ДЕТИ ВОЙНЫ


Про войну рассказать, что ли?…Война – как война. Если честно, мы то войны толком не видели. Голодуху видели, - это как посмотреть, в чем-то может хуже войны. Отец помер, еще до начала. Но с него толку мало было, хоть так, хоть эдак. Пил много. Трудодни эти, палочки… За деревья плати. Уродили-не уродили, - все равно плати. А кто видел эти деньги то? Мать в колхозе, нам всем задание на день: ты ужин приготовь, ты - приберись, ты прополоть должна. Малый – не малый, - работай, если жрать хочешь. Земля чуть выручала, но тоже не всегда. Мы другой жизни не знали вообще. Думали, наверное, так везде, может в Москве по-другому.
Немцы… Ну а что, хорошие люди были те, наши немцы. Чисто у них очень. У многих в хатах не было так чисто, как у них в коровниках. Молоко, сыр хорошие, сметана. У них сразу все молочное раскупали. Оно и понятно. С детьми своими они тоже про-другому разговаривали, как взрослый со взрослым… Ну, то есть как на одних весах что ли. Без криков, без подзатыльников. Нам, детям, это удивительно было… А про войну мы как узнали: немцев наших на подводы в один день всех погрузили и вывезли куда-то. Ого, думаем. А потом эти пришли...
Они кого-то одного за селом прибили, партизана что ли, а то говорили, что летчика сбили, а уже потом на земле расстреляли. Кто его знает – мы не видели. Здоровые они все были, мордастые, головастые, такие как лоснящиеся вообще. Все тогда думали, ну как их победить можно?! Мы наших солдат вначале видели – вроде и не оборванные, но какие-то все несчастные, эти их винтовки болтаются, худые, в основном, все. Ремни, помню, чего-то почти у всех набок. А эти да… Им у нас работы мало было. Воевать не с кем. Говорили потом, что у нас стоял карательный отряд. Не знаю – ездили куда-то, может кого и карали. Да, наверное, потому что один раз злые приехали очень. Ихнего одного убили, партизаны, наверное. Хоронили тут его, в воздух стреляли. Прям во дворе сельсовета. Потом еще как-то зимой румыны у нас стояли. Ну, те вообще. Зимы тогда были ого-го! Как-то раньше, зима – так зима, а лето – так лето. А у румын на ногах обмотки какие-то. Мерзли сильно. И еще постоянно мамалыгу эту свою варили, мы такого здесь и не видели. Ну, угощали нас, детей, по чуть-чуть. Видно было, что им эта война тоже никуда. Какие из них вояки…
А эти да…Культурные, сволочи. У нас один шифоньер несчастный был, так и тот выволокли в огород – туалет там себе сделали, чтоб культурно. Но когда напивались, то могли прямо посреди хаты наделать. А утром – матка шнель, ну прибирай, то есть. Мать нас тогда всех собрала и говорит:
- Если что возьмете у немцев, я вас первая сама прибью.
А они наоборот всё по хате раскладывали, - посылки получали богатые. Шоколад там, печенье, мед. Еще что-то. Мы такого и до войны не видели толком. А тут… До сих пор не знаю, как мы и выжили. На желудях, наверное. Осенью ходили в лес – собирали. А потом мололи, блины делали из желудей, горькие ужас. А ниче, жрать захочешь - и то пойдет. Ягоды, грибы еще. Корова у нас была, мать ее вначале дегтем измазала, чтоб шерсть слезла. Мол, больная корова. Но немцы вначале вроде как поверили, а потом все равно уволокли и сожрали. Мать ревела, а что сделаешь.
Да… Помню кот у нас был, Муран. Худющий, оно и понятно, тут людям жрать нечего. Пацаны сами мышей ловили и на костре жарили, мясо все-таки. Вот этот кот как-то на банку с медом и прыгнул. Немцы увидели – всё плохой мед, есть нельзя, обозлились – банка почти полная была. Один их главный берет бумагу, выливает этот мед, схватил кота и давай им по меду елозить ну вроде как скалкой, когда тесто раскатывают. Муран верещал, почти как человек, вырвался-убежал. А немцы матери и говорят, мол, зови детей. Мать нас всех позвала. А они на этот мед с шерстью показывают и говорят, мол, ешьте. Мы хоть и голодные, но стоим не шевелимся. Тогда один пистолет достал и на нас навел. Мать аж подталкивать нас стала – идите, ешьте, терпите. А что – давились, тут же чуть не рыгали, а ели. А эти ржут, аж не могут. Потом их главный подходит к нам - и по печенью каждому в руки. Только мы это печенье как из хаты вышли, так сразу и выкинули. Потом еще сутки ничего кроме воды в рот взять не могли. Ниче – выжили.
А то еще… Они за селом в одной хате себе вроде клуба устроили. Ну и девок наших туда водили. Кого насильно, а какие-то и сами с голодухи ходили. Дед у нас один был, а у него внучка, лет пятнадцать ей тогда было. Девка видная. Тот дед ее где-то прятал, но немцы узнали, може и указал кто из наших. Вообщем тому деду и говорят – иди за нами. И при нем по очереди его внучку пользовали. Я тогда того деда видела. Сидел возле своей хаты и выл, похуже бабы, даже не ревел, а выл – так страшно было. Я никогда больше не видела и не слышала, чтоб мужик так убивался. Потом они пропали куда-то оба.
Вот кто их знает, что у них в голове делалось, у немцев-то. Я жизнь прожила, много чего повидала, а понять так и не могу. С виду люди как люди, были. Письма получали, смеялись, даже слезу иногда пускали, когда свои письма читали, фотографии смотрели. А то…Бог их знает.Вот помню, весна, тепло так, спокойно. Их пару человек на солнышке загорает, тихие такие, улыбаются. А тут дед Игнат идет. Ему тогда уже под девяносто было, но еще ниче - с палочкой ходил, худой такой, высокий и что самое главное - спина прямая, аж удивительно было, совсем не сгорбленная. Но видел плохо. На камне поскользнулся и упал, а палка его тоже выпала. Ну, тут один из этих поднимается, бежит, хватает палку и как деду по спиняке его же палкой врежет. Дед голову руками прикрыл – думал, наверное, вот тут его и положат. А этот немец постоял чего-то, палку отбросил и опять к своим. Дед еще полежал, отхекался, поднялся кое-как да и пошел. А немцы на деда даже и не глядели. Вот и разбери их.
А было и другое. Я один раз за двором гранату нашла. Не знаю, как она там оказалась. Может немцы нарочно бросили. А мне мать брата самого младшего в тот день подкинула. Года четыре ему тогда было. Я присела, брата на руки, эту гранату взяла, - сама не знала, что это такое, и давай колесико крутить, брата забавлять. А она такая блестящая. Тут немец мимо идет. Зыркнул и пошел быстро в сторону, потом остановился и смотрит на нас так издалека, долго смотрел…Покачался на каблуках и к нам резко. Выхватил у меня из рук эту гранату, пальцем так покрутил перед моим носом и ушел с гранатой.
… Потом уже освобождение было, но нам, если честно, особо легче не стало. Голодуха та же. А перед этим немцы, ну как саранча, все из домов вынесли, как отходили. Мы, дурные, за их подводами бежим, кричим:
- Отдайте, нам же и одеть будет нечего!
А они регочут, в небо из своих автоматов стреляют.
Наши пришли… Поначалу все целовались-обнимались, многие и не верили. Думали, что вот так уже всю жизнь под немцами жить будем. А потом. Эти приехали, особисты что ли. Один помню, усатый такой, черный на наших вообще не похож. Пришел во двор – давай на мать орать: ты, мол, и сэ и бэ, под немцами, наверное, все время лежала и дочерей подкладывала. А мать стоит, глазами луп-луп и поверить не может, что такое наши могут говорить. Я потом позже фотографии этих узников концлагерей видела, так мы тогда не сильно от них отличались. Худые, грязные, я не знаю, какой немец на нас и посмотрел бы таких. Потом оказалось, что этому начальничку наш дом приглянулся. Но как-то дело дальше у него не пошло.
Что сказать… Потом одного немца в леске видела. Он сильно раненый был, отходил уже. Лежит и по-своему орет. Наверное, сильно больно было, в крови весь, а сам орет. Я хоть по-немецки кроме мутер-футер, шнель ничего не понимала, но тогда поняла, что он по-своему матерится и всех на свете проклинает. Молодой еще, умирать не хочется, а сейчас умрет – сам это понимает. Вот лежит он – глаза в небо и обкладывает всех почем зря, оно и без перевода понятно, а в глазах такая злоба. Видать, и себя в тот момент обкладывал. Тоже страшно. А если так разобраться, чего его сюда принесло, сам уже видать, не понимал. Лесок у нас здесь, речка да и все… У них что в Германии своего леса нет или речки? Да и земля у нас тут, если честно, не особо плодородная.
Чего надоело, так это в тревоге жить. Вроде потом молодая была, замуж вышла, двое детей, сыны. Дом свой построили. Живи – радуйся. Вечно, что-то не так. То тогда, помню, с китайцами воевать собирались. Муж – коммунист был. Придет с работы и смеется: вот придут китайцы, что делать будешь? Они злые, повесят за ноги. А я тоже в ответ смеюсь:
- Чего меня вешать то? Ты ж у нас коммунист, пусть тебя и вешают.
Сама смеюсь, а страх берет. Потом у старшего спрашиваю:
- Сына, а где тот Китай?
Он мне карту принес, показывает, вот тут, мама. По карте вроде и не так далеко. А он говорит:
- Далеко, мама, столько то тыщ километров.
Я думаю, и охота им в такую даль тащиться, вроде и свой шмат земли неплохой имеют. Я пару раз на самолете летала куда ближе и то такого страху натерпелась. А им аж сюда тащиться.
Потом НАТО эта, Америка. Думаю, вообще ужас. Сидишь вечером на лавочке, с детьми играешь, а тут прилетит ракета, и от нас от всех за пять минут вообще ничего не останется. Аж не верилось, что такое вообще возможно. Это пострашнее немцев с китайцами вместе взятых. От них хоть можно было попробовать убежать, а тут куда сбежишь.
Так жизнь прожила. Не то, чтобы страх, но тревога какая-то постоянная. Вроде и смеешься, и шутишь, и на танцы, и за столом сто грамм… А всё равно всю жизнь тревога промучила. Как зуб ноет, даже сейчас.
Уже на пенсию когда вышла, вроде можно и успокоится: жизнь прожила, дети повырастали, своих детей сделали. Нет, снова она, тревога эта. Внуки… У нас что-то в роду по мальчикам все. Внуки растут, в армию скоро уже старшему. А тут опять, то одно, то другое.
Сейчас говорят мол, мы, то есть мое поколение – «дети войны». Оно понятно, на праздник, чего-то принесут, а то и к пенсии что-то. Вроде и неплохо. А так думаешь, ну какие дети войны?! Чего это вообще такое? У нас у всех свои плохие-хорошие, но родители имелись. Учили чему-то, переживали за нас. Война здесь причем? Если б война нас сделала, разве б мы могли своих детей родить?! Неправильно это, по-другому надо было как-то назвать.
Я вот сейчас средство одно нашла от тревоги, получше всяких таблеток. Хоть немного, а помогает. Иду в скверик у нас возле детского сада. Сажусь и слушаю, как детки бегают, играют, кричат, смеются. Хорошо. Книгу или газету с собой возьму, мол, читаю, а на самом деле слушаю. Успокаивает… Хорошо так. Бывает часа два, а то и три сижу.
Сейчас вот много чего поизобретали. Оно и неплохо. Сын приезжает, телефон сунет свой мне в руки, а там внука видать, не только поговорить, а и посмотреть можно. А внук тоже со своего показывает, как он живет, какая комната у него. Хоть и далеко живет, а видно как. Только вот хорошо бы, чтоб ученые такой аппарат для мужичков изобрели, чтоб те почувствовали, как оно рожать. Чтоб, когда срок приходит вместо военкоматов молодых в роддома вели, а так присоединили трубки, вроде как для переливания крови, от рожениц хлопцам молодым и те прочувствовали. Вот тогда, я думаю, никаких детей войны больше не будет.
… Странная штука - память. Бывает, сижу и вспоминаю, что я вчера ела. Вроде картошку. Нет, думаю, картошку позавчера, а вчера макароны с молоком. Сижу и вспомнить не могу, хоть плач, хоть смейся. А что тогда было – все помню, даже запах. Одеколон у немцев сильно пахучий был. В доме тогда у нас как-то про-другому, по-особенному пахло. Иногда среди ночи просыпаешься, - всё этот запах мерещиться. Полежишь, потом думаешь, нет, вроде тихо. А надолго ли тихо?.. Это всё правда, так оно и было.



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 21
Опубликовано: 20.07.2018 в 12:36
© Copyright: Валерий Анохин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1