дальше молчать невозможно (у Него была такая привычка — в ожидании ответа удивленно приподнимать бровь), то сказала просто:

— Не сложилось, упустила время.

— Какие твои годы? — усмехнулся он, и по взгляду его я поняла, что он знает мою маленькую тайну. (Реальную дату рождения)

— Какие не есть, все мои! — не без вызова ответила я.

Больше мы с Ним никогда о детях не заговаривали. Впрочем, нет, однажды он сказал, что Светлана его чаще радует, нежели огорчает. Сказал вскользь, просто к слову пришлось.
— Василий твердо решил стать летчиком, — сказал Сталин без каких-либо предисловий и повторил: — Летчиком.
— Летчиком — это хорошо, — сказала я, не зная, что еще можно тут сказать, — за авиацией будущее.

— Дело не в будущем, дело в Василии, — ответил Сталин после недолгого молчания. — Не могу понять его. Почему авиация? Есть призвание или это нечто другое? Следование повальному увлечению? Не хотелось бы, чтобы впоследствии он разочаровался в своем выборе и впустую потерял несколько лет. Мне это знакомо, я окончил духовное училище, успел поучиться в семинарии, пока не нашел свой путь… Летчиком — это хорошо, но Василию недостает выдержки…

— Этот недостаток скоро пройдет, — сказала я. — Мне когда-то тоже недоставало выдержки. А теперь достает. Важно, чтобы человек сделал свой выбор самостоятельно, по своему желанию. Взять хотя бы меня. Мое желание стать актрисой было настолько велико, что никакой другой судьбы для себя я не представляла. Но со стороны могло казаться, что меня увлек внешний лоск актерской профессии. Допускаю, что какое-то время мои родители именно так и думали. Если Василий хочет стать летчиком, то он должен стать им. Хотя бы для того, чтобы понять правильность своего выбора.

Впоследствии, много позже, вспоминая этот разговор, я поняла то, что не поняла тогда. Сталин волновался за Василия. Авиация — дело опасное. Наверное, Сталину хотелось для сына чего-то более спокойного, более безопасного. Но даже мне Он не мог сказать об этом прямо. Это было бы нескромно. Получалось бы, что Василий чем-то отличается от других молодых людей. А для Сталина было очень важно, чтобы дети его воспитывались без каких-либо поблажек, росли неизбалованными. Он уделял этому вопросу очень большое внимание.
Я не была знакома с Василием. Видела его несколько раз на приемах и среди зрителей на концертах, но не разговаривала с ним. Его открытое улыбчивое лицо производило хорошее впечатление, и отзывы о нем были хорошими, как о добром, отзывчивом, совершенно незаносчивом человеке. Вот только выдержки ему действительно не хватало, даже в зрелые годы. Сталин не напрасно волновался. Он ничего не делал напрасно. Несдержанность в конечном итоге сломала жизнь Василию.»
В хрущёвское время Василий написал и передал в КНР книгу «От отца не отрекаюсь», где оставил правдивое непредвзятое свидетельство близкого человека о Сталине. После публикации книги в Китае Василий был убит.
Светлана отреклась от отцовских дел, стала подстилкой западных богатеев, написала пасквиль на отца и его дела, издав на црушные деньги большим тиражом. Закончила она свои дни вполне заслуженно в доме престарелых в Англии, покинутая и презираемая всеми.
Любочка повторила гражданский и человеческий подвиг Василия: ««Все на блюдечке» — это не мой девиз. Мой девиз: «Через тернии — к звездам!» Пускай не все сразу, пускай поначалу кругом одни тернии, зато трудности неимоверно закаляют характер, дают бесценный опыт. Пройдя огонь, воду и медные трубы, человек становится крепким, стальным. Испытав себя на прочность, я без страха смотрю в будущее. Я готова к любым поворотам судьбы, к любым испытаниям. Я знаю, что смогу, превозмогу и не сломаюсь. Я доказывала это не раз и докажу еще, если понадобится.»
Её книга несла в себе правду о Сталине, а такое в послесталинской России было однозначно смертельно.
И тем дороже для нас её правдивые строки о Вожде, прорвавшиеся через все тернии: «Сталин не был щедр на комплименты, но зато ценность его комплиментов была огромна.
Сталин подарил мне белый пуховый платок, красивый и теплый. Сказал, что я в нем похожа на Зимушку-Зиму. Я поинтересовалась, как она выглядит, тогда он подвел меня к окну и показал на мое отражение (зеркала там не было, Сталин вообще не любил зеркал, ему было достаточно маленького). Праздник удался, несмотря на то, что я так ужасно опростоволосилась с подарком. В душе моей словно пробудилось детство, всколыхнулись былые впечатления, и появилось ощущение настоящего праздника. Такое, как в детстве, когда праздник везде и во всем, когда даже самое обычное начинает казаться волшебным, необыкновенным.
Несколько раз Сталин читал мне стихи — поэму «Витязь в тигровой шкуре». Читал на русском и на грузинском. Прочтет отрывок на одном языке, затем повторит на
другом. Когда Сталин читал или пел на грузинском, лицо его приобретало особое выражение. Немного торжественное, немного печальное и немного отрешенное. Он никогда не говорил, что скучает по Грузии, по родным краям, но я это чувствовала. Вспоминал про Грузию Сталин часто. Мог посмотреть в окно и сказать: «А у нас в Гори уже вишни цветут» — или еще что-то подобное. Но о тоске по родным краям впрямую не говорил, и я понимаю почему. Родиной для Сталина был весь Советский Союз. Он, должно быть, считал себя не вправе отдавать предпочтение какой-то части нашей необъятной страны, пусть даже то были и родные места. Так строго Сталин относился к себе. Разве можно было знать Сталина и не восхищаться им?
Иногда Сталин пребывал не просто в хорошем, а в необыкновенно приподнятом настроении. К слову сказать, угнетенным, грустным я не видела его никогда. Он был настоящим мужчиной, а мужчинам не пристало распускаться.
В этом самом необыкновенно приподнятом настроении он любил петь. Не могу сказать, что пение его было оперным, но оно брало за душу своей искренностью. Он пел разные песни, русские и грузинские, знал их много, но мне больше нравились грузинские. Я любила, слушая пение, по голосу, по мелодии, по выражению лица догадываться о смысле песни. Он знал эту мою привычку и иногда подшучивал надо мной. Нарочно пел какую-нибудь веселую застольную песню на грустный лад и спрашивал:

— О чем я сейчас пел?

— О разлуке, — отвечала я, введенная в заблуждение грустной мелодией.

Грузинский язык очень «песенный», мелодичный. Наверное, поэтому грузины так любят петь.

— Какая разлука? — улыбался он. — Это песня о том, как весело пировать с друзьями. Послушай-ка другую…

И пел что-то бодрое, веселое.

— Это тоже, наверное, про пир с друзьями, — «угадывала» я.

— Нет. Девушка просит ласточку принести весть об ушедшем на войну брате.

Его очень забавляла эта игра. Он даже сделал из нее нечто вроде поговорки. Говоря о чем-то, суть чего оставалась неясной, вставлял: «Это все равно, что угадывать смысл песни, не зная языка».

Несколько грузинских слов и выражений я выучила. Могу поздороваться, поблагодарить. Могу даже объясниться в любви, только вот кому?
Я была счастлива, и воспоминания об этом счастье согревают меня до сих пор.
Как же ужасно говорить о счастье в прошедшем времени! Увы, время вспять не повернуть. А так иногда хочется… Только память может ненадолго вернуть нас в прошлое, может помочь пережить ушедшее заново. Закрываю глаза, начинаю вспоминать и так увлекаюсь, что не обращаю внимания на слезы. В последнее время я часто плачу, когда меня никто не видит. Стала весьма щедра на слезы.
Надвигалась война, ее предчувствие буквально витало в воздухе. Все знали, что война будет непременно, только не могли сказать, когда она начнется. Государственные дела требовали все большего и большего внимания. Сталин, всегда много работавший, стал работать практически без отдыха. Времени для встреч уже не оставалось. Это первая причина. Второй стала моя болезнь. Лечилась я долго. Работу не оставляла, не могла себе этого позволить, но ограничений болезнь наложила много. Третья причина, возможно, была для нас самой главной, важнее двух первых. В наших отношениях настал период, который я называю «периодом привычки». Снизилась острота былых впечатлений, чувства, если не поблекли, то в определенной мере утратили свою остроту. «Стало пресно», как выражается одна моя знакомая. И как-то само собой вышло так, что, ни о чем не сговариваясь и ничего не обсуждая, мы решили сделать перерыв, антракт. А потом уже ничего не возобновилось, потому что началась война. Так вот на антракте все и закончилось.»
Любочка во время гитлеровского нашествия была эвакуирована в Баку. Тоска глодала её любящее сердце. Неужели Он забыл меня? И решилась напомнить Сталину о тех счастливых днях, когда они были практически одной семьёй. В 1943 году вышел фильм «Одна семья». Он состоял из трёх новелл, посвящённых жизни военного Баку. В первой новелле Любочка в художественной форме очень нежно, но недвусмысленно показала ту самую игру с песнями на незнакомом, нерусском языке. Сталин ответил весьма категорично словами цензора: «Фильм недостаточно показывает борьбу Советского народа против немецко-фашистских захватчиков». Вот так. Первым делом – самолёты. Ну, а девушки – потом.
«Близкое знакомство с Вождем никогда не использовалось мной для достижения каких-то личных, корыстных целей. Я никогда ни о чем не просила Его, что бы там ни утверждали
злые языки. Это не в моих правилах, да и если бы я осмелилась, то скорее всего на том бы наше общение и закончилось. Сразу. Он не любил, когда к нему обращаются с
личными просьбами. Все это знали, но, тем не менее, обращались, писали письма. Его это сильно раздражало. Он неоднократно с досадой говорил о том, как легко люди путают
справедливость с личной выгодой.
Однажды, не помню точно даты и месяца, то ли в декабре 39-го, то ли в январе 40-го, помню только, что дело было зимой, помню холод, вьюгу, которые делали пребывание в тепле особенно уютным, так вот, однажды Сталин сказал мне:

— Что бы ни случилось, я навсегда останусь твоим другом. Хочу, чтобы ты это знала.

В словах Сталина я услышала предвестие грядущей разлуки. Мне стало грустно, «легла на душу печаль», как выражалась мама. Сталин почувствовал мое настроение и принялся рассказывать что-то веселое, а потом вдруг оборвал себя на полуслове и предложил посмотреть «Волгу-Волгу». На словах: «Эй, подруга, выходи-ка и на друга погляди-ка, чтобы шуткою веселой переброситься», по моим щекам вдруг потекли слезы. Я смахнула их и несколько раз глубоко вдохнула. Глубокие вдохи помогают успокоиться. Сталин сделал вид, что ничего не заметил. Закончив просмотр, мы переглянулись.

— Мы друзья, и ничто не сможет разрушить нашу дружбу, — повторил Сталин.

— Да, конечно, — поспешно согласилась я.

В тот вечер Сталин был особенно чуток, нежен и заботлив. Он окружил меня такой заботой, которую я видела только от мамы, да и то лишь в детстве. Печаль моя скоро улетучилась, я смеялась, шутила и благодарила судьбу за все хорошее, что выпало на мою долю.

Все рано или поздно заканчивается, но разве это повод для печали?

Вспомнилось из Тютчева:

В разлуке есть высокое значенье:

Как ни люби, хоть день один, хоть век,

Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье,

И рано ль, поздно ль пробужденье,

А должен наконец проснуться человек…»
Любочка очень тяжело переживала, но понимала, что Сталин иначе поступить не мог.
«Я подумала о том, что мы жертвуем нашей любовью. Чувства изменчивы, они вспыхивают, гаснут, превращаются в нечто другое, иногда в прямо противоположное. Все проходит, рано или поздно все проходит. У супругов на смену одним чувствам приходят другие, любовь может смениться взаимным уважением, расположением, приязнью, привычкой в конце концов, но это бывает у супругов. Романы, не приводящие к браку, редко когда длятся всю жизнь. Мы прекрасно понимали, что нам невозможно быть вместе. Но в мечтах я представляла, как мы живем где-то далеко, это мы, но в то же время не мы, не Вождь и Актриса. Представить же себя женой Сталина я не могла по целому ряду причин. Очень хотелось провести вместе с Ним несколько дней, недель (на месяцы я даже в мечтах не замахивалась). Хотелось морского берега, долгих прогулок, неспешных бесед. Но, к сожалению, все это было неосуществимо.
Иногда я мечтала о том (а почему бы и не помечтать?), как я и Он, будучи простыми, обычными людьми, живем далеко от Москвы, в небольшом уютном городке, похожем на Звенигород моего детства… Он чем-то руководит, заводом или фабрикой. Его невозможно представить в какой-то иной роли. Я служу в местном театре или, за неимением такового, преподаю в музыкальной школе или работаю библиотекарем. Мало ли хороших работ на свете. Вечером готовлю ужин и жду Его. По выходным пеку пирожки. Итак, маленький тихий городок… Когда мы гуляем по нему, следом за нами никто не ходит. Мы предоставлены самим себе. Можно посидеть вдвоем где-то в глубине тенистых аллей, наслаждаясь тихой беседой, можно прогуляться вдоль берега реки…
Пишу с тяжелым сердцем. «Слезы — на глазах, камень — на душе», — говорила в таких случаях мама. Слез действительно много, надо взять себя в руки, иначе дела не сделаю, только проплачу зря. Слезы всегда напрасны, потому что горю ими не помочь. Облегчения они тоже не приносят. С детства знаю, что во всех тяжелых ситуациях есть только один правильный выход. Надо стиснуть зубы и действовать, делать дело. Работа помогает побороть беду. Хотя бы тем, что отвлекает от тяжелых дум и внушает уверенность. Пока я жива, пока я могу что-то делать, моя жизнь продолжается. Стиснуть зубы и действовать. Так — и только так. Делать то, что можешь.
Я — человек настроения. Если настроение у меня хорошее, то я смотрю картины со своим участием не без гордости. Горжусь хорошо сделанной ролью, подмечаю (пусть то будет даже сотый просмотр) какие-то новые детали, на которые раньше не обращала внимания. В роль надо вживаться, тогда взгляды, жесты, интонация, движения, все будет к месту, будет естественно. Подмечаю и мысленно ставлю себе «отлично». В свой личный актерский дневник. Если же настроение у меня не очень хорошее, то я начинаю придираться к себе на каждом шагу, и тогда мой дневник быстро заполняется «неудами». И тут я не «дотянула», и там оплошала. Я очень критично отношусь к себе. Лесть вообще плоха, но по отношению к самой себе она просто губительна. Расслабляешься и перестаешь стараться.
Сталин, ввиду его великой занятости, очень редко посещал театры, но любил слушать мои рассказы о спектаклях. Эти рассказы превращались в спектакли, потому что, увлекаясь, я проигрывала в лицах особенно понравившиеся мне места. Сталин восхищался моей способностью к перевоплощению. Однажды сказал, что в Советском Союзе есть всего две актрисы, которых можно назвать «волшебницами», так хорошо они умеют превращаться в разных людей.

— Одна из них — Любовь Орлова, — сказал Сталин.

Я, разумеется, поинтересовалась, кто вторая. Сталин улыбнулся и ответил, что не хочет называть второе имя. Так для меня оно и осталось тайной. Могу только догадываться.
Его возраст проявлялся в опыте, в мудрости, и никогда не слышала я брюзжания или жалоб. Казалось, что время не властно над Сталиным, что Сталин существует вне времени, не могу передать словами, но именно такое ощущение складывалось у меня. Когда я слышала от Сталина «Я тогда был молод…», то хотела воскликнуть: «Почему «был»?!». Замечу к слову, что к себе, молодому, Сталин относился весьма критично. Упоминал про ошибки, которые совершал из-за недостатка опыта, про некоторую горячность, которая была свойственна Ему в те годы. С большой теплотой вспоминал Сталин о друзьях своей молодости, сожалел о том, что многих уже нет рядом. Хорошо помню рассказ Сталина о революционере Камо.
Все мы любим своих матерей, и Сталин не был исключением. О матери он неизменно вспоминал с теплотой и любовью. Говорил, что она всю жизнь служит для него примером стойкости. Сколько бы невзгод ни выпадало на ее долю, она их стойко переносила и никогда никому не жаловалась.

— Что толку жаловаться? — не раз повторял Сталин. — Чтобы пожалели? А дальше что?

В русской речи Сталина сохранялся грузинский акцент, и оттого «дальше» Он произносил как «далше», без мягкого знака.
Однажды Он показал мне, как надо танцевать лезгинку. Встал, раскинул руки и с неожиданной легкостью, словно было ему двадцать лет, сделал круг танца.

— Без кинжала на поясе не танцуется, — сказал Он, когда я закончила аплодировать. — И сапоги нужны другие…

Должна сказать, что танец, исполненный Сталиным без кинжала и в обычных сапогах, произвел на меня сильное впечатление. Как актриса, я в первую очередь оценила легкость и грациозность движений, мастерство танцора. Захотелось станцевать вместе с Ним по-настоящему, под музыку, в зале…
Узнав от Сталина о том, что в молодости он зачитывался произведениями грузинского писателя Александра Казбеги и даже взял себе кличку по имени одного из героев, я
заинтересовалась и захотела почитать что-нибудь. Если хочешь лучше понять человека, то надо прочесть те книги, которые ему нравятся. Прочла и будто бы съездила в
Грузию, не в ту, что сейчас, а в старую, дореволюционную. Совсем другая жизнь, не похожая на нашу. Другие обычаи, другие правила. Удивилась тому, что абреки могли
скрываться от полиции годами.

— Горы и народная поддержка помогали, — объяснил мне Сталин. — Спрятаться в горах легко, а если еще и люди тебя поддерживают, то можно всю жизнь так прожить. Когда-то,
в молодости, я восхищался абреками, а когда поумнел, то начал их жалеть.

— Да, тяжело им приходилось, — согласилась я.

— Не в этом дело, — возразил Сталин. — Трудности идут на пользу, потому что они закаляют характер. Жалел я их, потому что они понапрасну потратили свои жизни. Убьют
исправника, купца ограбят — разве это борьба? Разменяли жизнь на копейки.

Я запомнила эти слова на всю жизнь. Как и многое другое из того, что было сказано Сталиным. С тех пор я часто присматриваюсь к себе, к тому, как я живу и что делаю. Уж
не размениваю ли я свою жизнь на копейки?»
Любочке было тоскливо и больно, что Сталин отверг картину «Одна семья». Ведь в фильме с такой искренней пронзительностью выведен образ матери, полностью по рассказам о ней Вождя. Но Любочка оказалась выше мелочных обид и всю свою энергию и жар сердца отдала фронтовым концертам, встречам с бойцами Красной Армии, которую непреклонно и уверенно вёл к победе её главный в жизни мужчина: «Меня всегда поражала великая мощь, заключавшаяся в этом невысоком, простом на первый взгляд человеке. На первый взгляд! Только на первый! Но держался Сталин очень просто, без какой-то рисовки. Так, наверное, ведут себя все люди, обладающие внутренней мощью. Однажды мне довелось видеть Керенского. Это был представительный, осанистый мужчина, с правильной речью, правильно поставленным голосом, правильными жестами. Но в нем не чувствовалось никакой силы. Он не мог повести за собой, он не внушал почтения, он был никем. Точнее, не никем, а обычным, ничем не примечательным человеком, волею судьбы вознесенным наверх. Ненадолго вознесенным, надолго такие люди наверху не задерживаются.
Я замечала, с какой любовью, с каким уважением, смотрело на Сталина его окружение — охрана, водители, горничные. Их взгляды были преисполнены любовью. Чувствовалось, что все эти люди безмерно благодарны судьбе за то, что она свела их с Вождем.
Сталин всегда был вежлив с людьми. Со всеми без исключения, от ближайших соратников, маршалов, наркомов до горничных и водителей. Резок (но не груб, не стоит путать резкость с грубостью!) Сталин становился только с теми, кто не оправдывал его доверия или докучал ему просьбами личного характера. Сталин сам был скромен и ценил скромность в других.
Часто бывая за границей, я сравниваю те свои впечатления от Сталинского окружения с впечатлениями, которые получаю за рубежом. Мне довелось бывать во многих странах, встречаться со многими людьми, в том числе и с влиятельными политиками, посещать приемы, банкеты. Но нигде я не видела, чтобы на кого-то, будь то крупный руководитель, известный политик или какая-то знаменитость, окружающие смотрели теми же сияющими взглядами, как на Сталина. Говоря «сияющими», я нисколько не преувеличиваю, так оно и было. Как еще можно было смотреть на Сталина?
Я чувствовала себя полностью свободной, Он не довлел надо мной, не подавлял меня.
Огромное уважение к Нему не сковывало, а окрыляло, вдохновляло, побуждало открыться перед ним полностью, побуждало отдать Ему все, что я только могла отдать. Но при том, что я была готова принадлежать ему всецело, понимая и чувствуя это, Он никогда не ограничивал мою свободу, не навязывал мне никаких решений, ничего от меня не требовал, ничем меня не стеснял. Рядом с ним мне было хорошо, радостно. Рядом далеко не с каждым из мужчин женщина может чувствовать себя таким образом.
«Хорошо» может быть разным. Это понятие имеет множество оттенков. Я воспринимаю чувства и настроения в цвете. Это мой маленький секрет, из которого я, собственно, никогда секрета не делала и не делаю. Очень сильно помогает в работе над образами. Стоит только «разложить» образ по цветам, как сразу же почувствуешь его весь, объемно, детально. С Г.В. мне хорошо, но это хорошее спокойных тонов, ближе к розовому. Мы друзья и партнеры. А вот с Ним мне тоже было хорошо, но это уже было буйство красок. Багряный с золотым, и все переливается, пульсирует, живет. Невероятное по остроте ощущений чувство — быть рядом с великим человеком. Непередаваемое, неописуемое. Дело не в том, что ты постоянно ощущаешь его величие. И не в том, что на фоне его проблем твои собственные кажутся такими крошечными, прямо ничтожными. И не в том, что вам очень редко удается побыть наедине, а в том, что, взявшись за руки, прогуляться по ночным бульварам нельзя даже и мечтать.
Со всем пристрастием, на которое я только способна, я спрашиваю себя: была ли между нами любовь? Или то было что-то другое? Приязнь? Взаимный интерес? Многое может быть между мужчиной и женщиной.
Сама спрашиваю и сама же отвечаю: была любовь. Она и сейчас живет в дальнем уголке моего сердца. А еще были восхищение и уважение. Г.В. я тоже восхищаюсь и уважаю его безмерно, но то было совершенно иное чувство. Ничего подобного я больше никогда не испытывала и вряд ли уже испытаю.
Любовь — это чудо, настоящее чудо. Как верно сказал поэт: «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса». О любви столько сказано, столько написано, столько спето, что мне нечего добавить. Мама в детстве говорила мне: «Тебя назвали Любовью, и любовь будет сопутствовать тебе всю жизнь».
Ревность была несвойственна Сталину совершенно. Когда я говорю о ревности, то не имею в виду какие-то дикие сцены, несправедливые обвинения, буйство страстей, иначе говоря, то, что Немирович-Данченко называл «отелловщиной». Нет, я имею в виду гораздо более сдержанные чувства, свойственные, наверное, каждому из нас. Ты любишь и не хочешь делить любимого человека ни с кем. Больно даже подумать об этом. Внезапные изменения планов, какие-то необъясненные отлучки, все непонятное волнует тебя, настораживает, заставляет задуматься. Ревность — это беспокойство, которое все равно проглянет, как ты его ни скрывай. Ревность проявляется во взглядах, в жестах, в голосе.
Сталин не был ревнив. Сталин не был ревнив совершенно. Ни разу за все время нашего с Ним общения ревность никак не проявилась с его стороны. Ничем. А уж я-то, в силу моего жизненного опыта и моей наблюдательности, склонна надеяться, что умею чувствовать и подмечать. Вначале это меня удивляло. Грузин, южный темперамент, как же так? Потом я решила, что все чувства и переживания подобного рода Он тратит на государственные дела и на личное уже ничего не остается. Нечто вроде опустошенности, если так можно выразиться. И лишь спустя некоторое время я окончательно разобралась и поняла, что отсутствие ревности, полное отсутствие ревности, это качество по-настоящему сильной Личности. Уверенной в себе, знающей истинную цену всему, очень хорошо разбирающейся в людях и потому избавленной от сомнений. Что такое ревность, как не сомнение? Если очень хорошо разбираться в людях, то незачем в них сомневаться. Знаешь, что этому человеку можно верить, а тому нельзя. Мне Он верил. Случалось так, что я не могла приехать, и Он удовлетворялся моими объяснениями, сколь лаконичны бы они ни были. Никогда не задавал лишних вопросов. Лишних вопросов Он вообще не задавал. А вот задать неожиданный, обескураживающий вопрос мог. Было такое.
Узнать, вникнуть, понять, сравнить, разложить все по полочкам и запомнить на всю жизнь — вот таков был Сталинский метод познания. Основательный, капитальный. При всем
том знания Сталина были не мертвыми, а живыми. Поясню то, что имею в виду. Некоторые люди, изучив что-то, на всю жизнь остаются при одном и том же мнении, смотрят на вещи с одной точки зрения. Подобный подход неверен, потому что все меняется, развивается, переходит из одной формы в другую. Знания Сталина постоянно развивались, дополнялись, совершенствовались.
За то время, пока мы встречались, я никогда не чувствовала за собой слежки. За мной в самом деле никто не следил, во всяком случае, я этого не чувствовала. Я не заявляю, что настолько опытна, что могу обнаружить за собой искусную слежку (в этом деле, к счастью, у меня никакого опыта нет), но почувствовать, что за мной следят, я бы могла. Вне всякого сомнения. Будь я глупа, я бы, наверное, обиделась и решила, что Он меня не любит. Ревновала ли я Его к работе? Никогда. Я все понимала. Я же не дура.
Пытаюсь рассказать о Сталине, как умею, и понимаю, что не могу передать даже десятой доли того, чему была свидетелем. Не хватает слов, умения, таланта, всего не
хватает. Полноценный, исчерпывающий рассказ о таком великом человеке, как Сталин, под силу только великому писателю, такому, наверное, как Лев Толстой. Не знаю, кто бы
из наших современников мог бы справиться с подобной задачей. Знаю одно, что я справляюсь с ней не очень хорошо. Но что поделать? Я очень стараюсь. Пока пишу, мне
кажется, что я смогла найти нужные слова, смогла передать все, что хотела передать. А стоит только перечитать написанное, как понимаю, сколько всего я упустила,
сколько всего не смогла выразить… Вот написала про многозначительное молчание. Но это же не передать словами. Это надо было слышать, как молчит Сталин, когда он чем-то
недоволен. Воздух становился тяжелым, свинцовым, давил на плечи. Пусть Сталин сердился не на меня (на меня Он, кажется, никогда не сердился всерьез), а на кого-то
другого, я все равно ощущала некую подспудную вину. Это не передать, это надо было видеть, чувствовать.»
Отгрохотали залпы великой войны. Поверженные знамёна третьего рейха были брошены к ногам Вождя, застилая шёлковым мусором ступени мавзолея. Но Любочка ещё два долгих года не могла позволить своей душе оттаять. И только в 1947 году она сделала лучший свой фильм «Весна»: «Я так долго не могла привыкнуть к тому, что война закончилась. Парадокс — так ждала конца войны и так долго не могла привыкнуть, перестроиться на мирный лад. «Заморозила война мою душу» — не помню, кому принадлежит это выражение, услышанное мной по радио, но оно очень точно передает то, что я тогда испытывала. Долго, очень долго оттаивала моя душа.
В какой-то мере это была фантастика для всей съемочной группы — нет войны, красивая уютная Прага, прекрасная, оборудованная всем необходимым киностудия «Баррандов»
Неожиданно оказалось, что директора института играть легче. Образ Никитиной мне удался сразу, Г.В. сказал, что я «вошла в него, не сняв перчаток». А вот с Верой пришлось помучиться. Поначалу она выходила какой-то серой, неинтересной, но потом я нашла кое-какие зацепки, изменила трактовку роли, и все пошло как по маслу.».
Фильм «Весна» - гимн новой Советской России – СССР, победившей чёрную тьму гитлеровского фашизма, вскормленного американскими сионистскими кругами, вышел в свет в канун дня победы князя Святослава над хазарским иудейским каганатом. 2 июля 1947 года. Посмотрим на экран.
Русские люди идут по русской столице в своё солнечное ядерно-космическое будущее. Сталинская архитектурная Византия обрамляет этот мощный всесокрушающий ход русского народа. Но это не тяжёлая железная поступь бездушных машин. Это идёт солнечная, радостная, долгожданная РУССКАЯ ВЕСНА. Её прекрасное лицо сияло сквозь дымы двух мировых войн, и вот, наконец, явилось миру во всём своём великолепии. А какими жалкими выглядят в этом фильме представители «богоизбранных»! Их место точно и недвусмысленно определено персонажами Раневской и Плятта. Вспомним и про Биробиджан, особенно то, где он находится…
«Мы встречались несколько раз после войны, разговаривали, но это были не личные, а «протокольные» встречи, а разговоры получались короткими, деловыми. Честно признаться, я уже ничего не ожидала, поскольку знала, что продолжения не будет. Но любовь осталась, она и по сей день живет внутри вместе с благодарностью и восхищением. Живет и будет жить до тех пор, пока жива я.»
Сбылось пророчество русских старцев. Россия стала преобладать в мире в середине ХХ столетия. Сталин создал ядерный меч державы и заставил ядерную энергию крутить электрогенераторы. Он вел войну против всех сильных мира сего, завершившуюся очевидной, безусловной и абсолютной Победой: все враги Вождя были повержены под нози его - нашел свою смерть бежавший на край земли Троцкий, взвилось красное знамя над рейхстагом, рухнула британская империя, с позором ушли с Севера Кореи американские дивизии. Сталин не знал, что такое поражение, таинственным образом воплощая в себе черты всех великих русских государей прошлых времен - от Ивана Грозного до Петра Великого. Они были его учителями, его идеальными героями, которых он и превзошел далеко и безмерно, сделав все, о чем они только могли помыслить. Он успел за тридцать лет реализовать почти все исторические возможности России, когда-либо возникавшие за ее тысячелетнюю историю, придал своей Империи планетарный, космический масштаб, обозначил ее границы по линиям едва видимых с земли созвездий, удаленных от нас на десятки тысяч световых лет.
Любочка это очень хорошо поняла: «Однажды мы разговорились на очень интересную тему. О том, насколько могут отдельные люди оказывать влияние на исторические события. Говорили о Чингисхане, Иване Грозном, Петре Первом, Наполеоне… Я сказала, что многое из того, что происходит сейчас в Советском Союзе, происходит благодаря Ему, Сталину. Он покачал головой, улыбнулся и поправил меня:

— Благодаря Марксу, Энгельсу и Ленину. Я только стараюсь, как могу, продолжать начатое ими.

За ужином я вдруг заметила, что Сталин выглядит очень уставшим. То было очень трудное время. Недавно убили Кирова, убили дерзко, в Смольном! Оживились враги, до сих пор искусно скрывавшие свою сущность. Складывалось такое впечатление, что капиталистический мир пошел ва-банк, желая расправиться с ненавистным ему Советским государством. Открытую войну нам тогда объявить не решались, действовали изнутри, исподтишка, но действия эти были массовыми. Как выражаются военные, атака велась на всех фронтах. Каждый день приносил известие о разоблачении той или иной вражеской организации. Повторю — время было очень трудным, сравнимым, наверное, лишь с военным временем. Впрочем, нет — с военным временем никакое другое время сравнивать нельзя.

— Много работы? — сочувственно спросила я.

— Работы всегда много, — коротко и просто ответил Сталин.

На меня вдруг нашло нечто вроде озарения. Я всегда понимала, с каким великим человеком свела меня судьба, но только сейчас осознала это в полной мере. Дыхание
перехватило. На глаза выступили слезы. Сердце застучало в груди требовательно, побуждая к действиям. Глоток воды помог мне если не справиться с волнением, то хотя бы немного обуздать его. В порыве обуявшего меня вдохновения я встала в позу декламатора и прочла Сталину из своего любимого Тютчева:

Вам выпало призванье роковое,

Но тот, кто призвал вас, и соблюдет.

Все лучшее в России, все живое

Глядит на вас, и верит вам, и ждет…

Спохватилась сразу же, как только закончила декламацию. Ведь это стихотворение Тютчев посвятил князю Горчакову, последнему канцлеру Российской империи, видному
государственному деятелю, принесшему большую пользу своему отечеству, но все же князю, аристократу, реакционеру. Да и сам факт сравнения мог бы показаться обидным.
Несмотря на то, что я и не думала сравнивать (как я могла сравнивать?). Я просто отыскала в памяти строки, созвучные моему настроению, моему восторгу, и прочла их.

Сталину мой поступок понравился. Он улыбнулся, негромко поаплодировал и сказал:

— Читать хорошие стихи — удовольствие. Слушать хорошие стихи в таком исполнении — двойное удовольствие.

— А хорошо читать хорошие стихи хорошему человеку — тройное удовольствие! — ответила я.

Хорошие слова вовремя пришли на ум. До сих пор с удовольствием вспоминаю эту свою фразу. Редко что из сказанного экспромтом можно вспомнить с удовольствием.
О делах Сталин думал всегда. Полного отдыха не знал. Бывало, во время нашего разговора брал карандаш и бумагу и быстро записывал пришедшую в этот момент мысль. Чувствовалось, что ум Сталина всегда был чем-то занят. Он мог одновременно обсуждать одно и думать о другом. Необычный, великий человек.
Мужчинам свойственно рисоваться перед женщинами, особенно перед любимыми. Свойственно производить впечатление, показывать себя с лучшей стороны и т. п. Сталин не рисовался передо мной, напротив, отметал в сторону мои комплименты и неизменно подчеркивал, что сам он не совершил ничего, заслуживающего восхищения. Однажды зашел разговор о Гражданской войне, конкретно — об обороне Царицына. Я вспомнила, как мы тогда следили за новостями с фронтов, как переживали. Царицын переходил из рук в руки, обстановка была сложной.

— Трудно было, — сказал Сталин. — Порой казалось, что внутренних врагов было больше, чем внешних. Если бы не Клим и другие товарищи, то я бы, наверное, не справился.

Если бы не Клим и другие товарищи… Но я-то прекрасно знаю, и все знают, какова была роль Сталина в той войне и в обороне Царицына. Недаром же этот город назвали Сталинградом. Однако Сталин подчеркнул, что без помощи товарищей ничего не было бы сделано.
— Петр Первый был абсолютно прав, когда решил прорубить окно в Европу, — сказал мне Сталин, когда началась война с Финляндией. — Только место он выбрал не очень верно. Но теперь уже ничего нельзя сделать. Петербург стал городом революции, городом Ленина, и для его защиты мы сделаем не только все возможное, но и невозможное сделаем. Обязаны сделать .

— А где надо было рубить окно? — спросила я.

Никогда не задумывалась над этим вопросом.

— Дверь надо было рубить, — ответил Сталин. — В Литве. Но Петру хотелось сделать невозможное, построить город там, где его невозможно было построить…

Разговор перешел на Петра Первого, которого Сталин считал «единственным дельным» представителем династии Романовых.
Беседуя со мной, Сталин не раз упоминал о том, что о каждом человеке следует судить по его делам.
Николая Второго Сталин откровенно презирал. Однажды с иронией сказал, что Николай Второй внес огромный вклад в дело борьбы с самодержавием.

— Без его «помощи» такую махину, как Российская империя, не удалось бы своротить столь быстро, — сказал Сталин. — Редкий исторический пример, когда правитель, сам того не сознавая, делал все возможное для скорейшего окончания своего правления.
— Любое руководство — дело коллективное, — не раз повторял Сталин. — Все заслуги и свершения не единоличны, они принадлежат коллективу, а не одному человеку. Единоличными бывают только промахи и ошибки.
Четкость формулировок всегда была Сталинским коньком. Благодаря этой четкости речи и труды Сталина понятны всем, благодаря ей слова Сталина находили путь к любому сердцу.
О прошлом Сталин говорил гораздо меньше, несравнимо меньше, нежели о будущем. Он смотрел вперед, как и положено Вождю.
Мы говорили о многом, в том числе как-то раз зашла речь о смерти. Сталин сказал, что не хотел бы для себя «скучной», как он выразился, смерти в постели. Мне все равно, в постели или не в постели, лишь бы смерть пришла ко мне быстро, без мучений.
Сталин умирал долго. Когда по радио объявили о Его болезни, сердце мое сжалось от ужасного предчувствия. Я почему-то сразу поняла, что это конец, и в то же время надеялась, что все обойдется, что Сталин поправится, ведь Его лечили лучшие врачи Советского Союза. Увы, не обошлось…
Редкие поздравления с праздником 8-е Марта в том году удивляли меня. О каком празднике может идти речь, если вся страна в трауре? Лишь позже я сообразила, что некоторые из поздравивших отправили мне открытки заранее, еще до того, как по миру пронеслась черная весть.
Я простилась со Сталиным в Колонном зале. Мне показалось, что Он совершенно не изменился с момента нашей последней встречи. Казалось, что Он спит в окружении соратников, знамен, цветов, убаюканный величественной траурной музыкой…
Я остро чувствую запахи, но розы в тот день не пахли. Совсем.»
«А вы все – старшие офицеры, старшие офицеры, все домой пришли, а КОМАНДИРА УБИЛИ…»,- вырвалось у героини Булгаковских «Дней Турбиных» Елены, когда она узнала о смерти своего старшего брата – Алексея. Мне видится, что Михаил Афанасьевич сотворил образ Елены Турбиной с Любочки. Эта та самая «женщина на ять» - высший комплимент высказанный Булгаковым.
Советский скульптор Елена Янсон увековечила Любочку в бронзе. И сейчас, в Москве, в ЦПКиО можно увидеть обнажённую девушку, с телом греческой богини, грациозно балансирующую на узенькой кромке излома эпох. Милые Любочкины черты узнаются без труда. Скульптура отлита в 1936 году. Вероятно, в те времена среди творческой интеллигенции кое-какая информация бродила…
В 1962 году, сразу же после выноса тела Сталина из Мавзолея, Любочка решила написать о своих отношениях с Вождем, которого птенцы гнезда хрущёва всячески пытались очернить. Ей хотелось восстановить справедливость.
Любочка понимала, что в тот период ее мемуары не могли быть опубликованы. Она писала не для современников, а для потомков, для грядущих поколений. Писала с надеждой на торжество справедливости и верой в то, что История в конечном итоге воздаст всем по заслугам.

Кто может узнать Вождя лучше, чем любящая женщина?

Кто может рассказать о Вожде правдивее, чем любящая женщина?

Кому же еще рассказывать о Вожде, как не любимой женщине?

Воспоминаниям Любови Петровны Орловой была уготована непростая судьба. Хорошо понимая, что в тогдашнем брежневском СССР они не могли быть напечатаны, Любовь Петровна решилась на смелый и нестандартный шаг. Летом 1974 года, великая актриса передала свои записки одному из сотрудников посольства Китайской Народной Республики для публикации в КНР.
«Долго думала о том, кому отдать на хранение мои тетради. Сложный вопрос. Не колеблясь ни секунды, оставила бы их сестре, если бы та была жива. Кроме сестры, больше никому из близких я не могу доверить тетради. И Г.В. в том числе, хотя на его понимание я могла рассчитывать в любой ситуации. И до сих пор могу рассчитывать. Помимо всего прочего, мне хотелось бы, чтобы хранителем моих воспоминаний стал человек, который много моложе меня. Мне не хочется, чтобы они были бы опубликованы при моей жизни. Пусть это случится потом, в далеком (смею надеяться) будущем, когда я стану частицей истории. Не хочу слушать сплетни, которые непременно будут вызваны моей откровенностью. Не хочу ничего добавлять, не собираюсь ничего объяснять и уж тем более не собираюсь выслушивать обвинения и оправдываться. Также я очень надеюсь на то, что со временем отношение к Сталину изменится, и потомки в полной мере смогут оценить Его величие. Уверена, что так и будет, ведь справедливость непременно должна восторжествовать. История воздаст каждому по его заслугам.»
Воспоминания Любови Петровны под названием «Светлый путь» были выпущены в 1975 году издательством Пекинского университета. Книга предназначалась для научных работников (историков, советологов) и имела гриф секретности, исключавший свободный доступ к ней. Тираж по китайским меркам был не просто крошечным, а микроскопическим — тысяча двести экземпляров.
«Что я могу? Я бы поставила Ему памятник, только кто же мне даст это сделать? Подлые, подлые люди! Тысячу раз написать это слово, все равно будет мало для выражения их подлости. Всех ругательств мира недостаточно для того, чтобы выразить мое мнение о них, негодяях, предавших своего Вождя! Кем бы они были без Него. Когда Сталин был жив, не знали, как подольститься, пресмыкались перед Ним, раболепствовали. А сейчас — торжествуют! Пытаются одолеть покойника после смерти. Подло и мерзко! Начали с осуждения, которому ханжески придали вид «секретного». Закрытый доклад! Это же смешно! Или нарочно так сделано, ведь все секреты распространяются у нас молниеносно. Опорочили, убрали памятники, постарались стереть Имя отовсюду, где только возможно. Но этого им оказалось мало. Они боятся Его даже мертвого, иначе бы не вынесли из Мавзолея. Тайком! Яко тать в нощи. Кем пытаются выставить Сталина некоторые «современники»? (Намеренно беру это слово в кавычки, чтобы подчеркнуть свое отношение к ним.) Откуда-то взялся образ, в котором собраны едва ли не все людские пороки. Придумано выражение «культ личности». Появилось множество клеветников… Обнаглевшая бездарь.
Я чувствую, что должна что-то сделать. Пусть мои воспоминания станут моим личным памятником Ему. Моим личным памятником Человеку, которому я обязана столь многим. Моим личным памятником преданному Вождю.
Справедливость торжествует всегда. К сожалению, мы не всегда успеваем дождаться ее торжества. Но поздно не означает никогда.
Никогда не вела дневника, так теперь вот придется писать мемуары, чтобы отдать долг памяти Человека, которого сейчас всячески стараются забыть. Наивные люди! Это их забудут на второй день после отставки или смерти, как забыли Молотова, Маленкова, Кагановича, Булганина и прочих. А Сталина помнят, и будут помнить всегда.»
После передачи рукописи в КНР, судьба её автора была решена почти мгновенно. Любочка погибла в начале 1975 года под ножами врачей-убийц, приговорённая узким кругом ограниченных «людей». Ей никогда не будет больше 39 лет. Ни на один день.
СССР в 1975 году находился в весьма устойчивом, стабильном положении. 30 апреля состоялась наша полная победа над американцами во Вьетнаме. Будущее рисовалось в светлых тонах: «Сердце мое, несмотря на возраст, растущий с каждым годом, открыто новому. Я живу, жадно впитывая впечатления, я живу в радостном ожидании перемен, я приветствую все новое, прогрессивное. Нельзя застревать в прошлом, нельзя отрываться от реальности.» Знала бы Любочка, КАКОЕ нам предстояло будущее, какую реальность подготовили нам птенцы гнезда хрщёва – американский резидент Андропов и его выкормыш - меченый дьяволом мерзавец ставропольский, передавший эстафету разрушения трёхпалому пахану.
После ухода Любочки в их доме во Внуково вновь появился незадачливый сынок Александрова, начавший наводить свои порядки: пьянки-гулянки, за что ранее его оттуда попросили. Любочка это возвращение не потерпела, и выродок Дуглас-Василий 52-х лет от роду остался лежать остывающим на холодной внуковской дачной дорожке. Александров, впавший в старческое слабоумие, женился на вдове своего сыночка: бывшей шустрой манекенщице - домработнице. Та, люто ненавидела Любочку и начала выбрасывать её альбомы на помойку, обряжаясь в меха и бриллианты ушедшей хозяйки. На большее её, понятное дело, не хватило. Когда Александрова увезли в больницу, фифа ни разу его не навестила. Тешилась – нежилась в Любочкиных покоях она, правда, не долго. Дом и богатейший архив достались сыночку Дугласа – Гришеньке. Полному моральному уроду, ни дня не работавшему. Жил этот дебил в Париже. Промотал он всё. Купил дом и архив некий субъект юридической национальности, представители которой озолотились на русском погроме – горбостройке.
Адвокат возвёл вокруг участка стену, высотой в 3-х этажный дом. Бастилия отдыхает.
Теперь там мертвячина с логотипом Мосфильма.
Умирая, Любочка воплотилась в красавец лайнер - двухпалубное круизное судно проекта 1454 (класса Мария Ермолова). Судно под заводским номером 413 было построено на югославской верфи Titovo Brodogradiliste в хорватской Кральевице, и передано советскому заказчику в 1976 году. Стометровый лайнер с двумя дизельными двигателями работал в Дальневосточном морском пароходстве в основном на внутренних линиях Приморье-Камчатка-Курилы, выполняя обычные пассажирские рейсы.
Но у судьбы судна с таким именем просто не могло не быть необычных страниц.
В 1979 г. теплоход «Любовь Орлова» был отправлен с грузом помощи в Кампучию, ныне Камбоджа. После разгрома красных кхмеров во главе с местным Троцким - Пол Потом, страна лежала в руинах, население уменьшилось почти в два раза, кампучийцы отчаянно нуждались во всём - медикаменты, продукты питания, одежда. В городе Кампонгсаом, где судно стояло на рейде из 65 тысяч жителей осталось 790 человек. В свободное от основной работы время, по собственному почину, моряки лайнера возводили детский дом, а потом взяли над ним шефство и отдали в него всё что могли - полотенца, занавески, клеёнки, постельное бельё, посуду, свою собственную одежду, оставляя только то, в чём можно было дойти до дома. Были даже казусы, когда команда находкинских докеров перед отходом на родину вернулась из детского дома в одних плавках, оставив там всё что было на них и тут объявили, что теплоход задерживается ещё на месяц, пришлось уже для них скрести по сусекам одежду.
По возвращении планировалось, что место лайнера займёт другое судно, но кампучийцы попросили прислать «Любовь Орлову», встречали их как самых дорогих гостей, на причал пришёл практически весь город, для них устроили настоящий праздник.
Теплоход и его экипаж стали символом братской помощи для кампучийцев, а по большому счёту символом жизни, моряков наградили кампучийскими медалями, на родине советскими орденами и медалями, а сам теплоход получил орден Дружбы народов, единственное пассажирское судно, заслужившее такую награду.
Подшефный детский дом в Кампонгсаоме назвали в честь моряков детдом имени теплохода «Любовь Орлова», а в 1980 г. вышел документальный фильм «Максимка из Кампучии», о детдомовском кампучийском мальчике и жизни моряков в кампучийском порту. А у экипажа было особое отношение к самой Любочке, что не удивительно, они представляли страну с её именем на борту. Моряки организовали музей памяти замечательной актрисы, собирали что могли, публикации, фильмы с её участием, в музыкальном салоне висел её портрет, Мосфильм подарил фотомонтаж её ролей, Григорий Александров присылал приветственные радиограммы.
В поганом 1999 году лайнер «Любовь Орлова» разделил участь всего дальневосточного пассажирского флота, его продали.
Американская компания, выкупившая судно, провела ремонтные работы в соответствии со своими требованиями, повысив комфортабельность кают, и теплоход стал круизным лайнером, теперь он совершал туры к берегам Антарктиды.
Редкий случай, но лайнеру оставили прежнее название «Lyubov Orlova».
В 2001 круизный лайнер «Любовь Орлова» отправился в траурный рейс. На борту находились родственники пассажиров упавшего в море Ту-154, сбитого украинской ракетой.
В феврале 2012 года судно было продано с молотка за 275 тысяч долларов торговцу металлоломом из Торонто Хусейну Хамауни. Он намеревался отбуксировать «Любовь Орлову» в Доминиканскую Республику и разрезать на металлолом. Для этого был нанят американский буксир «Шарлин Хант».
23 января 2013 года лайнер, наконец, смог покинуть гавань Сент-Джонса. Но Любочка проявила свой неукротимый характер и под нож не пошла. Уже на следующий день трос оборвался. Все попытки команды буксира поймать беглянку не увенчались успехом. Через несколько дней — 27 января — Береговая охрана Канады из-за волнений на море приказала капитану буксира бросить лайнер и вернуться в Сент-Джонс.
Ещё через два дня пришло сообщение от канадской нефтяной компании Husky Energy: сотрудники компании, работавшие на плавучей нефтяной платформе SeaRose FPSO, заметили в море дрейфующее судно, которое никак не реагировало на радиосигналы, призывающие покинуть район нефтедобычи. В конце - концов нефтяники решили было лично отправиться на «Любовь Орлову» и посмотреть, что там случилось, но тут корабль каким-то образом сменил курс и прошёл прочь от нефтяной платформы.
С тех пор «Любовь Орлову» считали затонувшей, пока в феврале 2013 года Национальное агентство геопространственной разведки США не обнаружило дрейфующее судно со спутника в 700 км от побережья Ирландии.
Береговая служба Ирландии уже подготовила операцию по высадке на новом Летучем голландце, но «Любовь Орлова» вновь таинственным образом исчезла со всех радаров. Более трёх месяцев моряки обшаривали акваторию Атлантики с применением спутников, авиации и кораблей, использовали компьютерное моделирование — всё было безрезультатно.
Тогда в дело вступили частники. В паутине появились целые клубы искателей «Любови Орловой», которые делились новостями и обсуждали разные идеи по поводу дальнейшей судьбы лайнера — от создания музея до создания независимого государства на бесхозном судне. Ну а предприимчивые люди на волне интереса стали продавать в паутине сувениры с надписью на разных языках: «Ты видел «Любовь Орлову»?»
Все эксперты в один голос утверждают, что «Любовь Орлова» не могла затонуть: во-первых, это очень крепкое и остойчивое судно, чья конструкция способна выдержать самые сильные морские волны и бури. Во-вторых, на корабле был расположен специальный аварийный радиобуй, который должен был автоматически сработать при затоплении судна. Радиобуй послал бы сигнал, который поймали бы все спутники спасательных служб мира. Раз радиобуй молчит, значит, уверены моряки, «Любовь Орлова всё ещё на плаву.
Свою последнюю роль «Летучего голландца» Любочка сыграла по всем законам жанра, собрав многочисленных поклонников по всему миру.
Но я уверен, что воды Гольфстрима помогут Любочке в её долгом-долгом пути на многострадальную Родину: «Не представляю себя живущей где-то в другом месте, кроме Советского Союза. Дореволюционную жизнь помню плохо, сохранились в памяти отдельные картины и впечатления, но все главное в моей жизни произошло в Советском Союзе. Это моя родина, моя страна, мой дом. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!»



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Очерк
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 18.09.2018 в 09:29
© Copyright: АлексейНиколаевич Крылов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1