Ч. 4. Мертвецы


4. МЕРТВЕЦЫ

* * *
Ни на йоту мы людям не верим
потому, что мы выросли тут.
Мы – несчастные, глупые звери
те, с которых три шкуры дерут.

И хотя здесь никто не достоин
ни кровавых плетей, ни хулы,
даже зайцев автобусных ловим
и под нож циркулярной пилы.

Вот поэтому длинные вёрсты,
а в широтах, где сердце знобит,
так привычны курганы, погосты,
монументы «Никто не забыт».

* * *
Помни угрюмых парней из ЧК,
вереск, похожий на ветер восточный,
сосны прямые, как речь мужика,
камень замшелый и омут проточный.

Окрики помни, раздачу пинков,
лязг пулемётных надёжных затворов,
прерванный рокотом грузовиков,
слышимый чуть, шепоток разговоров.

Помни, у ямы построили здесь
и разлучили с мучительной жизнью.
Помни вот этот задумчивый лес,
мрачный овраг, что похож на отчизну.

* * *
Убивали, и лгали, и жён совращали чужих.
Словом, жили обычно – злодеями так и не стали.
Друг на друга доносы ночами усердно писали,
и, покуда был Молох кровавыми жертвами жив,
так и шли они строем вгрызаться в холодные камни,
удобрять эту землю костями под будущий рай,
умирая без Бога – с одними своими грехами.
Помяни же их, бедных. Иначе живи, и не так умирай.

* * *
И землю удобряли мертвецами,
и водку заедали огурцами
солёными, как дикая судьба.
Дымила ТЭЦ высокая труба.
Потом пошли завмаги и стиляги,
и не хватало девственной бумаги
на протоколы. Шутка ли сказать,
до коммунизма, кажется, лет пять.
А вот и мы глядим на них – потомки.
Не подстелила школа нам соломки,
и снова Мир, и Труд, и Первомай.
Жида и педофила ты поймай,
и на парад Победы гордо топай –
покажут нам, какой мы можем бомбой
пугать китайцев, Штаты, ИзраИль.
Вот жахнем, и останется лишь пыль!
А умников… Ну, тех на лесосеки!..

Мой Бог! Увы, не учит ничему
история – ушедшие во тьму,
все эти персы, римляне
и греки.

* * *
Обвалился колодец, не видно коров,
почерневшие избы забиты –
ни доярок, ни швей, ни печных мастеров.
На утиную тягу бандиты
приезжают на чёрных машинах. А там,
в городах, очумевшие люди
тянут потные руки к своим паспортам,
и за все нефтяные причуды
умирают от рака. Но здесь ни души –
только дождика серые слёзы;
только чёрная птица над лесом кружит;
только ельник зубчатый, берёзы;
только мусорный ветер проносится над
лебедой и высокой полынью,
где вечерние зори кроваво горят,
освещая нагую
пустыню.

* * *
Одичавшие люди сидят за столом,
про десантников дикую песню поют.
А вокруг за ненужным и диким селом
дикий-дикий назрел мировой неуют.

Но людей не смущает ничто: наливай
водки дикой побольше, да режь огурец!..
«За Победу! За Родину! За Первомай!»
И глядит на них тихо угрюмый Творец.

У него в облаках тишина-синева,
а вот с этими, дикими, надо решать:
всех на свалку? Болит у Творца голова:
«Ну, не клеится с этой страной ни шиша!»

А могли бы не хуже Европы… Ордой
всё оправдывать? Купленной дикой ценой
той Победой? Погодой?.. «Э, лжёшь ты, постой!
Ни одной нет причины! Вообще ни одной!»

* * *
На бульваре ночью быдлотека,
за бабло разборки, матюги,
бьют пустой бутылкой человека
просто так (не то чтобы враги –
им развлечься хочется!). Деваху
затащили голую в кусты.
В это вот гноище да с размаху
два кило тротила бы… А ты
что другое выбрал бы? Иначе
не занять скучающий народ –
нет работы дельной! Ну, на даче
что-нибудь: починка, огород,
да стишки художнику-соседу
прочитаешь с грустью про весну.
– Ё-моё, – он выдохнет, – уеду!..
– Ну, куда уедешь-то? Да ну…

* * *
Как наотмашь по яйцам серпом,
«ёб твою» по ушам резанёт –
продавщица звереет в сельпо.
Только Вовка не спорит. И вот
две литровки, и синий горит
якорёк у него на руке.
Что за удаль! Ого! Что за прыть!
И на закусь орешки в кульке…

А наутро на раз укротит,
обраслетит мудак-старшина,
Вовка снова подпишет бушлат
едкой хлоркой в краю, где зима,
где конвой, где метели кружат,
где зловещие звёзды дрожат,
и мерцают, и сводят с ума.

Баю-баюшки, баю-баЮ!
Ах ты, родина-мать, ёб твою!

* * *
Всё здесь похерено, пущено в переплавку –
мне остаётся только надеть удавку
и оттолкнуть табуретку… Но фиг вам, дудки!
Предпочитаю марши, стрельбу, побудки,
предпочитаю броситься в бой, в атаку,
а не подобно старому шапокляку,
гнусно висеть на гвозде, трупаком воняя.
Азия, родина, что ж ты тиха, родная?

* * *
Пенсионного возраста ёжик, печальный, седой, устало
зашипел и фыркнул, растерянно выбежав на дорогу.
Здесь, в Орловой неприбранной роще,
осталось, увы, так мало
настоящего леса, и цивилизация понемногу
отвоёвывает пространство последнее у природы –
слева город пыльный, а справа фонит реактор.
– Ёжик, ёжик, здравствуй! Ну, как тебе?.. – Вот уроды,
два мопеда сегодня, а завтра, чую, проедет трактор.
В проводах, как зуммер, звенят киловольты электротока,
насекомых всё меньше,
дикари то пластик бросают, а то пакеты…
– Бедный ёжик, бедный, как тебе грустно и одиноко!
Да и мне, дружище, не лучше. Ах, райское небо, где ты?..

* * *
Берёзовый домик вблизи разглядев, удивлялась:
– Какие причуды царям не давали покоя...
Да, я соглашался. Да, небо нам шире казалось,
чем даже монарху – какое оно голубое!

А ветки тянули к нам вязы, и липы шумели,
пока впереди у нас было на гривенник жизни.
Бывает, она поднимает и мёртвых с постели,
хотя и бормочет свои жестяные трюизмы.

Я около ясеня с нижней отпиленной веткой
коляску поставил и обнял тебя осторожно:
– Должно это кончиться, правда?
Следи за монеткой!..
– Орёл. Ну конечно…
– И решка. Смотри, невозможно…

«Берёзовый домик» – один из павильонов
Гатчинского парка. В домике богатый интерьер,
дошедший до нас с дореволюционного времени.

* * *
Где бродил император по тёмным аллеям,
там сегодня любительский щёлкает «кэнон».
Так о чём это я? О стране пожалеем,
где прищурился Ленин, увы, а не Леннон!
В магазине «Пятёрочка», словно Конфуций,
покупатель задумчив: «Батон или гречка?»
После стольких реформ, после трёх революций
человек догорел, как церковная свечка.
Точно урка, выходит священник на паперть,
брюхо крестит и грошик даёт инвалидке,
и огромное небо, как рваная скатерть –
под рукой расползлись
гниловатые нитки!

* * *
Как живём? Приобретаем какой-то опыт:
покупаем сосиски «ядрёна копоть»,
чай предпочитаем «беседа», хотя беседа
происходит за более крепким напитком. Мета-
физические вопросы нас вынуждают плакать,
но, на Москве мороз или погода – слякоть,
начальство не уважаем. Болеем редко,
но зато смертельно. Из моды кепка
никогда не выходит, поскольку Ленин
вечно на площадях, где нас устрашают теми
методами, которые не исчезнут, даже
если в мумии, лежащие в Эрмитаже,
все превратимся и, наконец, воскликнут
потомки: «О да! Эти уже никогда не пикнут!»

* * *
Все лгут: от мясника до Патриарха,
и сам себя пугаешься: «А вдруг?
Я тоже? Я, бессмысленного праха
затерянная горсточка?» Недуг
такой у нас. Что сделаешь? Бывает.
Словами нарывает эта жизнь –
застрянет в горле слово, загнивает,
и вот уже везде, куда ни кинь,
от Президента все и до мальчишки
обделывают тёмные
делишки.

* * *
Большая стройка, но толку мало –
всё разворуют и перепортят,
придут к полудню, закурят вяло,
о новостях потолкуют спорта.

Мы так работаем – небу страшно,
а хочешь пива – оно в киоске.
Зато мы пишем. Прекрасна наша
литература, и каждый –
Бродский.

* * *
«У Бытия нет ни прошлого, ни будущего.
Бытие есть чистое настоящее».
Парменид

На кухне мать стерилизует банки;
папаша режет кабачки; портянки
на батарее сушатся; лежит
брат на кровати, делая уроки.
Папаша говорит: «Невзоров – жид!»
Всё кончено – стране подходят сроки
приобрести начальный капитал,
и более не плавится металл,
зато кругом бананы продаются.
А я сижу и сочиняю. Кровь-
морковь не зарифмуется боюсь я
и потому пишу: «Не прекословь
диктатору, когда такое время,
когда одна осталась теорема:
“Купить-продать и выручить бабла”».
А мать на кухне делает консервы,
пока отец по-прежнему бла-бла:
«Евреи виноваты! Бабы – стервы!»
И нет надежды что-то изменить.
«Есть Бытие!» – сказал бы
Парменид.

* * *
Это всё как-то дико и грязно! Прямо
не славянская вольница – просто зона!
Президент не стесняется – лжёт с экрана,
Патриарх не стесняется – лжёт с амвона,
и реклама солжёт, и сотрудник банка,
и супруга в постели обманет мужа.
Всё – игра без правил, муляж, обманка.
На дорогу выходишь и видишь: лужа
расплескалась, грязна и зловонна. Как ты
уговаривать будешь больную совесть?
Мол, не вижу – последствия катаракты,
мол, не слышу, как будто попал под поезд.

* * *
Президент, Патриарх, Россия…
А что потом? Потом – суп с котом!
У меня начинается аритмия,
когда я серьёзно задумываюсь о том,
что нас ожидает. Лучше не думать. Суки
разворуют всё до последней сосны,
до последнего литра нефти и будут в руки
по кусочку хлеба выдавать по карточке. Спасены
мы не будем потому, что вчера лично я
прошёл мимо женщины с картонкой «Онкология»,
и ничего не дал, и даже не обернулся... Да,
о времена! И не простится мне никогда!
Ночью снилось: пограничный пост и табличка:
«БАНДЕРЛОГИЯ»…

* * *
Этот город богооставленный –
не город, а вечный праздник,
видел Ивана и видел Сталина,
видел утро Стрелецкой казни.

А теперь тут жируют черти пузатые –
чёрное золото превращают в зелень.
Над казной разворованной бузят они,
и выходит по ночам из Мавзолея Ленин.

Смотрит на всю эту тряхомундию
и думает: «А зря Николая кокнули!
Sic transit gloria mundi!
Эко пьяные мажоры
орут под окнами!»

* * *
Как пошёл Федотов Иван в запой
да меж двух шестерён угодил рукой.
Даром, что мозолиста та рука –
размололо руку до локотка.
Дали пенсию. Дома сидит Иван.
Банка сайры, водки в руке стакан.
Постучали: «Гляди-ка, да это Смерть!»
– Из налоговой, Ваня, тебе конверт.
Заплати до четвёртого октября
за избыток накопленного добра!..
А добра-то всего у Ивана – вошь
на аркане, да и ту штакетиной не убьёшь!
Посмеялся, выпил, забыл про всё,
но приехали, взяли – конвой, то-сё,
лай кавказцев, кирзуха, колючка, снег…
Что такое, в сущности, человек?
Это свет вечерней звезды? Щебетанье птиц?
Это пыль в «Отделе статистики» меж страниц?

* * *
В небе ходят серые верблюды,
дождевой навьючены поклажей.
Кошки размяукались, приблуды.
Застыдился дом пятиэтажный.

Умерла сегодня баба Шура,
что сидела вечно у подъезда,
что про всех расспрашивала – дура –
и за всех молилась. Видно, место
вымолить в Раю себе хотела.
Проходили мы – не замечали.
Умерла от рака – отлетела
бедная душа её в печали:
как мы тут одни, без покаянья?
Выживем? Недолго задохнуться,
до ЧК дойти, до Абакана,
долгой ложью снова поперхнуться.

Добрым словом Шуру помянули,
и опять упёрлись в сериальчик.
Белую берёзу, люли-люли,
заломати некому,
мой мальчик.

* * *
Остановка Малое Верево.
Возле будки лысое дерево.
Человек сидит на скамье.
Бога нету. Привет семье.
То есть водки ему хватило.
Он сидит, опустив на рыло
пролетарскую кепку, спит.
Хорошо человек сидит!
Потому что начальник сука.
Потому что важна наука –
за ошибку ответ рублём…
– Эй, мужик, а давай споём?
Мама, мама, что я буду делать?
У меня нет теплого пальта…
Вот такая, друг, маета,
и жена на днях залетела…

* * *
Перемещается по МКАД
на идиллические дачи
чиновный люд, а там свинячий
шашлык и пламенный закат.

Гремит огромная страна
вдаль по этапу кандалами.
Из водки – бунт, из искры – пламя,
из конформизма – ни хрена.

Эй, бледный офисный гипрок!
Эй ты, московская непруха!
Заткнись, пацан! Умри, старуха!
Лети, весёлый матерок!

* * *
А ядерный страшный кинжал занесён, и андроид
уже понимает, что нету дороги назад.
И кажется: все мы вот-вот и провалимся в Ад,
и в мёртвый Земля превратится
ночной астероид.

Послушай, а всё ж таки есть и надежда, о да!
Хотя бы вот это: стоит человек у подъезда
и смотрит на небо, а там непостижная бездна,
и музыка вся, и любовь, и, конечно, звезда.

Та самая то есть, которая к Деве Марии
вела пастухов, что и значит: живёт волшебство,
пока ещё ангел за их роковое, увы, ремесло
целует в макушку последних
поэтов России.

ЧЕМПИОНАТ

Течёт куда-то река Фонтанка.
Июньская ночь. На улицах пьянка.
Итальянцы лапают русских студенток –
много родится чернявеньких деток!
А мы с Шушарой стоим у бара:
два инвалида – яркая пара.
Ничего не хотим – ни пива, ни колы,
рифмуем «любить» и другие глаголы –
например, «надеяться» или «верить»…
Итальянцы в баре сломали двери.
Один выходит, сытый, довольный,
обнимает деву, как мяч футбольный,
говорит: «Come to the hotel! Вера!?»
Ничего не поделаешь: un italiano vero!

Я жене поправляю носки и туфли:
– Мы с тобой, родная, пока не стухли!

* * *
Без дела живёшь в чахоточной
стране. Для чего? Бог весть.
Что если в бутылке водочной
какая-то правда есть?

Здесь жить хорошо преступнику,
а честный идёт на смерть.
Сто сорок каналов по спутнику,
а нечего посмотреть.

Зачем же ты машешь пультами
и пялишься на экран,
где мальчики с чиканутыми
девицами в ресторан

идут, а потом не парятся,
врубаются и секут?
Гляди, купола упираются
в непрочное небо тут!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 23
Опубликовано: 10.09.2018 в 12:57
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1