Женское лицо войны


Женское лицо войны
Рассказ, основан на реальных событиях

Как-то, много лет назад, будучи в самом что ни на есть ужасном настроении, попал я на чердак старого дома, доставшегося мне по наследству от родителей, а им – от бабушки, которую я никогда не видел – она умерла до моего рождения.
В тот год у меня очень не ладилась жизнь: болезни родных, неприятности на работе, чувство одиночества и постоянные проблемы и ссоры в семье. Поехал «на дачу», в старый бабкин дом, где уже никто не жил, и куда приезжали только по выходным.
Поднялся на чердак, и вдруг – какой-то непонятный предмет в углу привлек мое внимание. Заинтересовавшись, сбегал за фонарем. Оказалось, между стропилами в углу лежит небольшой металлический ящик, крашенный синей краской и замкнутый на висячий замочек. Сбил замок тут же валявшимся старым молотком. Открыл ящик – а он полон документов: старых писем, вырезок, рукописных тетрадок со стихами и старых военных фотографий. А сверху – письмо с надписью: «Моим внукам и правнукам. Прочесть, когда станет плохо». «Ну, – думаю, – вот совпадение! Бабка словно знала, что я на этом чердаке окажусь, когда мне будет очень плохо»… Так и открыл это старое письмо.
***
«Дорогие мои внуки! Надеюсь, даже правнуки! Не знаю, как и когда вы будете жить. Но точно знаю, что уже не успею с вами познакомиться – такая уж моя судьба. Потому хочется рассказать вам о себе и своей жизни, чтобы вы меня помнили.
Родилась я зимой, в далеком 27-м году, третьим ребенком в довольно зажиточной крестьянской семье Смоленщины. Через неделю после моего рождения моя мать, припеленав меня под армяком прямо к груди, вместе с отцом пешком пошла за санями, на которых сидели две моих старших сестры и лежал нехитрый крестьянский скарб. Идти пришлось долго – до самого Донбасса. Но вся семья была счастлива, что осталась в живых, и идет на Донбасс, а не в Сибирь. Ведь буквально за несколько часов до прихода уполномоченных, собиравшихся раскулачивать мою семью и отправлять ее в Сибирь, моему отцу чудом удалось узнать об этом и сбежать из деревни вместе с женой и детьми…
На Донбассе мы жили до самой войны. У родителей родилось еще шестеро детей. Трое из них умерли маленькими. Как началась война и оккупация, отец подался в Донецк, стал подпольщиком. А мы – дети – остались с мамой. Жили в сарае. Потому что в хате у нас жил немец. Сначала мы боялись его – вокруг было немало зверств, которые творили фашисты. Но этот немец оказался хорошим человеком. Он делился с нами, синими от голода детьми, своими продуктами. Помню, на ломанном русском говорил матери: «Матка, – яйки, млеко, сало – киндерам. Киндер – гут. У меня тоже шесть киндер в Германия…»
Потом пришли наши в сорок третьем году. Всю молодежь стали забирать на фронт. Должны были забрать и старшую сестру – ей было 23 года. Но в военкомате перепутали наши имена. И вместо нее забрали меня, девочку, которой едва исполнилось 16... Не знаю, могла ли сестра спасти меня. Но она боялась идти на войну. Боялась, что там ее убьют. Потому не пошла в военкомат просить, чтоб вместо меня забрали ее.
Вот все в своих воспоминаниях всегда пишут, что на войну они шли добровольцами. Значит, они – герои. А я – я пошла туда потому, что мне пришлось пойти. Так что, нечем хвалиться. Зато помню последнюю ночь, когда нас собрали в школе перед отправкой на фронт. Было очень страшно, и мой младший брат, – ему было всего семь, – пошел меня провожать. Мама сделала мне на дорогу две лепешки из свеклы. Лежим с братом прямо на полу, обнявшись. Я в темноте плачу тихонько. А брат и говорит: «Я кушать хочу. Можно я лепешки съем?» Так и съел весь мамин гостинец.
Отправили меня в связисты. Таскать на себе две катушки с телефонным кабелем, по 20 кило каждая. Плюс карабин. Плюс плащ-палатка. Плюс вещь-мешок… Плюс две гранаты-«лимонки». Всегда с собой «лимонки» носила. Когда идешь на порыв кабеля, никогда не знаешь, кто ждет тебя там. Не раз именно этим способом и немцы, и наши добывали себе «языков». Так и начала жизнь: лишь бы живой не даться, а там…
Как Миус-фронт штурмовали, помню. Страшно было. Горели и небо, и земля. А уж вой и грохот – вовсе не передать. А я – соплячка, во всем этом аду туда-сюда ползаю, в землю впечатываясь, и за собой раненых мужиков таскаю. Медсестер нет. Одну убило. Другая от работы голову поднять не успевает. Одного мужика, помню, тащу, а он – здоровый, килограммов 120, дядька. У меня ногти с мясом выворачиваются, я и плачу, и ругаюсь, почем свет стоит. А он вдруг открывает глаза: «Дочка, брось меня! Не мучайся! Пристрели лучше – не могу я видеть, как ты, дите, жилы рвешь. Брось!» Да разве бросишь! Дотащила и его до санбата. Тридцать четыре человека в тот день с поля боя вынесла. А после, когда все улеглось, меня к командиру полка вызвали. Привела себя в порядок, пришла: худенькая, одни глаза. А он смотрит на меня и говорит: «Жду тебя сегодня в 10 вечера у своей землянки. Придешь – будет тебе награда. Ну а не придешь – значит, не будет». А я – дите-дитем – ничегошеньки в его речах не понимаю! Спросила у тети Даши, медсестры, зачем в землянку-то ночью идти. Она мне и рассказала, как некоторые женщины награды на фронте зарабатывают. Никуда я не пошла. А утром – опять к командиру вызывают. И говорит он мне: «За твой подвиг положен был тебе Орден «Красной Звезды». Но, раз ты такая гордая – хватит с тебя и Медали «За отвагу». А теперь – кру-гом! Шагом марш!». Обидно, конечно было…
Так с тех пор и стал меня этот комполка посылать туда, где пожарче и похуже. А я – всячески стараться лишний раз ему на глаза не попадаться. Но он все равно меня находил. Осенью, помню, дожди, сырость, ветер, холод собачий. А у меня, девочки, в первый раз месячные пришли. Боль внизу живота адская. А я в строю иду. Один старый солдат, видно понял, что я заболела. Пожалел: «Дочка, садись на телегу, подвезу!» Села к нему. А тут как из-под земли, опять комполка: «Встать в строй немедленно!» Вот и отдохнула…
Мужикам все-таки легче на войне. У них ни месячных, ни годовых, как говорится. Даже в туалет в чистом поле есть куда сходить: отвернулся – и все дела. А еще – им можно пить. Фронтовые сто грамм. Когда выпьешь – легче в бой идти. И смерть вокруг не такой страшной делается. А я – девочка. И пить мне, особенно имея рядом с собой такого командира полка, было ну никак нельзя. Так что до самой Победы я войну прошла абсолютно трезвой. Правда, после Миус-фронта курить начала. Потихоньку от всех в бурьяны уходила – стеснялась своего возраста. Помню, как однажды курю – и вдруг из кустов ко мне сам генерал вылезает, который тогда нашей дивизией командовал. «Дочка, ты чего это – куришь?» – строго спрашивает. И командует: «Немедленно бросить курить! Вот напишу домой твоим родным, чем ты тут занимаешься – позор будет на всю деревню!» Пришлось бросить курить. Только ругаться матом бросить не получилось. Так и осталась у меня и на войне, и после, эта дурная привычка…
Потом был Днепр. Осень, опять собачья погода, и – кто на чем – реку форсируем. А я плавать почти не умею. Хлопцы знакомые зовут: «Иди к нам на плот!» Я – к ним. Вдруг взрыв. И плот – в щепки. Всех убило. Плыву одна, кое-как, держась за размокшую доску. Вода – ледяная. Голова чуть не по самый нос в воду погружается. А по воде – месиво из кровищи, человеческих ошметков, досок и щепок плавает. Не знаю, я как на тот берег доплыла. Рвало долго потом в кустах…
Севастополь мне запомнился страшными боями. А еще – именно там я встретила свою первую в жизни любовь. Молодой мальчик, всего на год старше меня. Ничего у нас не было, мы даже за руки никогда не держались. Только здоровались, да изредка перекидывались словом. Помню, была весна, и он однажды, смущаясь, принес мне букетик крокусов. Их много тогда по Меккензиевым горам цвело. Так я и поняла, что ему не безразлична. Перед началом штурма города, за полчаса до боя, он на рукоятке своей саперной лопаты мое имя вырезал. Так, с этой лопаткой в руках, и погиб – рукопашный бой был. Когда меня спрашивали после войны ученики, какой город самый дорогой и значимый для меня за всю войну, я всегда отвечала, что это – Севастополь. Но никогда никому не говорила правды – почему…
После Севастополя мне уж все равно было, куда идти... Были Белоруссия и Прибалтика. Они мне запомнились бесконечными болотами, от сырости которых не было никакого спасения. Гнили не только вещи на теле. Гнили раны, подолгу заживая. Сырость, промозглость, холод. А еще – вечная грязь и постоянные вши, буквально кишевшие на голове и в каждом шве одежды. И, всю дорогу, – голод, голод, голод….
Потом был Кенигсберг. Штурм города, ранение и госпиталь. И – слава богу – расставание навсегда с моим командиром полка, ставшим к тому времени героем Советского Союза. Не знаю, может, он и был хорошим солдатом, даже настоящим героем. Может быть, он и впрямь по-своему меня уважал, и я ему даже нравилась, как меня уверяла тетя Даша. Но – по-настоящему он меня точно не любил, я уверена. Потому что когда любят – так не издеваются…
В августе 45-го нас перебросили на Дальний Восток, на войну с Японией. После того, что пришлось пережить с немцами, это были просто семечки… Тем более, что во многих городах японцы-офицеры просто сдавались, а их жены выносили нам саке. Кстати, именно с рисовой водки началось мое знакомство со спиртным. Почему-то запомнилось, что после саке голова оставалась абсолютно чистой, а вот ноги – отключались напрочь.
Обратно на Донбасс мы ехали через всю страну уже почти зимой. Водой из паровоза прямо на морозе мыли головы. В результате я заболела. И навсегда лишилась своих густых, черных как смоль, девичьих кос… Дом встретил меня необходимостью найти работу. А еще – я друг поняла, что мне трудно жить вместе со своей семьей и родителями. Что пережитое на фронте никогда больше не даст мне смотреть на жизнь так, как смотрят на нее мои родные. Точку поставила старшая сестра, ставшая к тому времени учительницей. Однажды за столом она сделала мне замечание по поводу того, что я опять выругалась в присутствии родителей. И закончила свою отповедь такими словами: «Да что с нее взять – она же среди мужиков болталась два года, среди всякой швали. И сама теперь, как шваль окопная!». «Окопная!» – помню, как резануло меня тогда это слово. Не знаю, как у меня хватило сил тихо встать и так же тихо ответить: «Да, я окопная! Но потому, что ты свою задницу за моей юбкой спрятала и послала меня в эти окопы. Да, я тоже – шваль окопная, слышишь! Окопная!!!». Сестра потом долго просила прощения. По настоянию матери мы помирились. Но, знаете, наверное, в глубине души я ее так и не смогла простить…
Вообще, сразу после войны ни День Победы как праздник, не отмечали, ни ветеранов не чествовали. Мало того, выйдешь на улицу с медалями, так тебе сразу говорили: «Ишь, побрякушек на грудь нацепила! Хвастаешься, что больше всех геройствовала?» Так и не носила я никуда эти медали. Среди людей мне тоже было трудно. Характер у меня после войны стал трудный. Ночами периодически мучили кошмары. А днем – днем я могла любого послать, если считала это справедливым, и любому в глаза сказать, что я о нем думаю. Как-то в один военкомат пошла, становиться на учет. А там сидит тыловая крыса с откормленной мордой, смотрит на меня и говорит: «Что ты врешь, что воевала, тебе ж всего 16 лет тогда было? Какой дурак тебя призвать мог?» Я ему и отвечаю: «Да такой же, как ты, и призвал. Тоже не верил, что мне 16». Офицер этот за пистолет схватился: «Не сметь! Расстреляю!» А я спокойно: «Стреляй! Да только не пугай зря, а то я уж и не такое видела…»
Первый брак у меня не сложился. Мне ребеночка очень хотелось, а муж, инженер, у меня оказался алкаш и гуляка. А как узнал, что от него детей быть не может, так еще больше загулял. Разошлись. Второй муж, дедушка ваш, тоже, как я, – фронтовик. У него судьба еще больше искалечена войной, чем у меня. Так и стали жить вместе. Соединили два больших горя, чтоб составить одно счастье. Конечно, всякое было… Трудно мужчинам-фронтовикам после войны. Для них водка – это лекарство иногда. Она же – и яд. Причина кучи других проблем. Но с другой стороны, дед ваш понимал меня, как никто. Обоим ночами всю жизнь человеческая бойня снилась…
Дом этот мы с вашим дедушкой сами строили, своими руками. Он камень рубил, я – глину месила. Родня приезжала в выходные, помогала работой. А работы – всегда невпроворот было. Когда я родила дочь, вашу маму, она всю неделю в круглосуточных яслях была, так заведено тогда было. Скучала я по ней страшно, но только на выходные домой забирала. И рада была, что малышка моя в яслях хотя бы не голодает, что ее там хорошо кормят. Я-то сама за годы ее детства больше всего именно голод и запомнила. Суп из картошки и макарон – это просто царская еда была. Тем более что тогда обманули меня – я продавцом работать заступила, и по неопытности не проверила привезенный товар, подписав накладную. А там – не один ящик водки, а 10 ящиков было указано. Думала – отдадут под суд за недостачу. Завмаг, спасибо, пожалел – «прикрыл» перед начальством, разрешил с каждой зарплаты несколько месяцев недостачу погашать. Так что, да – макаронный суп – это царская еда… Дочку мою до сих пор без памяти люблю. Роды у меня были трудными, я чуть не умерла – и больше детей, врачи сказали, у меня никогда не будет. Все война проклятая! Ни у меня, ни у деда вашего здоровья нет.
Я никогда не была богатой. Всех богатств – муж, дочка, дом почти без мебели да честное имя. И даже оставить вам нечего, кроме этого дома да честного имени. «Уходишь человеком – вернись человеком», – такой завет мне моя мама, простая крестьянка, дала, когда я на войну шла. И я за всю жизнь ни разу его не нарушила.
Правда, мама в старости все в церковь ходила, боялась после смерти в ад попасть. А я – всю жизнь не верующая. Даже смерти не боюсь. Потому что, если на свете и существует ад, то я в нем уже побывала. А рая, зная, что вы здесь одни и вам может быть плохо – мне тоже не нужно. Оттого знаю, что душа моя, как у настоящего солдата, всегда будет на посту, рядом с вами: беречь вас и надеяться, что и вы не посрамите меня. Что самым главным для вас тоже будет: «Оставаться человеком». Всегда. Чтобы ни случилось. И тогда – поверьте, – ни один ад не сможет иметь над вами никакой власти».
***
Прижав к груди письмо, вырвавшее меня из самых дурных мыслей и всколыхнувшее в душе бурю чувств, я машинально начал перебирать листки и фотографии, лежавшие под ним внутри ящика. Выцветшие школьные тетрадки со стихами дедушки, исчерканными правкой. Пожелтевшие газетные вырезки с репортажами о встречах ветеранов и школьников, где была изображена моя бабушка. Фронтовые фотографии, с которых мои бабушка и дед глядят на меня веселыми, молодыми глазами, стоя среди других, таких же молодых, полных жизни, людей…
«Оставаться человеком, чтобы никакой ад не был над тобою властен». Как трудно на это решиться. И насколько труднее – сделать! Но это – «быть человеком» – единственный завет, который я получил в старом доме, где моя давно умершая бабушка через десятилетия протянула мне руку помощи от вечного фронтового братства…

Елена Мотыжева

В качестве иллюстрации к рассказу мною выбрана картина «Героиня Сталинградской битвы Наташа Качуевская», о подвиге которой можно прочесть в интернете. Эту картину тоже написала женщина – художница Ирина Михайловна Балдина. В отличие от военных портретов, созданных художниками-мужчинами, где на первый план выходят духовная сила и самоотверженность женщины, портрет, написанный художницей-женщиной, смог с абсолютной точностью передать истинное «Женское лицо войны». Потому что показал главное в душе этой красивейшей женщины – ее огромную личную муку…




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 19
Опубликовано: 12.08.2018 в 13:38
© Copyright: Елена Мотыжева
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1