Гатчина. Удалённые 2018


УДАЛЁННЫЕ 2018 г.

* * *
А ядерный страшный кинжал занесён, и андроид
уже понимает, что нету дороги назад.
И кажется: все мы вот-вот и провалимся в Ад,
и в мёртвый Земля превратится
ночной астероид.

Послушай, а всё ж таки есть и надежда, о да!
Хотя бы вот это: стоит человек у подъезда
и смотрит на небо, а там непостижная бездна,
и музыка вся, и любовь, и, конечно, звезда.

Та самая то есть, которая к Деве Марии
вела пастухов, что и значит: живёт волшебство,
пока ещё ангел за их роковое, увы, ремесло
целует в макушку последних
поэтов России.

* * *
«У Бытия нет ни прошлого, ни будущего.
Бытие есть чистое настоящее».
Парменид

На кухне мать стерилизует банки;
папаша режет кабачки; портянки
на батарее сушатся; лежит
брат на кровати, делая уроки.
Папаша говорит: «Невзоров – жид!»
Всё кончено – стране подходят сроки
приобрести начальный капитал,
и более не плавится металл,
зато кругом бананы продаются.
А я сижу и сочиняю. Кровь-
морковь не зарифмуется боюсь я
и потому пишу: «Не прекословь
диктатору, когда такое время,
когда одна осталась теорема:
“Купить-продать и выручить бабла”».
А мать на кухне делает консервы,
пока отец по-прежнему бла-бла:
«Евреи виноваты! Бабы – стервы!»
И нет надежды что-то изменить.
«Есть Бытие!» – сказал бы
Парменид.

* * *
Это всё как-то дико и грязно! Прямо
не славянская вольница – просто зона!
Президент не стесняется – лжёт с экрана,
Патриарх не стесняется – лжёт с амвона,
и реклама солжёт, и сотрудник банка,
и супруга в постели обманет мужа.
Всё – игра без правил, муляж, обманка.
На дорогу выходишь и видишь: лужа
расплескалась, грязна и зловонна. Как ты
уговаривать будешь больную совесть?
Мол, не вижу – последствия катаракты,
мол, не слышу, как будто попал под поезд.

* * *
Президент, Патриарх, Россия…
А что потом? Потом – суп с котом!
У меня начинается аритмия,
когда я серьёзно задумываюсь о том,
что нас ожидает. Лучше не думать. Суки
разворуют всё до последней сосны,
до последнего литра нефти и будут в руки
по кусочку хлеба выдавать по карточке. Спасены
мы не будем потому, что вчера лично я
прошёл мимо женщины с картонкой «Онкология»,
и ничего не дал, и даже не обернулся... Да,
о времена! И не простится мне никогда!
Ночью снилось: пограничный пост и табличка:
«БАНДЕРЛОГИЯ»…

* * *
Этот город богооставленный –
не город, а вечный праздник,
видел Ивана и видел Сталина,
видел утро Стрелецкой казни.

А теперь тут жируют черти пузатые –
чёрное золото превращают в зелень.
Над казной разворованной бузят они,
и выходит по ночам из Мавзолея Ленин.

Смотрит на всю эту тряхомундию
и думает: «А зря Николая кокнули!
Sic transit gloria mundi!
Эко пьяные мажоры
орут под окнами!»

* * *
– А выпьем за родину! – Что, друган,
за эту?.. – Ну-ну, молчок…
Холодной палёнки плесни в стакан,
порежь покрупней лучок.

За все переводы грызни зверей
на птичий язык, на свист,
однажды, нас вынесут из дверей
и скажут: «А был ершист!»

Не жахнут салютом, не выйдет слёз,
священник не отпоёт,
но может быть, пару кровавых роз
положит в ногах
Поэт.

* * *
Я внизу, такой угрюмый, одинок
посреди лесов бескрайних зимних.
Ночью голову поднимешь – огонёк
красный пролетает между синих.
Может статься, он во Францию спешит,
кофе раздаёт бортпроводница.
Только я стою под ёлкой – ни души,
каркает навязчивая птица.

Никакой тебе не дивный Сен-Дени –
только снег под лыжами скрипучий,
врубят ночи, так похожие на дни,
холод партизанский зло***чий.
Чуть присядешь и расслабишься, и вот
члены цепенит предсмертной ленью.
Ну и пусть, а ты, весёлый самолёт,
улетай в Париж по назначенью.

* * *
У трамвайной стекляшки, дожидаясь вагона,
ты стоишь одиноко на морозном ветру.
Дай-ка, я, дорогая, твои слёзы утру!
Предложу: «Если хочешь, провожу. Или дома
у тебя психбольница?» – «Проводи до Десятой!»
И пойдём по Большому, и расскажешь про то,
как тебя не любили, как не понял никто
в этом городе душу… А потом на измятой
мы проснёмся постели, и холодное солнце
будет бить через шторы, освещая груди
два холма ионийских. Улыбнёшься: «Иди,
принеси, что ли, кофе!» И во мне, снегоборце,
лёд растает, и будут стихи.
Не грусти!

* * *
Из-за дерева выпрыгнул пёстрый зяблик.
Ты сказала: – Найди ему, что поесть!
Я в кармане порылся и – крибле-крабле –
отыскались крошки. А значит, весь
этот мир не особенно плох и даже
привечает нас тополем у пруда.
Улыбнёшься и как-то смущённо скажешь:
– Хорошо здесь, в парке!.. Отвечу: – Да,
хорошо, конечно. Хотя и лучше
быть могло бы… – А может быть, не могло?..
Я подумаю: «Было же: мчались тучи,
ветры дули, и, видимо, обожгло!»
– А ещё, – говоришь, – ну на крайний случай,
есть любовь. Эй, ну как ты?..
– Уже отлегло...

* * *
Где большую осину свалили бобры,
над рекою горят голубые миры,
и кукушка, мудрёная птица,
говорит, что бессмертие снится.
Вот и наша палатка стоит у ручья.
Чья вселенная эта? Возможно, ничья,
но из ночи большими глотками
пьётся дивное небо, и сами
мы стоим перед выбором: жить или нет?
В изголовье спасательный бросить жилет,
засыпая, смотреть через полог
на пылающий звёздный осколок.

* * *
Корнями – в землю, а вершиной – в звёзды.
Какие сосны мачтовые тут!
Не зря гроза вколачивет гвозди,
и волосы прозрачные текут.

Играй, мой лес, кантату Себестьяна
и воздух разрывай, как полотно!
А не с тобой ли мастер мирозданья
меня казнит, и любит заодно?

Когда зажжёт недремлющее око
сосновый сон печалью золотой,
я так скажу: «Да, трудно, да, жестоко,
но как замысловато, боже мой!»

* * *
Выставил красные мётлы щавель,
жёлтые зонтики пижмы грубы,
осенью пахнет – не то что шанель
номер… А если меня до беды
эта любовь доведёт, до тюрьмы?
Родина знает, кто любит её,
знает, какие нам снятся, дурны,
сны роковые. А здесь колотьё
где-то в груди не тревожит пока.
Дюжину срежу волнушек, и вот
дальше иду: тишина, облака,
и на душе ничего
не скребёт.

* * *
Есть в мире музыка, есть вечная такая,
что перед нею околдованный стоишь,
ещё себя, ещё любовь не понимая,
и слово пробуешь, когда такую тишь
тайга взлелеяла, и дождевые свёрла
упали в озеро. Но небо извлекла
весна из горла соловьиного, из горла,
как серебристый звон
из хрупкого стекла.
Вода небесная прольётся нам на плечи,
и перекинется трёхцветная дуга
над хвойным сумраком,
и может быть, залечит
больное сердце… а за что его ругать?

* * *
Навалилась берёза на тело сосны,
умирая, корой глянцевитой потёрлась.
Дождевые утихли прозрачные свёрла,
и предутренний сумрак от самой плюсны
проложил себе путь в соловьиное горло.

Чёрный полог истаивал. Я посреди
неделимого мира стоял, овеваем
серебристой прохладой. Любовью спасаем,
«Это Бог!» – я решил, замирало в груди.

Сладкогласная птица клевала жуков,
и грибы вырастали, на ствол поднимаясь.
Улыбаясь, бубнила грибница немая:
«Солнце! Солнце зажглось! О, гори, облаков
колесница небесная,
печь золотая!»

* * *
Не пуп земли, но царь – себе, я разумею –
я сяду на престол берёзовой колоды.
Где сосен вертикаль пересекает звёзды,
глазами поищу мою Кассиопею.
Озёрная вода дымится понемногу,
и говорит ручей на перекате звонко.
Жизнь – тонкая игла, загадочная плёнка,
но достоверней сна. Я жив!
И слава Богу!

* * *
Когда дождя серебряные волосы
на зеркало немое упадут,
мне слышится торжественного голоса
звучание. И медленное тут
случается качание древесное,
и травы многодумно шелестят,
и слово сочетается небесное
со словом человеческим. Кропят
дожди мою палатку, трепыхается
брезент, и расстилается дымок
над озером, и я не одинок.
Но кто же скажет мне: «Сынок, сынок,
всё это просто Богом
называется»?

* * *
Эх, судьба такая, что злость
растряслась, как мелочь
в кармане!
Как-то косо, но всё сбылось –
ну, почти что всё-всё, и тянет
нас куда-то… Выходим в парк –
я, седой и небритый олух,
и жена, достойная, как
и бывает в самых тяжёлых
обстоятельствах. То есть грай
воронья, и шуршит коляска
по песку дорожки, сарай
покосился. Ну, здравствуй,
сказка
про Царевну-лягушку – ой,
далеко стрела улетела!
Так пойдём, родная, домой
и сожжём эту шкурку – тело,
под которым душа. И нет
для неё ни одной преграды –
только горний слепящий свет,
свет любви и библейской правды.

* * *
Бурелом нехоженый лосиный,
дождика уловистая сеть.
Господи, рождённому из глины,
для чего мне музыка, ответь!

Ни надежды нет, ни оправданья,
но какое рвение! Гляди,
сосны – монументы мирозданья,
ходики счастливые в груди.

Я стою над берегом бобровым,
так и сяк прикидываю: жив.
Как блатная песенка, оборван,
как треух поношенный, плешив.

Ландышей серебряных поляна.
Ничего обратно не вернуть.
А кукушка плачет неустанно,
соловей выводит «фиу-фьють»!

* * *
Как пошёл Федотов Иван в запой
да меж двух шестерён угодил рукой.
Даром, что мозолиста та рука –
размололо руку до локотка.
Дали пенсию. Дома сидит Иван.
Банка сайры, водки в руке стакан.
Постучали: «Гляди-ка, да это Смерть!»
– Из налоговой, Ваня, тебе конверт.
Заплати до четвёртого октября
за избыток накопленного добра!..
А добра-то всего у Ивана – вошь
на аркане, да и ту штакетиной не убьёшь!
Посмеялся, выпил, забыл про всё,
но приехали, взяли – конвой, то-сё,
лай кавказцев, кирзуха, колючка, снег…
Что такое, в сущности, человек?
Это свет вечерней звезды? Щебетанье птиц?
Это пыль в «Отделе статистики» меж страниц?

* * *
Может, их в тундру сослали? В края,
где не поётся о важном, о главном?
Может, они – инвалиды, как я?
С горя зовут меня «старым бараном»?

Господи, кто эти люди? Зачем,
строчки в сети прочитав, суетятся?
Верю – хорошие люди! Блажен
верой в любовь до последнего часа!

Муза пускай вас догонит! Свечи
пусть не достанет на всё, что споёте!
Что человек? Лишь песчинка в ночи!
Атом забытый! Частица в полёте!

* * *
А собирались мы тогда на Карла Маркса,
где кто-то водку пил, а кто-то просто чаем
себя разогревал, и был ночной печален
сырой пейзаж в окне. Стихи не меньше часа
один поэт читал и жизнь, увы, дурную
назвал тоской унылой, пьянкой беспробудной.
Другой чудак свою сравнил с кривой лахудрой,
а третий просто плакал. Но… судьбу иную
я для себя наметил в этот вечер важный:
«Не пей. Смотри трезвее. Жизнь, она, как небо –
неоднозначна, удивительна и недо-
окончена. А грудь полна бессмертной жаждой
всё испытать, хотя бы сердце билось свыше
сил человеческих. Зови на помощь Бога!
О, впереди ещё любовь, ещё дорога,
и небосвод везде созвездиями
вышит!»

* * *
Под хвойными еловыми шатрами
между корней как бы медвежьи кресла.
Ты, деревянный храм ночного леса,
благоухая белыми грибами,
зачем ты перешёл на тихий шёпот?
О, протяни хоть веточку сухую!
Я белый мох зажгу, огонь раздую,
насыплю на горбушку соли щепоть,
и, окрылён твоим грибным дыханьем,
среди стволов отвесных незаметен,
я буду очарован страшным этим
миров далёких в небе
полыханьем.

* * *
В небе ходят серые верблюды,
дождевой навьючены поклажей.
Кошки размяукались, приблуды.
Застыдился дом пятиэтажный.

Умерла сегодня баба Шура,
что сидела вечно у подъезда,
что про всех расспрашивала – дура –
и за всех молилась. Видно, место
вымолить в Раю себе хотела.
Проходили мы – не замечали.
Умерла от рака – отлетела
бедная душа её в печали:
как мы тут одни, без покаянья?
Выживем? Недолго задохнуться,
до ЧК дойти, до Абакана,
долгой ложью снова поперхнуться.

Добрым словом Шуру помянули,
и опять упёрлись в сериальчик.
Белую берёзу, люли-люли,
заломати некому,
мой мальчик.

* * *
Словно когтистая лапа совы,
корень упавшей сосны.
Мысли бегут из моей головы –
черепа кости тесны.

Что-то никак я себя не найду.
Белый багульник духмян.
Так вот бездумно поправлю нодью –
дым улетает в туман.

Где же ты, молодость, канула? Где?
Где же ты, птичья душа?
Только увязла в седой бороде
злая лосиная вша.

Взгляд упирая в болотную тьму,
вспомню улыбку твою.
Веточкой чай разболтаю, возьму
сушку – смеясь, пожую.

Это же то, что хотелось иметь:
опыт и мудрость. Ну вот –
небо и сосен гудящая медь,
и та, что любит и ждёт.

* * *
Сентября золотые письма
срывает ветер с берёз.
Сушками, чаем «Лисма»
мы балуемся всерьёз.

И ты говоришь: «А птицы
летят по звёздам домой!»
Трещит в костерке живица,
дымок плывёт над водой.

Какое счастье, что можно
смотреть на быстрый огонь,
так ощущать бестревожно
земли опасный наклон.

Плотвички, совсем не худо,
по рыбке тебе и мне.
Любимая, ты как чудо,
явленное во сне.

* * *
Лес, увядая, глядится в просторный
ковш ледниковый, тёмный, озёрный.
Словно рябины пожар на ветру,
пламя колеблется неугасимо
(тянется в ельник чудовище дыма).
Сяду поближе, и можно костру
рыбку протягивать: прутик вращай-ка!
Вмести мы, видишь, опасная шайка
дурочки-жизни с этим дымком.
Кто там на небе? Бог милосердный?
Смерть-санитарка с железным крюком?
Жёнушка, ласточка, друг беспримерный,
вынешь блокнот, карандашик – смелей!
Ты расточать на слова не жалей
в эту предзимнюю, стылую сырость
душу бессмертную, щедро на вырост
данную нам, ибо именно здесь
приобретает волшебные свойства:
больше любви, простоты и геройства
с мудростью – неоценимая смесь.

* * *
Окно отворилось,
и ветер апрельский, как пьяный,
ворвался и сбросил вчерашнюю рукопись на пол.
Не я сочиняю стервозные эти романы,
а бандерша-жизнь, и над выдумкой дождик захлюпал.
В его пелене разбредаются в парке деревья,
по лужам спешат позабывшие время старухи.
А бандерша-жизнь и не бандерша вовсе, а дева,
и ходят по городу так достоверные слухи,
что скоро сирень зацветёт и уже на подхвате
венгерка, а там комариное лето подвалит.
И сердце кричит: «Намытарился, братец, и хватит!»
А колокол-совесть:
«Ну, это, приятель, едва ли!»

* * *
А если спросишь ты меня, какое чудо видел,
отвечу: «Есть одно, о да, и важное бесспорно:
жива любимая и я, земли печальный житель,
где дышит почва и судьба, и прорастают зёрна».

А ветерком туман седой по просеке размазан,
и где-то дерево скрипит, как старые качели.
Мы будем, сидя у костра, беседовать о разном
и хворост палкой ворошить, как мы того хотели.

А в котелке душистый чай – лапчатка и брусника,
и мне отмеривает жизнь кукушка скрупулёзно,
и небеса над головой – распахнутая книга,
где все деяния Творца отмечены
позвёздно!

* * *
Остановка Малое Верево.
Возле будки лысое дерево.
Человек сидит на скамье.
Бога нету. Привет семье.
То есть водки ему хватило.
Он сидит, опустив на рыло
пролетарскую кепку, спит.
Хорошо человек сидит!
Потому что начальник сука.
Потому что важна наука –
за ошибку ответ рублём…
– Эй, мужик, а давай споём?
Мама, мама, что я буду делать?
У меня нет теплого пальта…
Вот такая, друг, маета,
и жена на днях залетела…

* * *
По небу седые бредут носороги, верблюды, олени,
расправили гордые сосны тугие свои паруса.
Я пледом твои, дорогая, укрою больные колени,
костёр ворохну, и ленивое пламя оближет поленья,
смола затрещит, запылает кипучая, словно слеза.

К чему тосковать, если снова кричат перелётные гуси,
и в этих волнующих звуках душа узнаёт о себе?
Лети за моря, моя радость!
Немного таинственной грусти,
и, полные влаги, стоят осторожные чёрные грузди,
и бедное сердце болит, как последняя точка в судьбе.

* * *
Перемещается по МКАД
на идиллические дачи
чиновный люд, а там свинячий
шашлык и пламенный закат.

Гремит огромная страна
вдаль по этапу кандалами.
Из водки – бунт, из искры – пламя,
из конформизма – ни хрена.

Эй, бледный офисный гипрок!
Эй ты, московская непруха!
Заткнись, пацан! Умри, старуха!
Лети, весёлый матерок!

* * *
Откроешь окно: гладиолусы, флоксы
цветут, и тяжёлые, жёлтые осы
пыльцу собирают. И кажется: нет
на свете ни танков, ни страшных ракет,
ни митингов, ни революций кровавых,
а только вот эти полезные травы,
кусты барбариса, старушки в очках
(в прополке спецы, чтобы сад не зачах).
Но вдруг затоскуешь, увидев: неистов
на детской площадке разгром террористов
ребенком одним, а другой – медсестра.
У куклы оторваны ноги, дыра
пробита гвоздём в голове… И куда нам
со всей этой жизнью и смертью, с Кораном
и запахом крови, и нефтью? Когда
стемнеет, зажжётся над миром звезда,
та самая, шли за которой в пустыне
Волхвы со своими дарами простыми.
И вот они видят: младенец лежит
и ножками дрыгает. – Что нам, скажи,
со всем этим делать?.. А вместо ответа,
гу-гу и сю-сю, завывание ветра
над крышей сарая, над бедной землёй.
Но счастлива мать: «Это маленький мой»!

* * *
Человек – это страшный, опасный зверь.
Если встретишь его на тропе, скажи:
– Можно верить в тебя?..
Он ответит: – Верь!..
Ну, тогда выключай свой четыре джи
и ступай по широкой воде за ним,
аки посуху, ибо вода тверда,
исцеляй проказу, корми седьмым
хлебом тысячу… Воины в три ряда
окружают Голгофу. А ты стоишь,
изумлённый свидетель тревожных лет,
и капели стекают с весенних крыш.
Заходя на планшетике в интернет,
рядом гуглит «что есть любовь?» малыш.

* * *
Поскрипывает тяжело горбатое дерево,
побулькивает в котелке нехитрое варево,
потрескивает костёр, моргает.
Жёнушка моя, моя дорогая,
разве мы с тобой не счастливые путники?
Хлебушек в огонь я протягиваю на прутике.
Птица кричит цвик-цвик-фьюти.
Ты, моя фиалка, колокольчик, лютик,
вон Венера зажглась над вершиной сосенки.
Видно, мы допоём до старости наши песенки.
И пускай так печальны они, угрюмы –
докричим до Вечности наши думы!

* * *
В начале ноября пришла зима,
как легионы Крассовы в Брундизий;
стал парк похож на сказочный Элизий;
и жизнь остановилась, и сама
мифологичней стала Атлантиды;
а в магазине, словно Геспериды,
антоновку и розовый ранет
хранили черноокие армянки;
а в Сирии опять горели танки;
в Америке безумный президент
был избран, а в России воровали;
стихи уже надежды не давали,
и на земле, где беженцы рыдали,
вздымались океаны
новых бед!

* * *
Уходя больничным коридором,
под привычной капельницей лёжа,
вспомню ли случайно «Чёрный ворон,
что ты вьёшься»? Кажется, негоже
с этой милой жизнью расставаться
без печальных песен. И взлетая
прямиком с убогого матраца,
закричит душа, как птичья стая.
Молодая докторша прикроет
тёмное окно моей палаты,
скажет: «Умер», или что другое:
«Улетел». Душа моя, куда ты?
Под какими звёздами чужими,
по спирали скатываясь млечной,
сохранишь ты имя? Только имя
той, что ты любила
бесконечно?

* * *
Теперь зимой так мало снега,
что показаться может: финиш!
Природа больше человека
не может выдержать, вот видишь…

Февраль! Чернил не доставая,
печатать можно на экране:
«Не плакать, чур, пока земная
нас красота манит и ранит!»

Ворона чёрная на тополь
взлетела грузно и расселась.
Из окон (тоже ведь Европа)
мне слышен Вольфганг Амадеус.

Так есть, так было до Потопа,
и будет после, я надеюсь.

* * *
Ложится снег на крышу кирхи,
как божье слово, тихий-тихий.

А ты стоишь и смотришь в небо –
ты там ещё, конечно, не был.

Но Рождество пройдёт, и завтра,
не дочитав Камю и Сартра…

Немного холодно и жутко.
Сигналит сотая маршрутка,

а ты – не ты одномоментно.
– Как это вышло?.. – Незаметно!

Во рту растает – ах, малютка –
так мандариновая долька…
– Жизнь это шутка?
– Но не только!

* * *
Из акрила костюм новогоднего волка
на в кафе угостившемся ГМО человеке.
Синтетической зеленью радует ёлка
невесёлых детишек, забывших о снеге.
Вынимают смартфоны родители – селфи:
я с ребёнком и ёлочка. Ветер приносит
запах дыма и свалки. А души, как сейфы –
крепко заперты. Праздник. Но вдруг проморозит
до костей тот, наследственный, ужас: да как же,
не заметил я сразу: все дети стрекочут
автоматами красными!!! Так вот в овражек
и свезут население
пасмурной
ночью…

* * *
Как будто ты ещё не воплотился,
на дольний мир взглянуть издалека,
и зарыдать, и не увидеть смысла.
Какие-то лачуги, огонька
дрожание за стёклами вагона,
попутчиков никчёмный разговор.
И в самом деле, здесь была Верона,
Акрополь, Ниневия и Фавор?

* * *
Весь этот город спит, и словно околдован.
Всё движется во сне: огни, грузовики,
прохожие, кафе и улица Хохлова.
Здесь мы живём, живём Эпохе вопреки.

Эпоха, как вода, нас огибает с краю:
подумаешь, баланс! подумаешь, кредит!
Обманут? Ну и что! Нет, я не понимаю,
о чём печаль, когда вся вечность впереди!

Мы бродим у Дворца, подкармливаем уток,
и пишем про любовь, и наблюдаем ход
по городу зимы и пасмурных маршруток,
потом пирог печём, и так проходит год.

Не говори, что жизнь меняется всё круче –
мы те же, что вчера, и только фонари
всё ярче каждый год, всё тяжелее тучи,
и медленнее кровь. Но ты не говори!

* * *
Над ниткой звериного следа
(за что же дана благодать?)
алмазное светится небо.
Глаза голубые следят

оттуда за нашей дорогой –
такие нам стелют снега,
что кажется: только потрогай –
и сгинешь: – Не трогай!.. – Ага!..

Лесное безбрежное море,
позёмки сухой порошок…
Опять колокольное горе
мне в самое сердце вошло!

* * *
Вот человек с метлой –
не человек,
а более чем жители земные –
сметает в кучу листья золотые.
И, растлевая души молодые,
расставшийся с иллюзиями век
врывается, как ветер, в города.
Плывёт листок сырой у водостока,
«и ангелу с метлою одиноко»,
но падает небесная вода.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 10
Опубликовано: 01.08.2018 в 19:49
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1