Ч. 1. Судьба


ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

Говоришь: «Не вполне этот мир безнадёжен.
Люди лучше, чем кажутся, ибо положен
в основание мира божественный трепет,
и младенец родился в овечьем вертепе».


И бедное сердце болит, как последняя точка в судьбе.


1. СУДЬБА

* * *
«А вот и красный гриб! Здорово! Полезай-ка
в корзину!» Нет, как холодно и дико!
Рассвет... Болотных подберёзовиков стайка,
в глубоком сфагнуме чернеет водяника.

Опять родители кричали: «Ты – бездельник!
Зачем родился, а? Стихи твои никчёмны!»
И вот иду в тумане. Утро. Понедельник.
Сосновый лес угрюм, зеленоглазый, тёмный.

О, я вернусь домой – грибов таких нажарю,
что будет ясно всем, как я хорош и нужен.
Я палкой по траве ложноволосой шарю,
и забываю всё: «Ну, где ты, белый? Ну же!»

Я был рожден на свет из той же грубой почвы.
Вперёд бреду, чуть приволакивая ногу
(натёр сапог), и бормочу стишок неточный:
«Да будет новый день! Простой, и слава Богу!»

* * *
Деревья-призраки, осыпанные снегом,
и звёзды страшные в провалах небосвода.
О, злая родина, утешь меня ночлегом!
Пусть домик рубленый – колун стоит у входа,
в сенях лишь валенки да веник и поленья.
Ну, что же делать, если жизнь – по меньшей мере,
нелепый фарс, нет, даже больше – преступленье?
В снегу следы – здесь проходили нынче звери
с тоской в глазах от нестерпимого мороза.
Напрасно самочка вытягивала шею.
Уже на станции не слышно тепловоза.
Плеяды яркие на страшном небе тлеют,
и надо жить ещё, а умирать не надо.
– Куда же я? Зачем?
Жизнь – это чудо, правда?..

* * *
Земля очнулась и заговорила
на языке кувшина и воды.
И женщина мне двери отворила,
и молвила: – Намаялся поди?
Ступай на кухню!.. Плакали сирени,
и ласточка ютилась под стрехой.
Я обнимал упругие колени:
– Постой! – она смеялась. – Ты плохой!..
Потом в окне мы слышали: звенели
кузнечики на скрипочках блатных,
и небо нас качало в колыбели,
и бабочки на свет летели – в них
какая-то была ночная тайна.
Мы говорили «счастье», и рука
с рукой сплеталась, бугорка случайно
касалась или ямки, и слегка
дрожала. Я сказал: – Спасибо, Анна!..

* * *
Прокуренный тронется поезд?
Что если сегодня?.. А звук –
летящего времени повесть:
сигналит в кармане «samsung».

«К любимой медведице Ане
когда ты приедешь, мой князь?»
О, чудо! Мобильная связь!
Читаю тебя на экране!
-------------------------

Как Бог, нас найдёт оператор
повсюду на стильной трубе.
Ах, словно Ковчег к Арарату,
причалило сердце к тебе!

* * *
«Lipton» чай, кусочек штруделя,
чемодан над головой.
От Казани мне до Суздаля –
ночь на верхней боковой.

Грубый храп, огни за шторками,
мост качается в мозгу.
А состав ползёт широкими
перелесками в Москву.

Эх, тоска-печаль вокзальная!
Медленные поезда!
Жить и жить – дорога дальняя:
снег, Полярная звезда…

* * *
Железнодорожный проплыл рассвет
за окнами в пять утра.
В глаза мне ударила, как кастет,
как лезвие топора,
сожжённая степь. И по ней брели,
неспешно горбы неся,
верблюды – татарские корабли.
И понял я, что леса
отсюда подалее, чем Восток
с его непонятным злом,
где только оружие и песок,
и стянута боль узлом,
где мне предстоит провести теперь
остаток жизни всерьёз.
И только хлопала громко дверь
под песню стальных колёс.

* * *
Воск я растапливал, чтобы лечить псориаз,
и осетинское солнце мне в том помогало.
Вынув цветные мелки наугад из пенала,
Бог разрисовывал горы над бухтой для нас.

Чёрное море дышало, как спящий дракон,
и отдыхающих толпы сновали у пляжа,
словно какая-то здесь замышляется кража
или же яда нашли в косметичке флакон.

Мы приходили сюда и садились в бистро,
брали котлеты из мяса мычащего зверя
и, новостям о войне недоверчиво веря,
про адвокатское тут говорили бюро.

Был у жены замечательный, думаю, план,
но налетал на пицундские сосны холодный
ветер апреля, как дикий бродяга безродный,
и в репродукторе что-то мурлыкал Билан.

Словно бы сейнер катрана в тяжёлую сеть,
время ловило нас прямо на празднике жизни,
и сквозь отелей стеклянных широкие призмы
странно смотрела такая обычная смерть.

* * *
Скорый поезд идёт по безводной степи.
В телогрейке чернявый татарин
кнутовищем коротким верблюда с пути
прогоняет. Так элементарен

весь расклад бытия, что дымок голубой
вдалеке различив над посёлком,
понимаешь: барашек готов молодой,
а жена, не одетая толком,

постирала бельё и сидит у стола,
на котором бутыль самогона.
Поезд мимо и мимо – такие дела,
Пугачёва слышна из вагона.

Если всё-таки жизнь до сих пор хороша,
то лишь тем, что далече отсюда
город есть. И татарская рвётся душа
переехать, но жалко верблюда.

* * *
Что предложит память? Невыносим
даже лёгкий призрак её, намёк.
В Старой Руссе есть настоящий сын,
человечек взрослый уже, сынок.

Всё, что помню, – рожицу всю в пюре
и колготки рваные. А конца
нету слухам: жив он в такой норе,
что… Прости ты, маленький мой, отца.

Как носил тебя, помнится, на руках
и подгузник вовремя, да, менял.
Ан, судьба, как молния в облаках, –
всё равно догонит. И вот она

разлучила, но не убила, нет.
Сколько раз о смерти её просил!
Будет время – встретимся через лет,
может, двадцать, ах, если достанет сил.

* * *
Какой-то экскаватор, и за ним
кран козловой, и брёвна штабелями;
за ними склад, какие-то огни;
а дальше ночь с высокими звездами;
а дальше, дальше… дальше, знаешь, та
пугающая бездна, где частицы.
Но здесь вагон плацкартный – густота
теней на синих веках проводницы.
Задумчив над квадратиком стола
за чаем исписавшийся прозаик,
и поезд, как зелёная игла,
ткань темноты стремительно пронзает.

* * *
Вспомни, скверик около Сбербанка,
сидя на заржавленной трубе,
мы болтали – в кружке "запеканка".
А ещё протягивал тебе
в баночке пластмассовой салаку
я, недопроявленный поэт,
и шутил: «Сходили на рыбалку!
Наловили палтуса!..» Балет
пуха тополиного носился
над землёй, которую так жаль.
Если бы побольше, что ли, смысла,
что ли, меньше скука и печаль
угнетали б каждого… Но кстати,
я такую горькую, с дымком,
жизнь любил, когда она накатит.
В общем, вспомни колокол по ком...

Прим. Запеканка – самый дешёвый
и довольно крепкий алкогольный напиток.

* * *
Ах, Шушара, ну что же ты? Не жалей,
что не ты – Венера, не ты – Монро!
Помнишь, клин мы видели журавлей?
Всё прекрасно, да, и слегка старо.

Мы пойдём вперёд и вперёд на край,
где земля кончается, словно стол, –
в рюкзаке тушёнка, в груди раздрай
и душа счастливая на все сто.

* * *
Коляску в сарай закатили,
укрывшись от крупного града.
Дивились невиданной силе,
взрывающей небо, и рада

была нам хозяйка: – Ночуйте.
Достаточно места… Молчали,
уже согласившись, по сути, –
в деревне так грустно ночами.

Особенно, если зовётся
Курдумово, если пореза
багряней закат у колодца,
и ухают совы из леса.

– Куда же несёт вас, пропащих? –
спросила хозяйка и тесто
поставила. – В северных наших
краях инвалидам не место!..

Шушара хохмила: – Коляски
в тайге пострашнее, чем танки!..
Как бес, я смеялся и ласки
хотел от неё, хулиганки.

* * *
Добираться сперва до Москвы –
из Каспийских в Татарские степи,
чтобы супчиком – эх! – из морквы
нас кормили суровые крепи.

Заплетён в колтуны бороды
слабый звук человеческой речи:
«Что там, Боже ты мой, впереди?»
И сигналит отрывисто встречный.

Зыркнет сонный казах-проводник,
и проносится ельник дремучий,
где кикиморы кычут одни
да морозец бесчинствует щучий.

* * *
Иду, и смыкаются плотно
за мной молчаливые сосны.
За ними в печали дремотной
весь мир, где холодные вёсны,
где есть за болотцем избушка,
над речкой сырая лесина,
багульник пахучий, кукушка,
и небо, и первопричина.

* * *
На пригорке звёздочки анемоны,
как орган «Капеллы», отвесны сосны.
Разве нам, любовь моя, незнакомы
голубые, полные счастья вёсны?
Не хватает разве нам рок-н-ролла?
Эрмитажа? Сборищ, где лгут стихами?
Соловьи в кустах надрывают горло,
пахнет дёрном, солнцем, сырыми мхами.
Хорошо бы здесь и скончаться – в этой
глухомани!.. Нет, не представишь: где-то
врач, больница, даже совет экспертный
существует. Но лишь избыток света
Исцеляет даром в краю Суоми.
Без подачек как-нибудь обойдёмся.
Ничего у нас, душ благодарных кроме,
нет, покуда сияет над миром солнце.

* * *
А если спросишь ты меня, какое чудо видел,
отвечу: «Есть одно, о да, и важное бесспорно:
жива любимая и я, земли печальный житель,
где дышит почва и судьба, и прорастают зёрна».

А ветерком туман седой по просеке размазан,
и где-то дерево скрипит, как старые качели.
Мы будем, сидя у костра, беседовать о разном
и хворост палкой ворошить, как мы того хотели.

А в котелке душистый чай – лапчатка и брусника,
и мне отмеривает жизнь кукушка скрупулёзно,
и небеса над головой – распахнутая книга,
где все деяния Творца отмечены
позвёздно!

* * *
Ну какая ты холодная, туманная –
улыбаешься чему-то своему!
Два ли, три ли удивительных романа я
сочинил бы! И, распугивая тьму,
пляшет пламя языкастое на хворосте,
машет лисьими хвостами, разбросав
искры быстрые, потрескивает в ярости.
Ах, Шушарочка, колясочка-сустав,
я люблю тебя за все твои художества,
за кусочек рафинада, за тепло
это хрупкое, душевное. И множатся,
погружённые в озёрное стекло,
звёзды-рыбы, проплывающие толпами,
и, любимая, моторчик навесной
всё стучит в груди, а лес качает ёлками
и шумит вокруг, и прямо за сосной
что-то скрипнет, словно голос человеческий,
что-то ухнет на болоте где-то, но
размешаю в кружке чай сосновой веточкой
и пригублю осторожно, как вино.

* * *
Словно когтистая лапа совы,
корень упавшей сосны.
Мысли бегут из моей головы –
черепа кости тесны.

Что-то никак я себя не найду.
Белый багульник духмян.
Так вот бездумно поправлю нодью –
дым улетает в туман.

Где же ты, молодость, канула? Где?
Где же ты, птичья душа?
Только увязла в седой бороде
злая лосиная вша.

Взгляд упирая в болотную тьму,
вспомню улыбку твою.
Веточкой чай разболтаю, возьму
сушку – смеясь, пожую.

Это же то, что хотелось иметь:
опыт и мудрость. Ну вот –
небо и сосен гудящая медь,
и та, что любит и ждёт.

* * *
Сентября золотые письма
срывает ветер с берёз.
Сушками, чаем «Лисма»
мы балуемся всерьёз.

И ты говоришь: «А птицы
летят по звёздам домой!»
Трещит в костерке живица,
дымок плывёт над водой.

Какое счастье, что можно
смотреть на быстрый огонь,
так ощущать бестревожно
земли опасный наклон.

Плотвички, совсем не худо,
по рыбке тебе и мне.
Любимая, ты как чудо,
явленное во сне.

* * *
Лес, увядая, глядится в просторный
ковш ледниковый, тёмный, озёрный.
Словно рябины пожар на ветру,
пламя колеблется неугасимо
(тянется в ельник чудовище дыма).
Сяду поближе, и можно костру
рыбку протягивать: прутик вращай-ка!
Вмести мы, видишь, опасная шайка
дурочки-жизни с этим дымком.
Кто там на небе? Бог милосердный?
Смерть-санитарка с железным крюком?
Жёнушка, ласточка, друг беспримерный,
вынешь блокнот, карандашик – смелей!
Ты расточать на слова не жалей
в эту предзимнюю, стылую сырость
душу бессмертную, щедро на вырост
данную нам, ибо именно здесь
приобретает волшебные свойства:
больше любви, простоты и геройства
с мудростью – неоценимая смесь.

* * *
Над ниткой звериного следа,
как божья, смотри, благодать,
библейское светится небо,
алмазное небо и пять,
пять ласточек Кассиопеи.
Под ними распадки, снега,
а ты шатуна не слабее,
и крикнут: – Не трогай!.. – Ага!..

Лесное безбрежное море,
позёмки сквозной порошок…
Опять колокольное горе
мне в самое сердце вошло!

* * *
Нет, не пробиться – чудо-палаты
непроходимы, как монолит.
Хвойные лапы снег тяжелит –
высится ельник белый, зубчатый.

Машет ли крыльями святочный ветер,
крутит, сгибает, ломит, гудит –
маятник ровно ходит в груди.
Шутишь, полвека жив я на свете!

Крикну кому-то: – Эй, погляди-ка,
гонишь меня, но Тебя не боюсь!..
Счастья и боли брачный союз:
как-то простудно, пасмурно, дико…

* * *
Боже, да как же ты можешь
мир этот видеть из мест,
где только звёзды? О, Боже,
ты же один там, как перст!

Как же не ведаешь: кровью
зря истекает душа?
Проклят небесной любовью,
но не сдаюсь ни шиша.

Буду, почти полумёртвый,
всё же утаптывать снег...
Знаешь, я оч-чень упертый –
можно сказать, Человек!

* * *
Беззвёздное небо в свинцовых тучах,
суровой земли осторожный запах.
Пожалуй, награда из самых лучших
мне – снег на зелёных сосновых лапах.

И как это важно, что он, простудных
посланец краёв, – разновидность чуда.
О, сколько же надо мне было трудных
таких же вот зим пережить, покуда
не стал я смиренным, как этот белый
задумчивый лес в ледяных оковах, –
сквозь эту чащобу хоть зимник сделай
до вымерших выселков поселковых!

Высокое небо над снежным долом,
промёрзшей земли молодая нежность.
Конечно, мне счастье, что лес в тяжёлом
уборе морозном, где жизнь – безбрежность.

* * *
К звёздам задумчивым позовёт
Нечто безмолвное, как скала.
Сердце, как первый осенний лёд,
встанет, и, бросив свои дела,
снова друзья соберутся, но
чтобы в могилу твой труп зарыть.
Кто-то из них принесёт вино,
кто-то заплачет… И нечем крыть
факт, что не будет на этот раз
с ними – представил? – тебя, увы.
Небо же будет – огромный глаз
неописуемой синевы.

* * *
Снежный храм изменчивой природы:
месяц малахитовый повис,
холодны безжалостные звёзды.
И покуда яростную высь
рассекает падающий камень,
сердце замирает, как змея.
«Боже мой, – замёрзшими устами
я шепчу, – ты ведаешь: не я,
а другой по волчьим жил законам».
В тёмных елях ветер задышал.
Может, в мире трудном и просторном
прощена усталая душа?

* * *
Тишина и простор бесконечных болот,
непролазных не лучше Сибирской тайги,
мне как раз помогает творить, и берёт
эта жизнь меня в клещи: «Теперь не моги
от меня отвертеться!» А я-то как раз
всем доволен – повсюду встаёт до небес,
мне насколько хватает улыбчивых глаз,
задремавший безропотный, сказочный лес.
Там в посёлке живут, словно змеи о трёх
головах на трясине в мучительном сне.
Вот пройдусь на распутье и сделаю вздох
выпрямительный – так заповедано мне.

* * *
Окно отворилось,
и ветер апрельский, как пьяный,
ворвался и сбросил вчерашнюю рукопись на пол.
Не я сочиняю стервозные эти романы,
а бандерша-жизнь, и над выдумкой дождик захлюпал.
В его пелене разбредаются в парке деревья,
по лужам спешат позабывшие время старухи.
А бандерша-жизнь и не бандерша вовсе, а дева,
и ходят по городу так достоверные слухи,
что скоро сирень зацветёт и уже на подхвате
венгерка, а там комариное лето подвалит.
И сердце кричит: «Намытарился, братец, и хватит!»
А колокол-совесть:
«Ну, это, приятель, едва ли!»

* * *
Про меня в ночном интернете
написал мальчишка, дурак,
мол, я выдумал всё на свете,
мол, не может быть, чтобы так.

«Ишь, поэт заливает! Гада
сунуть мордой поглубже в грязь!»
Слушай, мальчик, уйди! Не надо
этих глупостей! Как зажглась

над посёлком звезда! И воет
ветер северный, и душа
понимает, что всё – живое.
Тут не выдумать
ни шиша!

* * *
Уходя больничным коридором,
под привычной капельницей лёжа,
вспомню ли случайно «Чёрный ворон,
что ты вьёшься»? Кажется, негоже
с этой милой жизнью расставаться
без печальных песен. И взлетая
прямиком с убогого матраца,
закричит душа, как птичья стая.
Молодая докторша прикроет
тёмное окно моей палаты,
скажет: «Умер», или что другое:
«Улетел». Душа моя, куда ты?
Под какими звёздами чужими,
по спирали скатываясь млечной,
сохранишь ты имя? Только имя
той, что ты любила
бесконечно?



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 38
Опубликовано: 10.09.2018 в 12:32
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1