Ч. 4. Мертвецы


4. МЕРТВЕЦЫ

* * *
Ни на йоту мы людям не верим
потому, что мы выросли тут.
Мы – несчастные, глупые звери
те, с которых три шкуры дерут.

И хотя здесь никто не достоин
ни кровавых плетей, ни хулы,
даже зайцев автобусных ловим
и под нож циркулярной пилы.

Вот поэтому длинные вёрсты,
а в широтах, где сердце знобит,
так привычны курганы, погосты,
монументы «Никто не забыт».

* * *
Помни угрюмых парней из ЧК,
вереск, похожий на ветер восточный,
сосны прямые, как речь мужика,
камень замшелый и омут проточный.

Окрики помни, раздачу пинков,
лязг пулемётных надёжных затворов,
прерванный рокотом грузовиков,
слышимый чуть, шепоток разговоров.

Помни, у ямы построили здесь
и разлучили с мучительной жизнью.
Помни вот этот задумчивый лес,
мрачный овраг, что похож на отчизну.

* * *
Убивали, и лгали, и жён совращали чужих.
Словом, жили обычно – злодеями так и не стали.
Друг на друга доносы ночами усердно писали,
и, покуда был Молох кровавыми жертвами жив,
так и шли они строем вгрызаться в холодные камни,
удобрять эту землю костями под будущий рай,
умирая без Бога – с одними своими грехами.
Помяни же их, бедных. Иначе живи, и не так умирай.

* * *
И землю удобряли мертвецами,
и водку заедали огурцами
солёными, как дикая судьба.
Дымила ТЭЦ высокая труба.
Потом пошли завмаги и стиляги,
и не хватало девственной бумаги
на протоколы. Шутка ли сказать,
до коммунизма, кажется, лет пять.
А вот и мы глядим на них – потомки.
Не подстелила школа нам соломки,
и снова Мир, и Труд, и Первомай.
Жида и педофила ты поймай,
и на парад Победы гордо топай –
покажут нам, какой мы можем бомбой
пугать китайцев, Штаты, ИзраИль.
Вот жахнем, и останется лишь пыль!
А умников… Ну, тех на лесосеки!..

Мой Бог! Увы, не учит ничему
история – ушедшие во тьму,
все эти персы, римляне
и греки.

* * *
Обвалился колодец, не видно коров,
почерневшие избы забиты –
ни доярок, ни швей, ни печных мастеров.
На утиную тягу бандиты
приезжают на чёрных машинах. А там,
в городах, очумевшие люди
тянут потные руки к своим паспортам,
и за все нефтяные причуды
умирают от рака. Но здесь ни души –
только дождика серые слёзы;
только чёрная птица над лесом кружит;
только ельник зубчатый, берёзы;
только мусорный ветер проносится над
лебедой и высокой полынью,
где вечерние зори кроваво горят,
освещая нагую
пустыню.

* * *
Одичавшие люди сидят за столом,
про десантников дикую песню поют.
А вокруг за ненужным и диким селом
дикий-дикий назрел мировой неуют.

Но людей не смущает ничто: наливай
водки дикой побольше, да режь огурец!..
«За Победу! За Родину! За Первомай!»
И глядит на них тихо угрюмый Творец.

У него в облаках тишина-синева,
а вот с этими, дикими, надо решать:
всех на свалку? Болит у Творца голова:
«Ну, не клеится с этой страной ни шиша!»

А могли бы не хуже Европы… Ордой
всё оправдывать? Купленной дикой ценой
той Победой? Погодой?.. «Э, лжёшь ты, постой!
Ни одной нет причины! Вообще ни одной!»

* * *
На бульваре ночью быдлотека,
за бабло разборки, матюги,
бьют пустой бутылкой человека
просто так (не то чтобы враги –
им развлечься хочется!). Деваху
затащили голую в кусты.
В это вот гноище да с размаху
два кило тротила бы… А ты
что другое выбрал бы? Иначе
не занять скучающий народ –
нет работы дельной! Ну, на даче
что-нибудь: починка, огород,
да стишки художнику-соседу
прочитаешь с грустью про весну.
– Ё-моё, – он выдохнет, – уеду!..
– Ну, куда уедешь-то? Да ну…

* * *
Как наотмашь по яйцам серпом,
«ёб твою» по ушам резанёт –
продавщица звереет в сельпо.
Только Вовка не спорит. И вот
две литровки, и синий горит
якорёк у него на руке.
Что за удаль! Ого! Что за прыть!
И на закусь орешки в кульке…

А наутро на раз укротит,
обраслетит мудак-старшина,
Вовка снова подпишет бушлат
едкой хлоркой в краю, где зима,
где конвой, где метели кружат,
где зловещие звёзды дрожат,
и мерцают, и сводят с ума.

Баю-баюшки, баю-баЮ!
Ах ты, родина-мать, ёб твою!

* * *
Всё здесь похерено, пущено в переплавку –
мне остаётся только надеть удавку
и оттолкнуть табуретку… Но фиг вам, дудки!
Предпочитаю марши, стрельбу, побудки,
предпочитаю броситься в бой, в атаку,
а не подобно старому шапокляку,
гнусно висеть на гвозде, трупаком воняя.
Азия, родина, что ж ты тиха, родная?

* * *
Пенсионного возраста ёжик, печальный, седой, устало
зашипел и фыркнул, растерянно выбежав на дорогу.
Здесь, в Орловой неприбранной роще,
осталось, увы, так мало
настоящего леса, и цивилизация понемногу
отвоёвывает пространство последнее у природы –
слева город пыльный, а справа фонит реактор.
– Ёжик, ёжик, здравствуй! Ну, как тебе?.. – Вот уроды,
два мопеда сегодня, а завтра, чую, проедет трактор.
В проводах, как зуммер, звенят киловольты электротока,
насекомых всё меньше,
дикари то пластик бросают, а то пакеты…
– Бедный ёжик, бедный, как тебе грустно и одиноко!
Да и мне, дружище, не лучше. Ах, райское небо, где ты?..

* * *
Берёзовый домик вблизи разглядев, удивлялась:
– Какие причуды царям не давали покоя...
Да, я соглашался. Да, небо нам шире казалось,
чем даже монарху – какое оно голубое!

А ветки тянули к нам вязы, и липы шумели,
пока впереди у нас было на гривенник жизни.
Бывает, она поднимает и мёртвых с постели,
хотя и бормочет свои жестяные трюизмы.

Я около ясеня с нижней отпиленной веткой
коляску поставил и обнял тебя осторожно:
– Должно это кончиться, правда?
Следи за монеткой!..
– Орёл. Ну конечно…
– И решка. Смотри, невозможно…

«Берёзовый домик» – один из павильонов
Гатчинского парка. В домике богатый интерьер,
дошедший до нас с дореволюционного времени.

* * *
Где бродил император по тёмным аллеям,
там сегодня любительский щёлкает «кэнон».
Так о чём это я? О стране пожалеем,
где прищурился Ленин, увы, а не Леннон!
В магазине «Пятёрочка», словно Конфуций,
покупатель задумчив: «Батон или гречка?»
После стольких реформ, после трёх революций
человек догорел, как церковная свечка.
Точно урка, выходит священник на паперть,
брюхо крестит и грошик даёт инвалидке,
и огромное небо, как рваная скатерть –
под рукой расползлись
гниловатые нитки!

* * *
Как живём? Приобретаем какой-то опыт:
покупаем сосиски «ядрёна копоть»,
чай предпочитаем «беседа», хотя беседа
происходит за более крепким напитком. Мета-
физические вопросы нас вынуждают плакать,
но, на Москве мороз или погода – слякоть,
начальство не уважаем. Болеем редко,
но зато смертельно. Из моды кепка
никогда не выходит, поскольку Ленин
вечно на площадях, где нас устрашают теми
методами, которые не исчезнут, даже
если в мумии, лежащие в Эрмитаже,
все превратимся и, наконец, воскликнут
потомки: «О да! Эти уже никогда не пикнут!»

* * *
Все лгут: от мясника до Патриарха,
и сам себя пугаешься: «А вдруг?
Я тоже? Я, бессмысленного праха
затерянная горсточка?» Недуг
такой у нас. Что сделаешь? Бывает.
Словами нарывает эта жизнь –
застрянет в горле слово, загнивает,
и вот уже везде, куда ни кинь,
от Президента все и до мальчишки
обделывают тёмные
делишки.

* * *
Большая стройка, но толку мало –
всё разворуют и перепортят,
придут к полудню, закурят вяло,
о новостях потолкуют спорта.

Мы так работаем – небу страшно,
а хочешь пива – оно в киоске.
Зато мы пишем. Прекрасна наша
литература, и каждый –
Бродский.

* * *
«У Бытия нет ни прошлого, ни будущего.
Бытие есть чистое настоящее».
Парменид

На кухне мать стерилизует банки;
папаша режет кабачки; портянки
на батарее сушатся; лежит
брат на кровати, делая уроки.
Папаша говорит: «Невзоров – жид!»
Всё кончено – стране подходят сроки
приобрести начальный капитал,
и более не плавится металл,
зато кругом бананы продаются.
А я сижу и сочиняю. Кровь-
морковь не зарифмуется боюсь я
и потому пишу: «Не прекословь
диктатору, когда такое время,
когда одна осталась теорема:
“Купить-продать и выручить бабла”».
А мать на кухне делает консервы,
пока отец по-прежнему бла-бла:
«Евреи виноваты! Бабы – стервы!»
И нет надежды что-то изменить.
«Есть Бытие!» – сказал бы
Парменид.

* * *
Это всё как-то дико и грязно! Прямо
не славянская вольница – просто зона!
Президент не стесняется – лжёт с экрана,
Патриарх не стесняется – лжёт с амвона,
и реклама солжёт, и сотрудник банка,
и супруга в постели обманет мужа.
Всё – игра без правил, муляж, обманка.
На дорогу выходишь и видишь: лужа
расплескалась, грязна и зловонна. Как ты
уговаривать будешь больную совесть?
Мол, не вижу – последствия катаракты,
мол, не слышу, как будто попал под поезд.

* * *
Президент, Патриарх, Россия…
А что потом? Потом – суп с котом!
У меня начинается аритмия,
когда я серьёзно задумываюсь о том,
что нас ожидает. Лучше не думать. Суки
разворуют всё до последней сосны,
до последнего литра нефти и будут в руки
по кусочку хлеба выдавать по карточке. Спасены
мы не будем потому, что вчера лично я
прошёл мимо женщины с картонкой «Онкология»,
и ничего не дал, и даже не обернулся... Да,
о времена! И не простится мне никогда!
Ночью снилось: пограничный пост и табличка:
«БАНДЕРЛОГИЯ»…

* * *
Этот город богооставленный –
не город, а вечный праздник,
видел Ивана и видел Сталина,
видел утро Стрелецкой казни.

А теперь тут жируют черти пузатые –
чёрное золото превращают в зелень.
Над казной разворованной бузят они,
и выходит по ночам из Мавзолея Ленин.

Смотрит на всю эту тряхомундию
и думает: «А зря Николая кокнули!
Sic transit gloria mundi!
Эко пьяные мажоры
орут под окнами!»

* * *
Как пошёл Федотов Иван в запой
да меж двух шестерён угодил рукой.
Даром, что мозолиста та рука –
размололо руку до локотка.
Дали пенсию. Дома сидит Иван.
Банка сайры, водки в руке стакан.
Постучали: «Гляди-ка, да это Смерть!»
– Из налоговой, Ваня, тебе конверт.
Заплати до четвёртого октября
за избыток накопленного добра!..
А добра-то всего у Ивана – вошь
на аркане, да и ту штакетиной не убьёшь!
Посмеялся, выпил, забыл про всё,
но приехали, взяли – конвой, то-сё,
лай кавказцев, кирзуха, колючка, снег…
Что такое, в сущности, человек?
Это свет вечерней звезды? Щебетанье птиц?
Это пыль в «Отделе статистики» меж страниц?

* * *
В небе ходят серые верблюды,
дождевой навьючены поклажей.
Кошки размяукались, приблуды.
Застыдился дом пятиэтажный.

Умерла сегодня баба Шура,
что сидела вечно у подъезда,
что про всех расспрашивала – дура –
и за всех молилась. Видно, место
вымолить в Раю себе хотела.
Проходили мы – не замечали.
Умерла от рака – отлетела
бедная душа её в печали:
как мы тут одни, без покаянья?
Выживем? Недолго задохнуться,
до ЧК дойти, до Абакана,
долгой ложью снова поперхнуться.

Добрым словом Шуру помянули,
и опять упёрлись в сериальчик.
Белую берёзу, люли-люли,
заломати некому,
мой мальчик.

* * *
Остановка Малое Верево,
возле будки лысое дерево,
человек сидит на скамье:
– Бога нету! Привет семье!..
То есть водки ему хватило.
Он сидит, опустив на рыло
пролетарскую кепку, спит.
Хорошо человек сидит!
Потому что начальник сука.
Потому что важна наука –
за ошибку ответ рублём…
– Эй, мужик, а давай споём?
Мама, мама, что я буду делать?
У меня нет теплого пальта…
Вот такая, друг, маета,
и жена на днях залетела…

* * *
Перемещается по МКАД
на идиллические дачи
чиновный люд, а там свинячий
шашлык и пламенный закат.

Гремит огромная страна
вдаль по этапу кандалами.
Из водки – бунт, из искры – пламя,
из конформизма – ни хрена.

Эй, бледный офисный гипрок!
Эй ты, московская непруха!
Заткнись, пацан! Умри, старуха!
Лети, весёлый матерок!

* * *
А ядерный страшный кинжал занесён, и андроид
уже понимает, что нету дороги назад.
И кажется: все мы вот-вот и провалимся в Ад,
и в мёртвый Земля превратится
ночной астероид.

Послушай, а всё ж таки есть и надежда, о да!
Хотя бы вот это: стоит человек у подъезда
и смотрит на небо, а там непостижная бездна,
и музыка вся, и любовь, и, конечно, звезда.

Та самая то есть, которая к Деве Марии
вела пастухов, что и значит: живёт волшебство,
пока ещё ангел за их роковое, увы, ремесло
целует в макушку последних
поэтов России.

ЧЕМПИОНАТ

Течёт куда-то река Фонтанка.
Июньская ночь. На улицах пьянка.
Итальянцы лапают русских студенток –
много родится чернявеньких деток!
А мы с Шушарой стоим у бара:
два инвалида – яркая пара.
Ничего не хотим – ни пива, ни колы,
рифмуем «любить» и другие глаголы –
например, «надеяться» или «верить»…
Итальянцы в баре сломали двери.
Один выходит, сытый, довольный,
обнимает деву, как мяч футбольный,
говорит: «Come to the hotel! Вера!?»
Ничего не поделаешь: un italiano vero!

Я жене поправляю носки и туфли:
– Мы с тобой, родная, пока не стухли!

* * *
Без дела живёшь в чахоточной
стране. Для чего? Бог весть.
Что если в бутылке водочной
какая-то правда есть?

Здесь жить хорошо преступнику,
а честный идёт на смерть.
Сто сорок каналов по спутнику,
а нечего посмотреть.

Зачем же ты машешь пультами
и пялишься на экран,
где мальчики с чиканутыми
девицами в ресторан

идут, а потом не парятся,
врубаются и секут?
Гляди, купола упираются
в непрочное небо тут!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 29
Опубликовано: 10.09.2018 в 12:57
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1