Актёрский роман


Актёрский роман
Актёрский роман




Элитарный роман









Попытки дать объяснение феноменальному миру, безотносительно к состоянию умов людей, его создавших, заканчиваются катастрофой.
Эдуард Карпентер











Глава 1
Эволюция духа

– Я верный, как собака! – обычно говорил Анин, улыбаясь одними глазами, что служило прелюдией к ужасно красивому словцу.
И люди, который плохо знали его, думали, что он, как всегда, эпатирует, а он говорил правду. И Базлов, друг его, тоже говорил правду, уверяя, что никогда не предаст его.
– А она не понимает…
– Кто?! – ахнул Базлов, смешно выпучив глаза.
Как я проморгал? У него были кое-какие обязательства перед его женой, и он разрывался между ею и Аниным.
– Неважно, – уклонился Анин, играя голосом так, как только умел играть один он: от монотонной скороговорки унылого оттенка, до иронии или сарказма, заканчивающихся коротким, фирменным смешком.
С одной стороны, за один такой смешок режиссеры и продюсеры носились с ним, как с писаной торбой, а с другой – за бесподобную дикцию с позором изгоняли не только из одной школы-студии МХАТ; однако, только не Анина. Ему всё сходило с рук. Казалось, он говорил этим: «Я сделаю не так, как у вас принято, и баста!», и потому оставался великим, непонятным, многообещающим провинциалом с харизматичным взглядом татарских глаз.
– Понимаешь, какая штука… – сказал Анин, надевая парик и не замечая опасности, – я сделал ужасное открытие!
На этот раз голос вещал задумчиво и проникновенно, но отнюдь не сентиментально.
– Надеюсь, не роковое? – шутливо уточнил Базлов и ему стало жутко любопытно, потому что откровения у Анина были редки, как дождик в Сахаре.
– Не-е-е-т… – уронил голос Анин, – что ты! Я… я… я разучился любить! – решился он, покосившись на Базлова, мол, ты меня, как мужик мужика, понимаешь? – Меня просто перестала интересовать женская душа. – И невольно с холодной жалостью подумал о Герте Воронцовой в том смысле, что она-то испила чашу терпения до дна, а больше никого не имел ввиду, даже Бельчонка, хотя, казалось, её надо было жалеть в первую очередь.
Базлов был огромным, как скала, с длинными по грудь усами, которые он любил наматывать на палец в минуты душевного волнения. Эти усы приносили ему одни неприятности, но он упорно не сбривал их. Левый ус был реже правого.
– Вот как?.. – Базлов невольно подался вперёд так, что стул под ним жалобно скрипнул, и ткнулся ёжиком в зеркало, оставив на нём жирные пятна, как многоточия.
Здесь и лежал его интерес, только он не хотел в этом признаваться, понимая, что всему есть предел, особенно в мужской дружбе.
– Я вдруг понял, что женщины – не главное! – произнёс Анин всецело трезвым голосом, хотя уже принял на грудь сто пятьдесят граммов «бакарди».
– А что главное? – вызывающе удивился Базлов, который любил женщин, как мороженое.
– Главное – работа, ну, и слава! – значительно молвил Анин с тем редким акцентированием, которое верно указывало на правду. – Радость жизни упирается только в тщеславие!
Как он завидовал тем, кто разобрался с этой жизнью раз и навсегда и больше не задавали себе лишних вопросов. А у него до сих пор не получалось.
– Погоди… погоди… – застонал Базлов и полез в карман за блокнотом, стараясь утаить ту долю лицемерия, которая присутствовала в их общениях.
Казалось, он мечется: «Чего я ещё не понял в твоём безумии, расскажи?!» Чудовищная жажда познания терзала его душу. Только познания его были непостижимыми, как несварение мыслей, потому что нельзя познать то, что быстротечно и ускользает каждое следующее мгновение, как вода сквозь пальцы. Причём он понимал, что стать абсолютно знаменитым невозможно, но приписывал это свойство Анину, который говорил: «У меня два конька: харизма и кривлянье. Ну а как ещё выделиться? Маленький, невзрачный, не мачо и не урод. Что-то среднее. Вот и приходится изгаляться».
– Ты что, записываешь за мной?.. – удивился Анин, словно угадывая, какой влияние оказывает на друга.
– Ну да, – бесхитростносознался Базлов и принялся листать. – Помнишь, ты говорил, что женщины, как водка, ты её ненавидишь, а пить надо?
– Положим, немного не так, но похоже, – Анин оценил в зеркале искренность друга и снисходительно помолчал. На его лице промелькнул вопрос, но не тот, который он задал. – А потом продашь за миллиард? – с фирменным смешком уточнил он.
Тем самым он давал понять, что всё ещё не верит в свою значительность, как в лимерик, после всех наград, регалий и почестей, после всей похвальбы, которая была вылита на его бедную голову. Не верит рецензентам и критикам, ахам и охам, лести и фимиамам, а верил только самому себе и делал ставку исключительно только на самого себя; и правильно, думал, цепенея от прозорливого восторга, Базлов. Именно эта значительность в Анине казалась ему величайшей тайной, и он страшно завидовал, хотя и не подавал вида. Карьера танцовщика у него не получилась, он не то что не добрался до «Парижской Оперы», но и в «Большой-то» попал под занавес, перед самой пенсией, и всю жизнь носил в сердце занозу творческой неудовлетворённости; наверное, поэтому и дружил с Аниным.
– Продам, – кося под дурачка, согласился Базлов.
Тем не менее упоминание о миллиарде насторожило его. Проблема заключалась в том, что его уже как три дня шантажировали именно на такую сумму. Шантаж держали в глубочайшей тайне. В неё был посвящён только заместитель Базлова – Пётр Ифтодий. Коммерческую тайну ещё никто не отменял. Было ясно, что если пресса хоть что-то пронюхает, то банку крышка: конкуренты с большим удовольствием попляшут на крышке гроба. Анин не мог знать о шантаже. Значит, просто совпадение или… проговорился? – едва не сломал от волнения голову Базлов. Однако на ехидной физиономии Анина ничего невозможно было прочесть, кроме актёрского самокопания.
– Тогда я повторю: кризис! Кризис среднего возраста! – Анин сделал идиотское лицо, что предвещало остроту или, по крайней мере, каламбур, но, как ни странно, продолжения не последовало, поскольку всё было настолько очевидно, что не требовало доказательств.
Просто он был романтиком и ставил мужскую дружбу превыше всего, полагая, что друг обладает такими же качествами.
– Что-то он у тебя затянулся, – усмехнулся Базлов, однако, пикировка не получилась, для этого надо было иметь жало острее, чем у Анина, а Базлов редко бывал в ударе; ему больше нравилось наблюдать в ожидании этих самых острот, которые побуждали его к душевному трепету.
Это их и связывало: один красовался, а другой жил в ожидании подпитки. Единственно, Базлов не мог зафиксировать выражение глаз Анина. Оно менялось так быстро, что не имело определения, и Базлов терялся в догадках, хотя сознавал, что, безусловно, видит перед собой проявление гениальности, но какой? Базлову не хватало точки отсчёт, конкретики, азбучных истин, то, чего он не допонимал. И это было такой пилюлей, которую не каждый мог проглотить.
– Роман, ты не поверишь, специально знакомлюсь с молоденькими вдовами… – на этот раз хихикнул Анин, пропуская мимо ушей доводы разума. – Ничего не шевелится. Не-е-е-т, не там! – уточнил на удивлённый взгляд Базлова. – А в душе! Душа – это такая штука… – он смягчил взгляд, дёрнул щекой, – сам понимаешь…
Анина же всегда изумляла покладистость Базлова; он привык, что все большие люди обычно агрессивны, по крайней мере, так было в Кемерове, а Базлов – сплошной парадокс буйвола, то есть его красная линия, за которую нельзя заступать, была неочевидна. И Аниным порой овладевал азарт на свой страх и риск пересечь эту самую красную линию. Делать этого, конечно, было нельзя ни в коем случае, но какой-то зловредный чёртик всё время понуждал Анина к экспериментам. Вот он и прошёлся насчёт души, полагая, что с этим делом у Базлова не всё в порядке. Знал он кое-что о странном друге Базлова – Ингваре Кольском, но помалкивал, например об «аддерале», пластинку которого видел как-то у него в руках. У каждого свои скелеты в шкафу. Ингвар Кольский, безусловно, выпадал из круга знакомых банкира, хотя, как и Базлов, позиционировал себя бывшим артистом балета. Богемная личность, с седой косичкой, судя по всему, пробавляющийся не очень удачно не только на стезе хореографии и наркотиков, но и ещё кое-чем непонятным. Последнее время Базлов чурался его, не приглашал даже в баню, поэтому, считал Анин, с душой Базлова явные проблемы. Но это было тайной, которую Анин оставил на закуску; она щекотала нервы, давала повод к размышлениям и служила спусковым крючком для пьяных, сценарных фантазий, но не больше. Прошлое делает людей рабами рассудка, обычно рассуждал Анин; это тебе не банальный театр или съёмочная площадка, это непредсказуемая жизнь!
– Понимаю, – согласился Базлов так, чтобы не вывалиться из доверительного разговора, который был дороже золота. – Поэтому ты и бросил Алису? – вырвалось у него прежде, чем он успел пожалеть об этом.
В подростковом возрасте отец давал ему гормон роста, иначе он, как и родители, не вырос бы выше ста пятидесяти сантиметров, на радостях он и вымахал громилой, и одно время страшно конфузился из-за своего роста, пока не понял его преимущества.
– Э-э-э-э… – живо обернулся Анин. – Она что… тебя интересует?! – сделал паузу так, как только умел один он, с трехкратным значением, с нахальством, с презрительной миной и с готовностью к драке. При этом левый глаз у него вдруг стал злющим-презлющим. – Дарю! – великодушно добавил он на обертоне, обещая массу удовольствия и наблюдая на лице Базлова гримасу сожаления, впрочем, намеренно возвращаясь к зеркалу, чтобы не только ущемить насмерть, но и, как женщина, заняться ресницами, потому что у него была роль шута короля Лира и подобными язвительными разговорами, кроме всего прочего, он входил в образ, который должен быть едким, как хлорка, пролитая на пол.
Из-за того, что он использовал людей, как подушечку для игл, его мало кто понимал. Даже та самая Алиса.
– Нет, что ты! – испугался Базлов после молчания, которому не был рад.
В свою очередь, Базлов терпел Анина, как можно терпеть только морской прибой, потому что Анин был великолепен и одновременно прост. Великолепен, потому что непонятен, а прост, потому что доступен. «Я не актёр, – обычно говорил он, – я имитатор реальности». Слово «реальность» звучало в его исполнении, как слово «космос», со всей вытекающей отсюда абстрактностью; и Базлов терялся, в балете всё было проще, духовная накачка, конечно, существовала, но не на такой уровне, а здесь закладывалась буквально с надрывом души.
– Обабиться решил?! Давай забирай со всеми манатками и комплексами. Мне не жалко! – бросил Анин, но голос у него всё-таки дрогнул, потому что он всё ещё любил её и не представлял в объятьях другого. – Будешь для неё роли клянчить!
Был у него друг, актёр Фёдор Березин. Надо сказать, неплохой актёр, правда, ещё более косноязычный. Однако через десять лет дружбы Анин понял, что существуют люди, для которых прошлое не играет никакой роли; когда ты набиваешься в друзья, цена твоей преданности падает. И пока он разгадывал эту загадку, то так и мучился, словно с похмелья. Зато потом, всё сделалось легко и просто, и он ни секунды не жалел, что перестал общаться с другом, который годен, оказывается, только на короткий рывок. К счастью, Базлов был из другого теста, и душа у него ещё не зачерствела.
– Ну, знаешь! – решил обидеться Базлов и выскочил из уборной.
Это выглядело несколько комично: огромный, как Илья Муромец, он двигался с грациозностью лани и поэтому ничего не задел, не разбил и даже не вышиб дверь. Знаменитые усы развевались у него, как мочало у китайского дракона.
Анин не знал, что от бешенства Базлова спасало заторможенное состояние, в которое он впадал, когда у него возникал конфликт. Это свойство и уберегало его от тюрьмы, иначе бы он давно случайно кого-нибудь убил и парился бы на нарах.
– Псих! – бросил Анин, провожая его гневливым взглядом и вытирая жирные пятна на зеркале, потом напялил колпак с ослиными ушами и колокольчиками.
Он был среднего роста, с раскосыми татарскими глазами. Хорошо сложён и быстр в движениях. Слева на лбу у него красовался давний шрам, полученный в дорожно-транспортном происшествии.
Когда он уже играл сцену с Освальдом и сделал очередную ненужную паузу, вместо того, чтобы съязвить и тем самым по сюжету накликать на себя беду, Кирилл Дубасов, режиссёр киносъёмочного процесса, не выдержал и, как обычно, засипел, булькая остатками лёгких:
– Стоп! – И спросил после тяжёлого молчания: – Павел… что с тобой?.. Ты играешь, как студент первого курса. Где огонь? Где искры? Озарение, наконец?!
– Кирилл Васильевич, не поверите, слова забыл, – промямлил, краснея, Анин.
Но больше всего он почему-то стеснялся не партнёра, артиста Ивана Соляникова, который давно всё понял, а главного оператора, хотя тот словесно не выказывал никаких эмоций, но его выдавали глаза, которые наравне с режиссером метали искры. Что касается осветителей и прочих, то их не было видно за галогенными лампами, хотя, они и присутствовали незримо, как ангелы.
– Не годится! – Кирилл Дубасов по привычке дёрнулся за ингалятором, потом задрал очки на лоб, внимательно посмотрел на Анина опять же с выдержкой в целую минуту, что являлось актом педагогического воздействия, и сказал. – Поверю любому другому, а тебе, извини, нет. Слова должны отскакивать, как пинг-понговые шарики от ракетки. Ты же на рожон лезешь, ещё мгновение, и он тебе за правду голову оторвёт, а у тебя какая-то каша по забору. Думаешь не о том!
– Я исправлюсь, Кирилл Васильевич, я всё сделаю правильно, – уживчиво прижал к груди руки Анин и расшаркался.
– Не надо мне кланяться! Не надо! Думаешь, мне легко?! Лучше играй! – в сердцах махнул Кирилл Дубасов, узрев в Анине очередное скоморошество. – Перерыв нужен?!
– Не нужен! – заверил Анин.
– Отлично! Сцену сначала! Приготовились!
Между тем, Анин почему-то совершенно некстати вспомнил давний разговор с Базловым, и в этом разговоре Базлов высказался в том смысле, что женщину, которая ему нравится, он может домогаться годами. На семейные передряги всякая сволочь слетается, решил Анин, и ревность схватила его за горло. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!»

***
– Я еду! – сказал он, как только избавился от грима и помощника режиссера, который в течение не менее пяти минут жужжал, как муха на заборе, мол, съёмки завтра в семь тридцать и, мол, надо явиться ровно за час до назначенного срока, ну и, всё такое прочее в воспитательных целях и в восклицательных знаках.
Блин-н-н-н!!! – тоскливо думал Анин, крутя в руках мобильник и глядя на дёргающееся лицо помрежа, который страшно блефовал: всего-то надо было заснять сцену казни, да и то не ключевую, на заднем плане; это не требовало долгого грима, это требовало всего лишь фонтана крови в прямом и переносном смысле, однако, Кирилл Дубасов перестраховывался, страшно боясь, что Анин психанёт или, не дай бог, запьёт горькую. Так и слышался его визгливый голос: «Я понимаю, что кино умерло, но съёмок никто не отменял!» В общем, Дубасов раскаивался и таким образом через помрежа пытался сгладить ситуацию.
– Зачем?! – Услышал Анин её, как только помреж сгинул в гулком коридоре.
– Надо поговорить! – сказал он и не поверил даже самому себе.
Что-то случилось, и он восходил туда, куда не ведёт ни одна из дорожек, поэтому он ещё не понимал происходящего, а лишь нащупывал предтечу большего, наивно полагая, что знакомая кривая, как прежде, куда-нибудь да выведет. Просто он узнавал происходящее в общих чертах, словно видел его когда-то раньше, и этапы проявлялись перед ним как откровения. А откровения эти говорили, что он перерос женщин – всех, абсолютно, без исключения; они перестали быть для него тайной. Странное чувство неизведанного охватило его, и мурашки пробегали по коже.
– Мы уже обо всём договорились! – резко ответила она, но трубку не бросила, и эта нить, связывающая его с прошлым, вопреки всему сделалась самой важной и нужной. Ему показалось, что можно ещё всё вернуть, что все те чувства, которые он испытывал к своему Бельчонку, не сгинули, не пропали, а просто спрятаны за отчуждением. Он не хотел признаться, кто был виноват, но когда рассуждал на эту тему, то быстро запутывался в эмоциях, и сдавался на милость победителю, то бишь хаосу, царившему в его душе.
На чёрном выходе из «Мосфильма», где даже не было вахты, его окликнули:
– Павел Владимирович, можно на два слова?
Анин обернулся, его нагонял Валентин Холод, в роговых очках, весь складчатый, похожий на старого бульдога. Лицо у него было постоянно обиженным и встревоженным.
– Это, рыба… пардон… Я помощник продюсера Макарова Бориса Львовича, – представился Валентин Холод, запыхавшись, словно пробежал стометровку.
Слово «рыба» у него было сорным. Он употреблял его к месту и не к месту, выражая нечто среднее между различными состояниями души и непосредственным обращением к собеседнику, поэтому слово «рыба» в его устах не воспринималось в качестве личного оскорбления, а, скорее, было дружеским похлопыванием, призывающим к мирным взаимодействиям.
– Да, да я помню, – скороговоркой произнёс Анин, делая шаг к двери.
Макаров был аутсайдером, его избегали даже неискушённые меценаты. Три последних его фильма и два сериала, один за одним, оказались провальными. Сериалы он тянул, как кота за одно место, пока артисты не начали играть через силы, а фабула не стала походить на трафарет; надо было уметь заканчивать на пике славы, но не у всех это получалось из-за коммерции, отсутствия здравого смысла или бескорыстных советников, которых развелось немерено, как тараканов. К сроку денег он не отбил, землю рыл носом, чтобы реабилитироваться перед киношным миром, всё бестолку. И сценарии у него были хорошие, и актёров он подбирал характерных, но чего-то ему не хватало. «Удачи», – понимал Анин, безмерно жалея Бориса Макарова и Валентина Холода за их готовность выскочить из кожи вон, но что толку? Из-за этой чёртовой жалости Анин позволил втянуть себя в разговор.
– Павел Владимирович, вы познакомились со сценарием? – вежливо спросил Валентин Холод, обходя Анина и нагло загораживая дорогу. – Рыба. Сценарий и раскадровка сделаны под вас! – напомнил он.
– Сценарий? – удивился Анин не сколько вопросу, сколько манерам Холода.
Валентин Холод был пятым по счёту помощником Макарова. Он их менял как перчатки, полагая, что в них и есть суть зла. Даже при иных, более оптимистичных ситуациях, Валентину Холоду не светило ни денег, ни славы, ни удачи, поэтому и вид у него был отчаянной собачонки.
– Да-да… – Валентин Холод даже перестал дышать, словно говоря: «Прихожу первым, ухожу последним. Тащу целый воз, а на меня ещё всех собак вешают. Что делать, ума не приложу». На что так и хотелось ответить: «Беги, Валик, беги, это не твой хлеб!»
– А… сценарий?! Да! – твёрдо соврал Анин и не к месту хихикнул, полагая, что Валентин Холод окажется умным человеком и оставит его в покое.
Иногда он специально говорил, как подросток, у которого ломается голос.
– Я, конечно, понимаю, что та роль, которую вам предлагают, не соответствует вашему уровню… – начал извиняться Валентин Холод.
Голос у него был таким искренним, что у Анина, свело скулы, чувствовалось, что Валентин Холод сердечный человек, тонкой психической организации, но в его профессии это, скорее, минус, чем плюс. Режиссёр должен быть чуть толстокожим, как слон, иначе дела не будет.
– О! – обрадовался Анин. – Именно! Не соответствует! Передавайте привет Борису Львовичу! – И предпринял обходной манёвр, чтобы прорваться к заветной двери, однако, Валентин Холод оказался не так прост, как казался, он ухватил Анина за рукав и проникновенно сообщил, глядя ему в глаза:
– Борис Львович меня убьёт!
Хотел Анин ответить в том смысле, что правильно сделает, да пожалел:
– Я сам ему позвоню, – пообещал он.
И Валентин Холод попался на крючок. Никто так не умел варьировать голосом, как Анин в момент концентрации и игры ума, за одно это его пока ещё тайком ставили в пример другим актёрам. Появилась даже плеяда имитаторов, но им до него было так далеко, как до Киева раком.
– Правда?! – воскликнул Валентин Холод. – Рыба!
– Честное пионерское! – как шут короля Лира во втором акте третьей сцены, дёрнул головой Анин и даже улыбнулся, то есть косо растянул рот.
Если бы Валентин Холод был бы проницательным, он бы понял, что означает такая улыбка: завуалированный отказ, ибо в киношной среде все боятся друг друга обидеть, хотя делают это повсеместно, а потом мило расшаркиваются и крепко пожимают друг другу руки, даже клянутся в дружбе, однако, с оглядкой на его величество чёрную зависть и на чужую удачу, разумеется.
– Доброе слово и кошке приятно, – уступил Валентин Холод.
– Позвоню, позвоню, – приободрил Анин, обходя Валентина Холода по дуге и косясь так, словно опасаясь, что Валентин Холод очнётся и снова вцепится в рукав, но теперь уже намертво, как бульдог зубами.
Никакого сценария, разумеется, он не читал и читать не собирался, они валялись у него в столе; не читал, не потому, что не хотел, а потому, что уже согласился сниматься у Никиты Пантыкина в фильме с рабочим названием «Мой любимый генерал», а потом – у Мамиконова в комедии о морячке, а потом – ещё у одного продюсера, который посулил такие деньги, что грех было отказать, даже вникнув в плохенький сценарий. Он честно всех предупреждал, что занят на три года вперёд, но к нему всё равно приставали толпами, по одиночке, утром, вечером, днём и ночью, раболепно заглядывая в глаза и недвусмысленно намекая на огромные гонорары.
Где же ты были двадцать лет назад? – с горечью думал Анин, взирая на Валентина Холода, где? А ведь я с тех пор совсем не изменился. Я остался прежним раздолбаем и вахлаком, помешанным на кино. Почему же меня все так вдруг полюбили?! Почему готовы носить за мной чемоданы и подавать кофе в постель? Почему? Потом что талант! Талантище!
Гордость за самого себя обхватила его.
– Значит, можно надеяться на ваше положительное решение?! – крикнул вдогонку Валентин Холод. – Только без обид?! Рыба!
– Можно, – живо обернулся Анин. – Можно! Даже нужно! – уточнил он, почти не кривя душой, ибо был почти уверен в сотрудничестве с Макаровым, но не сейчас, а позже, в далёком, неопределённом будущем.
В сумраке чёрного хода было заметно, что лицо у Валентина Холода вдруг разгладилось, а в глазах промелькнуло неподдельное счастье, несомненно, он даже подпрыгнул от восторга, но Анин этого уже не видел.
Везёт же людям, кто-то ещё способен на чувства. Анин выскочил на улицу в мартовскую слякоть и поднял воротник куртки, а уши на шапке, наоборот, опустил и пошёл легкой походкой по чёрной тропинке мимо зелёного самолета, мимо зенитки, торчащей в небо, и другой бутафории, которая в сереющих сумерках принимала самые причудливые очертания.
Чувствовал себя Анин примерно так, как чувствуют себя большинство людей вечером в пятницу, то есть легко и беззаботно, если бы не размолвка с Кириллом Дубасовым и если бы не Базлов со своими откровениями. Замечания Дубасова не произвели на Анина никакого впечатления: режиссёр для того и создан, чтобы блюсти порядок. А вот Базлов задел за живое. Любил Анин ещё своего Бельчонка и не хотел её отдавать в лапы никому другому, тем более другу.
Своей машины у него не было из принципиальных соображений. В две тысячи шестом на съёмках фильма «Стервецы» в Даугавпилсе он сел за руль и попал в аварию. Погибла переводчица Лазарева из Ялты; после больницы, операции и пластины в голове он даже не мог вспомнить её имени – только лицо с бессовестными глазами. Она приходила к нему в минуты его отчаяния и спрашивала: «Что же ты со мной так, Паша?!» И каждый раз он испытывал такое огромной чувство вины, что хоть в петлю лезь. Никому не говорил об этом, даже Бельчонку, потому что она не поняла бы, а приревновала; только часто разговаривал с Лазаревой и называл её Светкой или Котей. Получалось, она одна его понимала. И то, что он на некоторое время забыл её, естественная вина Бельчонка. С тех пор он предпочитал общественный транспорт и услуги Базлова, который мастерски водил свою железную «бешку».
Бельчонок жила в Черёмушках, где он двенадцать лет назад купил ей четырехкомнатную квартиру. Сам же он предпочитал свою берлогу – «двушку» на Балаклавском, где отлёживался после съёмок и душевных пертурбаций; семья для душевных страданий не годилась, потому что за последние два года Бельчонок сильно изменилась: утратила ту душевную чуткость, которая когда-то грела Анина, стала грубее, требовательной, а главное, перестала извиняться за скандалы. Замирения носили характер явного закрепощения или отнесённого возмездия; и Анин хлебнул семейного счастья по полной. Все её претензии были связаны с профессиональной неудовлетворенностью, и Анин мало в чём мог помочь, разве что ролями, но и здесь, естественно, было не всё так просто, потому что Анин просить не умел и не любил, киношники воспринимали просьбы как слабость и всенепременно пытались воспользоваться ситуацией в своих целях.
Анин прошёл на улицу Косыгина, поймал частника.
– Два «косаря»! – нагло прокричал водитель, хитро поглядывая из-под кепки.
Мокрый снег летел косо, и водитель даже не опустил стекло, что само по себе уже было невежливо.
– Запросто! – так же громко ответил Анин и ввалился на сидение рядом.
Нехорошее предчувствие, посетившее его, но он отнёс его на счёт мелких неприятностей и постарался о нём не думать.
До поворота на Мичуринский проспект они ехали молча. Потом водитель, кряхтя, завозился на своём месте и стал поглядывать.
– А я вас узнал, – сказал он.
Анин покосился. Затылок у водителя оказался складчатым, а лицо – самоуверенным и глуповатым, на нем явно читалось сожаление, что мало слупил со знаменитости.
– Ну и как? – не менее глупее спросил Анин.
– Да никак, – весело ответил водитель.
Правую бровь у него рассекал грубый шрам забияки. Веко было рваным.
– В смысле?! – живо удивился Анин.
– В кино вы значительнее, – поведал водитель без всякого пиетета.
– А в жизни?! – не удержался Анин.
Водитель цыкнул сквозь зубы:
– А в жизни так себе, маленький.
– Ты это…. – Анин вдруг ощутил, как от предчувствия драки нервно покалывают кончики пальцев, – не заговаривайся, что я тебе кум, что ли?
– А то что?.. – насмешливо спросил водитель, на мгновение бросая руль.
Машина вильнула, водитель снова схватился за руль.
– За дорогой следи! – зло посоветовал Анин.
Он уже пожалел, что не поехал на метро, до которого, правда, надо было ещё топать по мартовской слякоти. Подвели лень и желание побыстрее увидеть Бельчонка, то бишь Алису.
– Не боись, я двадцать лет вожу, – сказал водитель, но голос остался враждебным.
– Я и не боюсь, – Анин подумал, что Бельчонок наверняка приготовила ужин и на столе стоит его любимое красное «аламос» и горят свечи.
Забытое чувство нетерпения охватило его. Он любил её, как и прежде, только за этими гонками на супердлинные дистанции стал забывать. С годами ты становишься эгоистом, вспомнил он свои мысли о женщинах, но обобщать не стал, не хотел быть циником даже для самого себя. Я снова жажду пережить всё, что связано с Бельчонком, думал он и сделал маленькое открытие: все эти волнения, тревоги и даже скандалы; оказывается, они нужны человеку, как сладкая, ноющая боль. Кто бы мог подумать?! С возрастом ты начинаешь мыслить не категориями дня, а категориями лет, понял он.
– В кино можно быть крутым, а в реальной жизни очко играет, – напомнил водитель о себе и многозначительно покосился.
Анин благоразумно промолчал: его часто задевали, должно быть, из-за далеко не интеллигентной физиономии. В последние годы Анин научился прятать лицо и в метро смотреть мимо людей, не с кем не встречаясь взглядом, иначе навязчиво просили автограф или сфотографироваться на память. На Ломоносовском проспекте в виду строящихся высоток, водитель снова завёлся:
– А вообще, я наше кино не люблю, – поведал он, – дерьмо одно!
– Это почему?! – снова не удержался Анин, хотя дал себе слово доехать без приключений.
– Артисты хреновые, а режиссеры ещё хуже, даже «Матрицу» или «Аватар» скопировать не могут.
Анин вспомнил о режиссере Городецкой, которая работала в неблагодарном стиле ремейка и тоже имела взгляды на него, Анина, но пока он её игнорировал: «Пусть созреет!»
– Всё! – взорвался Анин. – Останови, я выйду!
– Деньги вперёд! – потребовал водитель, и глаза у него налилось кровью.
– Подавись! – Анин кинул ему в лицо две тысячные купюры.
До дома осталось всего-то минут десять ходьбы. Редкие снежинки летели в свете фонарей.
– Богатенький, значит… – зловеще сказал водитель и полез следом, а когда выпрямился, то оказался выше Анина на две головы.
С заднего сидения он дёрнул что-то, завёрнутое в пакет, и в руках у него оказалась бита.
– Посмотрим, какой ты в реале крутой! – произнёс он, держа биту так, чтобы ударить справа налево.
Анин оглянулся: вокруг не было ни души, звать на помощь было глупо, к тому же не позволяла гордость. Он знал, что высокие люди обладают большой становой силой, и честно драться с ними бесполезно, но у них есть слабое место – нижний ярус. У него был небольшой боксёрский опыт, хорошо поставленный удар, но главное – то чувство естественного движения, которое он приобрел в уличных драках ещё в Кемерове. И правил здесь не было. На память о тех годах у него остался шрам на затылке от кастета. Тогда он сыграл в благородство, отвернулся и месяц провалялся в больнице; теперь же ни о каком благородстве не могло быть и речи, иначе можно было остаться без башки.
Водитель обошёл машину и ступил в свет фонаря, под которым мелькали редкие снежинки. Анина он видел плохо, потому что он, засунув руки в карманы, стоял за границей света, и поэтому водитель проглядел тот момент, который определяет исход потасовки.
Анин нырнул ему под ноги, моля бога, чтобы противник не оказался кикбоксёром, иначе можно было получить смертельный удар коленом в лицо, обхватил его за ноги и дёрнул что есть силы.
Водитель грохнулся на спину, странно хрюкнул и замолк, хотя в пылу потасовки всё же задел Анина то ли локтём, то ли битой.
– Эй… – Анин увидел, что из-под затылка у водителя появилась кровь. – Эй… – наклонился, заглядывая в лицо. – Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» Сам виноват, нечего на людей кидаться. И быстро пошёл домой. Бей первым, и ты победишь! – думал он.
Его ещё некоторое время трясло. Нервы были ни к чёрту. Он несколько раз оглянулся. Водитель лежал без движений.
– Кино ему наше не нравится! – Анин размахнулся и закинул биту за высокий забор стройки.

***
Прежде чем позвонить в дверь, он сделал усилие, чтобы привести своё лицо в порядок, смахнул с него паутина недовольства самим собой.
– Что у тебя с глазом? – испугалась Алиса.
Руки были, как у фарфоровой статуэтки, и очень ему нравились с самого первого дня их знакомства. Голос же, как и прежде, звучал чуть-чуть шершаво, что в сочетании с молодостью придавало ей неповторимый шарм. А ещё из-за роста она чуть-чуть косолапила, вернее, когда двигалась, то делала лишнее движение лодыжкой. Но он прощал ей эти маленькие недостатки, потому что влюбился мгновенно ещё пятнадцать лет назад.
– А что у меня с глазом? – Анин посмотрел в зеркало, оттянул веко и добавил уже в движении: – Белокровием не страдаю.
– Синяк! – укорила она незлобиво, потому что ещё не поняла, в каком он состоянии.
– Какой синяк?! – удивился Анин, освобождаясь от верхней одежды.
– Вот этот самый! – она ткнула пальцем.
– Это-о-о не синяк! Это издержки профессии! – фыркнул он в минорном тоне и пошёл, пошёл, как павлин, распушив хвост и потирая от предчувствия счастья руки.
Полоса везения у него совпала с женитьбой на Бельчонке, и он одно время думал, что так будет вечно.
– Хочешь сказать, что физиономию тебе на площадке испортили? – в её глазах возникло то прежнее выражение, которое так нравилось ему с самого первого дня: испуга, доброты и терпения, а самое главное – дружбы, что само по себе обязывало на всю жизнь.
Несомненно, она его ждал и не хотела ссориться с порога, хотя расстались они именно в ссоре, ибо, как всегда, выясняли, кто из них достойнее искусства.
– Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» – прошепелявил Анин и вдобавок завертелся, как на шарнирах, изогнулся в талии, в плечах и повёл руками, – шрам на роже, шрам на роже, – всё такое прочее, и нарочно не дал себя лечить, изображая недотрогу.
У них была такая игра на полутонах и недосказанности, что в конце концов и приводило их в страшное волнение, заканчивающееся постелью. Исподволь, потихоньку, как зверь, давным-давно он затеял эту игру, и Бельчонок покорилась, приняла её, как должное. И теперь она её тоже приняла, точнее, он надеялся, что не забыла то, что забыть невозможно, а свои привычки юности она сделала его привычками, ибо только так можно было существовать рядом с Аниным.
В молодости судачили, что она похожа на молодую Фрейндлих; в тысяча девятьсот девяносто пятом об этой «шармовой» девочке ему рассказала его приятельница Герта Воронцова. Он тотчас бросил Воронцову и увлёкся Алисой Белкиной, несмотря на то, что она была белокожей и огненно-рыжей. Рыжих женщин у него до этого не было, в основном медные, блондиночки, шатенки и прочие, а тут ярко-рыжей удостоился. Единственного, чего он теперь боялся, что она откажется от их игры, и тогда мир потускнеет, и править в нём будет ещё целую неделю Кирилл Дубасов, поэтому нервную тоску Анин затолкал поглубже в себя, ища разрядку в домашнем уюте.
А ещё за левым ушком у неё была тату в видел трёх ласточек, но это он обнаружил уже потом, по мере того, как познавал Бельчонка, как занимательную книгу. В семейной жизни он тоже оказался великими интерпретатором и вообразил, что наконец-то ему повезло в жизни, однако, это была всего лишь передышка в его забеге на супердлинную дистанцию, на которой женщины возникали, как полустанки.
Хихикая и жеманничая, чтобы понравиться и обольстить, он прошёл в большую комнату уже в носках, уже по-домашнему расслабленным, как зверь, втягивая лакомый воздух, чтобы только убедиться, что всё, как он мечтал: ужин, вино, свечи. Хорошо быть женатым, вдруг решил он и вздохнул с облегчением, хотя где-то на дне памяти крутилась мысль о водителе с битой. Главное, чтобы свидетелей не нашлось, авось пронесёт, думал Анин.
– Тебе же завтра сниматься! – упрекнула она, идя следом и с удовольствием рассматривая его коренастую фигуру.
При том, что за ней всегда увивались высокорослые ровесники, она выбрала по меркам юности староватого, тридцатидвухлетнего, невысокого, но обаятельного и абсолютно непонятного Анина, и никогда об этом не жалела, хотя Анин не давал расслабиться и всегда, даже в личных отношениях добивался, как в ролях, ясности в чувствах. Почему-то ему нужна была эта ясность. Как воздух, думала она. Эта оборотная сторона его натуры теперь казалась ей самой правильной и самой нужной для актёра. Но тогда, пятнадцать лет назад, когда она абсолютно ничего не понимала в жизни, он виделся ей монстром, ужасно интересным и страшным монстром. И то, как он предстал вдруг, как открылся в спектакле «Смертельный номер», неожиданно изменил её взгляд на жизнь, которая, оказывается, состояла из череды прозрений. От таких прозрений не отказываются, они становятся частью тебя и живут в тебе, ведут тебя, как ангел-хранитель, а самое главное, ты их ждёшь, как глотка свежего воздуха.
На входе в комнату он поймал её за талию, сорвал короткий поцелуй и отпустил. Она пошла, словно пьяная, с полуулыбкой желания на губах, и ему вдруг стало противно, потому что точно так же она могла улыбаться и Базлову. Не-е-е-т, не может быть, думал он, свирепея, и щеки у него моментально задеревенели, а глаза стали волчьими, и он воткнул-таки свою иголку: «Зараза!» Алиса заметалась, как бабочка в пламени, и упорхнула на кухню, как ему показалось, за курицей. Каждый из нас предан, подумал он цинично, кому-то или кем-то.
Потом на кухне зазвонил мобильник, и он услышал её шершавый голос. Через секунду, ни мгновением больше, она стремительно вошли и сказала, протягивая:
– Звонит твой друг. Сказал, что вы поссорились. Беспокоится за тебя.
Лицо у неё было вытянутым, а глаза обиженными.
– Алло! Роман! – хихикнул он, скоморошествуя и одновременно изображая друга. – Всё нормально! Я дома! Ужинаю при свечах! Чего со мной может случится?!
Он показал ей, мол, садись, откупоривай, чего терять время?
– Я чего звоню… – начал Базлов.
– Не волнуйся, не волнуйся! – перебил его Анин в знак того, что всё забыто, – я дома, в родной постели, с родной женой.
Последнее он сказал недвусмысленно, но прозвучало так, словно Анин ни сном ни духом не мог подумать ни о чём предосудительном, но… на всякий случай предупреждал.
– Я позвоню тебе, – добродушно прогудел в трубку Базлов и отключился.
– Помирились? – спросила Алиса отчуждённо.
А ещё у неё были прекрасные тяжелые, материнские веки, которые вызывали ощущение благосклонности, и Анин не переставал любоваться ими и через пятнадцать лет.
– Иди сюда, – сказал он, кряхтя, и словно потянулся за непосильной ношей.
Телефон отлетел на подушку, друг был забыл, и наступила совсем другая эпоха.
– У меня там курица… – Лицо у неё вмиг сделалось родным, доступным, а главное, было источником счастья, от которого он по глупости решил отказаться.
– К чёрту курицу! – фыркнул он, и его татарские глаза превратились в щёлочки.

***
Утром, естественно, проснулся опустошённым и голодным, как чёрт. Скользнул в неглиже на кухню набить рот холодной курицей и вернуться, чтобы заняться любовью, но взглянув на часы, выругался. Времени осталось только-только, чтобы привести себя в порядок и вызвать такси.
– Я ухожу, – сказал с надеждой, что она проснётся.
Грива рыжих волос, торчащих из-под одеяла, вызвала раздражение. Почему? – думал он, почему я её разлюбил? Когда это произошло? Надо перешагнуть через пустоту и не упасть; его спасло только чувство самосохранения. Потому что кто-то, не помню, кто, вспомнил он, сказал, что первая жена – от бога, а вторая от лукавого, остальным ты подавно ничем не обязан. Получается, что Татьяна Кутузова – это всё, а Бельчонок – так себе. Таня Кутузова была его первой женой студенческих лет, её родня сделал всё, чтобы их развести. Ерунда какая-то, думал он, просто ты опустошён, и романтики в тебе нуль; обратная сторона профессии; ты только мнишь, что всё можешь, а на самом деле, ты ни на что не годен; остаётся одна работа, и только одна работа. И всё потому что Бельчонок даже не вторая твоя жена, и здесь ты попался, потому что, когда женишься третий, четвёртый раз, ловушки не видишь, как пропасти под ногами. Ты воображаешь, что всё будет, как с первой, а так не бывает: отныне ты не можешь жить без оглядки на ту, прошлую жизнь, даже если ты очень счастлив. Ты оборачиваешься, но там тебя уже нет. Всё предопределенно, время – безжалостная ловушка! Это открытие стоило ему седых волос на висках.
Винить надо, прежде всего самого, себя, ибо ты сам приучил Бельчонка не подниматься раньше себя, не заправлять постель и не готовить завтрак, вести праздный образ жизни, долженствующий подвигать к великому, то бишь к очередной роли, которая помогает сделать ещё на один шаг к славе.
С этими странными, как провидение, мыслями он умылся, нарочно громко фыркая, побрился, и тут его осенило, да так, что он застыл над раковиной с щёткой в зубах. Вначале мысль казалась запредельно грубой и даже неприятной на вкус, но затем он пришёл к выводу, что только таким образом можно разрешить все сомнения насчёт Базлова и тогда всё встанет на свои места, и можно будет ехать в Выборг или куда там ещё с лёгким сердцем.
Он оделся, обулся. Нашёл лист бумаги и крупным, разборчивым почерком написал: «Прости, разлюбил, ухожу!» Положил на видное место, нарочно громко хлопнул входной дверью, а сам пробежал на цыпочках и спрятался за диваном. К чёрту съемки! – решил он.
Прошло с полчаса. Анину уже надоело лежать, съежившись, он уже было подумывал плюнуть на всё и отправиться на поклон к приставучему Дубасову, как наконец услышал, что Алиса проснулась и вошла в комнату, шурша халатом. Должно быть, она сразу увидела листок, потому что с минуту стояла гробовая тишина, слышно было, как на кухне в раковину капает вода. Читает, самодовольно решил Анин и представил её лицо. Оно должно было отражать горе «в высшей степени проявления», так говорили в МХАТе. Из-за жалости к жене Анин уже хотел раскаяться в своей подлости, но тут услышал то, что повергло его в шок: она засмеялась, как серебряный колокольчик. Был у них такой реквизит, подаренный режиссером Савушкиным. Она смеялась так, как не смеялась никогда в жизни, но смех был не истерический, а счастливый.
Алиса ещё смеялась, а Анин уже покрывался смертельным потом и исходил справедливым гневом рогоносца. Затем он услышал следующее:
– Здравствуй, дорогой! Я свободна! Мой праведный оставил записку, что ушёл с концами! Сохранить записку? А как же! Обя-за-тель-но! Я еду к тебе, и мы обсудим наши планы!
Перед глазами Анина всё поплыло, диван качнулся, а люстра почему-то лежала на боку. Однако выскочить из засады и уличить жену в измене, не было сил, подвела жалость к самому себе.
Анин ждал, что будет дальше, и как низко она падёт, может быть, притащит Базлова сюда, и тогда он их застукает? Однако жена быстренько оделась и исчезла, беззаботно хлопнув дверью.
Анин выбрался из-за дивана в испарине, проклиная всё на свете, а больше всего – свою неудавшуюся жизнь. Всё было кончено. Обычно бросал он, а здесь его не бросили, нет, его предали, и кто, мать его детей, та, на которую он больше всего надеялся и которой всецело, без остатка доверял.
На полусогнутых доплёлся и немигающее, как осьминог, посмотрел. В приписке к его посланию значилось: «Дорогой, штора смята, а из-за дивана точат твои ноги. Убежала в «ночной» за молоком к завтраку. Жди! Целую, твой Бельчонок!» Хочешь быть счастливым, не ройся в прошлом, понял он и с облегчением вздохнул. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» Требовалось срочно выпить.
То ли под воздействием момента, то ли в знак благодарности, что она предпочла его, а не усатого Базлова, он предложил ей поехать с собой на съёмки.
– А как же Маша и Серёжа? – спросила она, раскрасневшись с мороза.
– Маме сплавишь! – бездумно сказал он, принимая от неё сумки.
– На пару недель, не больше! – решилась она, заглядывая ему глаза, которые на этот раз оказались решительными, и с души у неё отлегло.
– Идёт, – легко согласился он на пороге кухни.
Ему повезло. Съёмки в тот день отменили по случаю праздника «Восьмое марта». Оказывается, помреж всё перепутал. Над ним после этого долго потешались. А Кирилл Дубасов высказался о помреже в том смысле, что он склеротик. Этому склеротику было всего-то тридцать два года.


Глава 2
Коллизии

Его мучила суть вещей, и он вдруг решил сделаться примерным семьянином. Не потому что ему вдруг стало страшно, а потому что чувство ревности взяло верх над тем чувством, которое он лелеял и взращивал в себе – великое, непревзойденное, единственно точное в ощущениях одиночество. Только в этом одиночестве он ощущал себя комфортно и только так можно было добиться того, чего он хотел добиться в своей жизни.
Анин чувствовал, что всё совпало одно ко одному: и время, и востребованность, и ясность мышления, и понимание, как он встроен в кинематограф, и потребности этого кинематографа. Это была целая стратегия, основанная на осмыслении всего предыдущего и своей неповторимости. Вначале он и сам не понимал, что делает и как делает, и все его работы были похожи на блуждание в тёмной комнате. И только постепенно, в течение всех предыдущих лет, выжал из себя всё, что можно было выжать в его ситуации. Он был похож на спортсмена, который максимально полно реализовал возможности своего организма, и настало время эксплуатировать его – то есть опыт и славу.
Самое страшное заключалось в том, что Бельчонок ничего этого не понимала. У неё напрочь отсутствовал инстинкт актёра. Большее, чему она могла научиться – это подражать кому-то, и страшно мучаясь, говорила сама себе: «Я неудачница. Начнём с профнепригодности». Конечно, она перегибала палку, но факт оставался фактом – угнаться за мужем она не могла, хотя, разумеется, в самом начале её посещала дикая мысль с помощью брака сделать успешную карьеру актрисы. Но это оказалось эфемерой. Алиса не была приспособлена для забега даже на среднюю дистанцию: она комплексовала, надолго теряла уверенность в себе и плакала по ночам. После даже небольшой роли ей надо было долго восстанавливать душевное равновесие и она никого не хотела видеть. Анин называл такие срывы «похмельем артиста», и тоже страдал от них, правда, в другой форме, чисто прикладного характера, и только алкоголь спасал его.
Утро пятнадцатого марта они снова съехали к давнему разговору.
– Чёрт возьми! – крикнула она в запале. – Как ты это делаешь?
– Что? – он заглянул в кабинет: она смотрела в инете «Жулина», третью или четвертую серию, там, где Жулин прятался под столом, делая вид, что потерял пуговицу. Лицо у Жулина было придурковатым.
– Где ты находишь такие реплики? Как?! Как, скажи! Нормальные люди так не играют! Это запредельно!!!
Алиса нервно дышала. В этом отношении брак не пошёл ей на пользу, может быть, потому что пятнадцать лет назад Анин легкомысленно убил в ней девичесть, и она не пережила все те этапы, которые были заложены природой, а почувствовала себя вмиг постаревшей. Эта дисгармония мучила её долгие годы и только с появлением Серёжи возникло чувство стабильности, если бы только Анин периодически не нарушал его своими выходками, понять которые она не могла, ибо у неё не было опыта по части взрослых мужчин, страдающих манией величия.
– А-а-а-а… – ничего не замечая, согласился Анин. – Там, – помахал руками в воздухе, – везде, – покрутил ещё интенсивнее.
Эта неопределенность объяснений изводила её больше всего. Ей казалось, что Анин намерено водит её за нос, не открывая главного, того, что он приберегал исключительно только для личного пользования.
– Как Смоктуновский?.. – спросила она с той надеждой, с которой обращался к Анину и Базлов, чтобы только познать тайну успеха.
– Почему Смоктуновский? – обиделся Анин, ожидая услышать совсем другое, может быть, несколько лестное в свой адрес. – Почему сразу он?!
– Потому что он не играл Чаева! – сказала она жёстко.
Это была давняя история: однажды Анин был обласкан мастером прямо в лифте «Мосфильма». Об этом в узких кругах судачила вся Москва.
– Нет, потому что я его спародировал в хорошем смысле.
Он всё понял: она изначально судила о нём неверно, потому что жила с ним и знала его слабости.
– Ах, так! – воскликнула она, кусая губу и погружаясь в собственное отчаяние.
Она прикинула свои возможности и ощутила полную обескураженность перед опустошенностью внутри себя. Этот комплекс мучил её давно, с самого первого дня, когда она переступила порог театрального института. Ей казалось, что ещё чуть-чуть, ещё немножко и она ухватит суть профессии. Но годы шли, и она, не познав уверенности, всё так же испытывала недовольство собой и неловкость перед режиссером за то, что всегда хотела спросить: «Правильно, или нет?»
– Ну, а как ещё?! – осведомился он с фирменным смешком.
И хотя смешок был сдержанным, почти извиняющимся, она возненавидела его прежде, чем он растаял в воздухе.
– Как! – укорила она, пытаясь поймать Анина на том, что он тоже не идеал, – он бы вышел и сказал, а потом сделал паузу. И ты тоже так же делал.
– Так да не так, – с удовольствием произнёс он. – В кульминации я сделал два такта, чтобы мой партнёр успел сыграть изумление, а потом я уже сыграл своё. А Смоктуновский сделал бы всё без разрыва, потому что у него было время на улыбку. Как понимаешь, у меня такой улыбки нет, – и дурашливо оскалился.
Зубы у него тоже были далеко не идеальными, попорченные кофе и чёрным чаем.
– Об улыбке я не подумала, – призналась она. – А это допустимо?
– Что допустимо? – нервно склонил он голову и подумал, что его жена вообще ни в чём не разбирается. Это и было камнем преткновения. Их брак перешёл в ту стадию, когда отмалчиваться если не опасно, то, по крайней мере, глупо.
– Пародирование? – уточнила она.
Она была умна, очень умна, хотя последнее время срывалась из-за отчаяния.
– Точно! – обрадовался он. – Как и мягкая улыбка Смоктуновского. – И принялся объяснять. – Только не надо вываливаться из ритма. А партнёр должен быть начеку. У него должен быть очень короткий ритм. Он должен был попасть в его улыбку или в мою паузу. Если он ошибётся, то возникнет дисгармония, шероховатость. Потом она будет только накапливаться. Слух! Слух должен быть идеальным, вот в чём дело!
И тут она всё поняла: его нельзя переделать! Он такой, какой есть. Сирый по нутру, босый по природе и чокнутый по характеру, но именно такой, а не иной. Господи, как тяжело! Я ничего не соображаю!
– Но это же элементарная сыгранность! – возразила она.
– Естественно! – согласился Анин своим тусклым голосом так, что Алиса заподозрила подвох. – Нас этому учат, но не договаривают массу нюансов, – объяснил он ещё более напыщенно. – Их невозможно предусмотреть, ты их придумываешь на ходу.
Она уже знала, что если он говорит именно так, то в этом и заключается суть, которой он руководствуется, но, как и Базлов, не могла зафиксировать его ощущения в себе, чтобы отталкиваться в работе. Чего-то ей не хватало, она не понимала, чего именно. Не понимал и Анин, а если бы понял, то обязательно подсказал бы, потому что по-своему любил её, как и Герту Воронцову.
– Почему? – снова спросила она. – Почему?
Этот вопрос она задавала так часто, что Анина обессиливал. На этот раз он едва сдержался.
– Ну что здесь непонятного? – сказал он, глядя на её враз поглупевшее лицо. – На сцене можно менять ритм в заданных пределах, а перед камерой всё зависит от режиссёра, от его раскадровки, и если он задаёт такой ритм, его надо играть чётко, потому что главный оператор с несколькими камерами тоже на это нацелен.
И всё равно это было не то объяснение, на которое он надеялся, потому что находился в вечном поиске, и этот поиск подразумевал бесконечную череду вопросов, на которые надо было найти ответы, а если не находил, то страдал, как несварением желудка.
– Как у тебя всё просто, – озадаченно прошептала она, полагая, что он, как всегда, ушёл от краеугольного вопроса: как?!
– Конечно, просто, – миролюбиво согласился он, возвращаясь в кабинет.
У него всегда были наготове два-три варианта, в итоге на репетиции он придумывал ещё один, а от копирования великих его спасала плохая память, оставалось одно ощущение, вот от ощущений он и играл, поэтому и не боялся рассказывать, как и что «делает». Повторить его было невозможно, как невозможно петь чужим голосом.
– Помнишь, я предупреждал тебя, чтобы ты не ходила на спектакли в другие театры? – крикнул он, собирая вещи.
Надо было ещё заехать за бритвой и рубашками в квартиру на Балаклавском. Там же находились его любимые тапочки и помазок.
– Помню, – созналась она нехотя.
– Ну вот, и, пожалуйста, ремейк.
– Что, «ремейк»?!
– Ну ты невольно делаешь копии.
На этот раз она не удержалась и возникла в дверях, привстав на цыпочках и заглядывая поверх Анина в чемодан: если он её любит, то должен оставить место для её вещей.
– А ты предложи меня своему Юрию Казакову, и не будет ремейка, – сказала она наивно.
– С Юрием Семёновичем я поругался, – признался он нехотя, воротя морду, как бульдог на строгаче.
– Как?! – воскликнула она обиженно. – Он обещал мне роль в «Спящем Боге»!
– Ничего не попишешь, – вместе с ней расстроился он, полагая, что истинную причину ей лучше не знать.
Она заключалась в том, что Юрий Казаков почему-то решил, что Анин согласится играть бесплатно, за чисто условную сумму, за пятьсот долларов, не зная того, что Анин, ещё будучи студентом, дал себе слово никогда не мельчиться с режиссерами. Нужно уметь быть богатым, бедным – всегда успеется.
– У тебя талант наживать врагов! – воскликнула она с горечью.
– А ты не ходи на кастинги! – зло парировал он.
«Шармовая» девочка давным-давно кончилась. Обаяние молодой Фрейндлих испарилось. Осталась просто высокая рыжая женщина, которая называлась женой. Старею, думал Анин, старею, начинаю зреть в корень. А это плохо! Это разоряет душу, сужает варианты поисков. Даже в семейной ссоре я мыслю, как киношный идиот.
– Почему?!
– Что «почему»? – очнулся он.
– Почему нельзя ходить на кастинги?
– А пусть эта братия за тобой бегает! – заявил он с неприязнью.
– Не получится, дорогой, – уличила она его в неискренности.
– Как это «не получится»? – забухтел он, – как это? – Будто не знал причины.
Впрочем, он понимал, что все творческие мучения жены ложились на него тяжким бременем. На них и женился, подумал он.
– У нас разные весовые категории, – горько призналась она и беспомощно улыбнулась, тщетно ища на лице мужа признаки сочувствия.
– Разные, – согласился Анин. – Но тратить время на то, что ничего не принесёт, глупо!
На этот раз он даже заморгал, как обычно, то есть с каплей искренности, чтобы убедить её не расстраиваться.
– Что же мне теперь?..
– Что? – зло спросил он.
– Уходить из профессии?
– Нет, конечно, – отвёл он взгляд. – Но на сериалы не ходи!
– А куда ходить? – опешила она, потому что её приглашали в «Городские истории», но пока она не решилась сказать об этом мужу.
Он посмотрел на неё, как на идиотку.
– Ты там ничему не научишься, кроме ужимок.
– Жулин тоже сериал, – ехидно напомнила она.
– Сериал сериалу рознь! – вспылил он. – Обычный ситком!
Гений режиссёра заключается в том, чтобы поставить гения-актёра в такие рамки, чтобы максимально раскрыть его талант. Однако в сериалах это мало кого волнует. Там нет стратегии для актёра; формат накладывает ограничения.
– Я не понимаю, – сразу сдалась она.
Она снималась в «Жулине» и не понимала, почему нельзя сниматься в других сериалах.
– А не надо понимать! Просто слушайся!
Не будешь же хвастаться, что ты самолично переписываешь сценарии, чтобы хоть что-то приличное высосать из них. «Жулина» он под себя, дурака, делал, со всеми вытекающими драматургическими штучками, поэтому «Жулин», по сути, не сериал, а законченные истории, объединенные только названием и героями. Однако даже такой ремикс недопустим, если ты себя уважаешь – куда бедному крестьянину податься, если времена такие.
– Ты-ты… ты лишаешь меня уверенности, – навзрыд сказала она.
А ты позоришься! – едва не ляпнул Анин, но сдержался. Он уже знал, что природа выдаёт аванс в виде обаяния; когда актёр его выбирает, он сталкивается с кризисом.
– Ну ладно… ладно… – пожалел он её, – хватит… натаскаю я тебя, натаскаю… Все ошибаются. Даже «Битлз» не всегда попадали в ноты.
– Правда? – обрадовалась она, с надеждой на примирение заглядывая ему в глаза.
– Правда, – великодушно пообещал он, не веря даже самому себе, – правда. Приедем в Выборг и тут же начнём.
Анин давно мучился неким дисбалансом равновеликих ощущений, которые не подпускали его к абсолютному совершенству. Он понимал, что упёрся, что достиг предела осознания профессии, что отныне двигается шажками, а не, как обычно, галопом, но не хотел связывать это с семейными проблемами, однако, говорить Бельчонку или кому-либо ещё о своих терзаниях, считал глупее глупого. Если я сам не понимаю, думал он, то другие и подавно не поймут и решат, что я высокомерен.
– А с чего? – спросила она, теряясь от странного выражения его лица.
– Ну хотя бы с Цубаки или с Отрепьева. На выбор, – услужливо предложил он.
Сам Анин на кастинги не ходил, разве что по молодости лет. При забеге на супердлинную дистанцию это экономит нервы и время. Одна только мысль о том, что за спиной Бельчонка кто-то глумливо хихикает: «Пришла жена Анина», приводила его в бешенство. Надо было жениться на ком-нибудь попроще, на Тасе-официантке, что ли? Была у него зазноба в ресторане на Малой Дмитровке, куда он давным-давно забыл дорогу; поговаривали, что Тася выскочила замуж за какого-то крупного ресторатора ООО «Таланты и поклонники» и теперь её на телеге не объедешь. Ну дай-то бог, дай-то бог, добродушно решил он.
– Я в нетерпении! – подпрыгнула Алиса и стала походить на ту взволнованную Алису, которую он увидел впервые на репетиции в студии МХАТ. Сердце Анина дрогнуло. Ему ещё нравилось ощущение счастья. Плюну на всё, подумал он, забурюсь по полной, продам квартиру на Балаклавском, окончательно перееду сюда, опущусь, обаблюсь, стану чистить картошку и в магазины ходить. Однако он понимал, что это значит, стать таким, как все, как рыжеусый Коровин, как Базлов и ещё сто тысяч, маявшихся невостребованностью. Лучше застрелиться, решил он, нет, повеситься на рояльнойструне. Вечно пьяный Коровин вся и всем вечно жаловался, что выпал из обоймы и что теперь ему достаются исключительно эпизодические роли. Вот этого-то Анин больше всего и боялся – сделаться незаметным. Это мы уже проходили, часто думал он, имея ввиду юность, это нам неинтересно.
– В общем, ты всё правильно делаешь, – совершенно не к месту сказал он. – Только в монологе Матильды в третьем акте, надо сказать: «Ха!» или «Ах!»
– Почему? – она поднесла мраморную руку к виску в знак того, что смертельно устала и что у неё начинается мигрень.
– Ты же в отчаянии. В отчаянии?! – почти крикнул он, реагируя на её бестолковость.
– В отчаянии, – согласилась она через силу. – Мне кажется, что я просто подаю реплики, – пожаловалась она.
– Это нервы, – констатировал он.
– Нервы? – удивилась она.
– Дело в мелочах, – мудро сказал он, делая вид, что не замечает ничего другого. – Всё все делают примерно одинаково, только детали решают дело!
– Но там нет такого слова!
Забывшись, она потянулась за сигаретой, хотя дома обычно не курила.
– А ты сделай маленький нюанс! Может, сценаристы не углядели? Может, не поймали ритм? Они тоже люди, тоже ошибаются.
– Ты что, ходил на мои репетиции?! – догадалась она.
– Ну а как же! Как же?! – спасовал он и зачем-то кинул в чемодан плавки. – Должен же я знать, как ты проводишь время.
Лицо его подобрело, сделалось мягким, глаза заюлили. Так было всегда, когда он о чём-то сожалел. Однако, как в былые времена, это уже не действовало на Алису. Цена твоим улыбочкам – грош, подумала она устало. Знаю я твои штучки.
– Я тебя ненавижу! – поведала она после эффектной паузы.
Она вдруг поняла, что все его советы абсолютно ей не подходят, что она совсем иная: по характеру, по темпераменту, по взглядам на жизнь, и ей нужны другие учителя и другие рецепты, но ничего подобного она от мужа дождаться не могла и ничего ему не сказала, ибо всё давным-давно было высказано и перемолочено.
– Во! Молодец! Захочешь, когда не контролируешь себя, а живёшь чувствами, – быстро-быстро заговорил он, стараясь не дать ей разозлиться. – Запомнила это ощущение?
– Запомнила, – обиженно шмыгнула она носом и покраснела, потому что вовсе не была согласна с выводами мужа.
Она вдруг поняла, что каждый из актёров сам должен понять свою природу и сам должен достичь вершины, но как это сделать, она не знала. И это неожиданное прозрение взволновало её. Несомненно, что она стояла перед следующим шагом в своей жизни, и этот шаг был страшен, ибо перед ней приоткрылось то, о чём ей талдычили и в институте четыре года, и в театре всё последующее время; оказалось, что она просто-напросто ничего не слышала, и всё подобные разговоры нужны были для того, чтобы прозреть, а она вместо этого просто злилась.
– Вот тебе и первый урок мастер-класса, – обескураживающее улыбнулся Анин, и она сдалась на милость победителю, точнее, сделал вид, что сдалась, ведь пока у неё не было выбора.
От разговора осталось послевкусие горького перца.

***
Перед отъездом он все же не удержался и позвонил Базлову, затолкнув в себя поглубже причину неудовольствия, тем более, что эта причина крутилась рядом и выказывала все признаки кошачьей любви, то бишь заглядывала в глаза и тёрлась о плечо в предвкушении Цубаки и Отрепьева.
– Приезжай, – обрадовался Базлов, – у меня есть хорошие новости!
Базлов отключился, вызвал Пётра Ифтодия и спросил:
– Как там наши шантажисты?
Условия были следующими: миллиард рублей на бочку, и тогда никто никогда не обнародует список клиентов банка. Разумеется, при таких условиях Базлова могли доить годами. Он уже знал, что один шантажист из Апатитов, другой – из Кемерова. И фамилии их тоже были известны. В этом плане возможности у Базлова были самыми широкими, но был ещё третий, вероятно, сотрудник банка, который вынес из банка списки клиентов. Действовать поэтому надо было крайне осторожно. А вдруг над всем этим стоит Анин? – задал себе Базлов дикий вопрос. Вдруг он воспользовался моей дружбой?
– Пока молчат, – ответил Пётр Ифтодий с невозмутимым лицом профессионала.
– Что дала проверка сотрудников?
– Ровным счётом ничего, – горестно вздохнул Пётр Ифтодий, понимая, что это грех на его душу, не углядел, а проверки занимают много времени. – Может, пора обратиться в полицию?
– Ни в коем случае! – живо среагировал Базлов, для пущей убедительности выпучивая глаза. – Одно неосторожное движение, и всё полетит к чертям.
Он боялся, что если это всё же Анин, то дело нельзя будет замять. Анин – это друг, помнил Базлов, а друзей не убивают.
– Понял, – кивнул Пётр Ифтодий
Он был белоглазым, худосочным брюнетом с рябой, бледной кожей. Базлов «нашёл» его в комитете, на Лубянке, и, прежде чем предложить дело, приглядывался долго и осторожно: у Пётра Ифтодия была больная жена и малышка дочь. Так что рисковать он, скорее всего, никогда не возьмётся, и значит, будет лоялен. Базлову понравилось, что запросы у Пётра Ифтодия ничтожные и что он привык, что называется, тянуть лямку. И вначале «отвалил» ему совсем маленький процент акций и снова приглядывался. А через два года добавил ещё и сделал своим партнёром, однако, теперь жалел об этом своём опрометчивом поступке, хотя Пётр Ифтодий был всё так же комфортен в общении и прекрасно знал своё место. Банк, конечно, не процветал, но по меркам столичного бизнеса рост актива в двадцать четыре с половиной процента за год был неплохим результатом. Единственное, Пётр Ифтодий был каким-то скользким. Ухватить его было не за что. Базлов этого не любил, но с широкой души решил, что это издержки его профессии, и почти успокоился.
– Вот что, Пётр Андреевич, наведи-ка по своим каналам справки о Павле Анине, – загадочно сказал Базлов.
– Так-к-к-к?.. – от удивления Пётр Ифтодий стал заикаться.
Разумеется, он знал, кто такой Анин, это входило в его обязанности, но Анин был другом и партнёром Базлов по кинофирме «Брамсель» и мог быть посвящён в кое-какие тайны бизнеса. Однако на лице Базлова невозможно было ничего прочитать; он только крутил свои знаменитые усы и нервно морщился. Нервозность его происходила из-за недавнего звонка жене Анина. Чего греха таить, каждый раз её голос заставлял его бедное сердце колотиться, как бабочку о стекло, и это при том, что она разговаривала с Базловым весьма сдержанно. Трудно было представить, что произошло бы, если бы она сменила холодный тон на милость.
– Наведи, только аккуратно. Скорее всего, я ошибаюсь, но, сам понимаешь, чем чёрт не шутит.
– Хорошо, – покладисто склонил голову Пётр Ифтодий. – А почему?
Базлов крякнул от досады. Он не любил объяснять. Надо было сделать, и всё! Баста! Важен был результат.
– Вчера в разговоре, – неохотно сказал Базлов, – он упомянул о требуемой от нас сумме. Возможно, это просто совпадение, а вдруг проговорился?
– Понял, шеф! – ещё раз кивнул Пётр Ифтодий и исчез незаметно, как тень.
Звонок Алисы был маленьким заговором; она сама попросила приглядывать за Аниным, ибо с некоторых пор он стал непредсказуем: не звонил, домой не являлся, ночевал неизвестно где, ясно, что на Балаклавском, тогда, с кем; однако при этом Алиса ни словом не обмолвилась, чтобы Базлов докладывал о его любовницах. Это обстоятельство возникло само собой, как негласная часть комплота. И когда Базлов первый раз словно бы проговорился о Изабелле Черкашиной, солистке театра Станиславского, которую однажды заметили в компании с Аниным, Алиса не одёрнула его. Базлов понял, что сделал маленьких доверительный шажок, который мог привести к большой победе. Ему казалось, что познав Алису, он познает Анина. Но недооценивать Алису он не смел, ибо у неё был такой учитель, который мог дать сто очков вперёд по части прозорливости, поэтому Базлов действовал крайне осторожно, выказывая все признаки покорности.
С Аниным их связывало общее дело – киностудия, и они запустили удачный проект «Жулин» и «Жулин-два». Это принесло кое-какие дивиденды, но планы, как всегда, были грандиознее. Правда, Анин последнее время крутил носом и даже поговаривал, что, мол, работать зазря глупо, то бишь продолжать «Жулина» без значительной отдачи нет смысла. Слава богу, что хоть деньги, которые взяли под проект, вернули. Доходов показали на всякий случай для казны аж пять тысяч рублей. И проект завис, хотя кое-что капало на счёт. Поэтому когда в кабинет вошёл Анин, Базлов сделал радостное лицо, даже покрутил знаменитый ус, и сказал:
– О! Лёгок на помине!
Анин скинул дубленку на диван, туда же полетела шапка, легко подошёл, приглаживая жидковатые волос, и, крепко пожав руку Базлову, плюхнулся в кресло напротив:
– Ну и как наши дела?
Вопрос был не из праздных. Ещё в самом начале проекта Анин сказал: «Я за гроши не пашу!» Базлов это хорошо запомнил и когда выступил в роли финансового директора кинокомпании, весьма отдаленно представлял себе, с чем столкнётся. Реальность оказалась куда хуже, чем он себе представлял: о киношном рынке Базлов имел самое общее представление и не мог оценить перспективность проекта, кроме этого конкуренция не давала ни единого шанса на сногсшибательный успех, даже при участии такой звезды, как Анин. Лично ему Базлов давно платил из собственного кармана, но это было тайной, о которой не знал даже Пётр Ифтодий.
– Это тебе, – Базлов вежливо положил перед Аниным пакет и заглянул в глаза: злится или нет?
– Сколько? – постучал по деньгам Анин и с кротостью ангела посмотрел на Базлова.
Над ним витал дух грусти. Слава богу, отлегло у Базлова, хотя что-то произошло. Но догадаться ни о чём не мог, ибо за неделю синяк под глазом у Анина сошел. И хотя в криминальных новостях промелькнуло, что в районе Черёмушек найден человек без памяти, с явно криминальным душком, Базлов никак не мог связать это сообщение с Аниным, Анин же, естественно, был не из болтливых.
– Двенадцать миллионов, – не моргнул глазом Базлов.
Сумма, как минимум, должна была быть в четыре раза больше, но свободных денег у Базлова пока не было.
– О! – Анин удивился, а потом повеселел. – Я думал, всё гораздо хуже, – и заложил пакет за пазуху.
Пиджак у него с правой стороны заметно оттопырился.
– Через пару месяцев канала «Россия» ещё подгонит, – пообещал Базлов.
Он невольно прикинул, во сколько обойдётся ему это враньё, и нашёл, что ещё терпимо.
– Я уезжаю на съемки, но ради такого случай обязательно подскачу, – хихикнул Анин и сразу сделался тем, прежним Аниным, который так нравился Базлову; и между ними снова установились прежние доверительные отношения.
– Подскакивай, дорогой, подскакивай, – с барскими нотками в голосе сказал Базлов, распушив усы, которые иногда, под настроение, завивал на плойке.
Анин, как всегда, оказывал на него магическое воздействие, Базлов в его присутствии чувствовал себя младенцем, над которым склонилась патронажная медсестра.
– Может, в баньку сходить перед отъездом? – Анин скорчил умопомрачительную рожу.
– Я пас, – крякнул Базлов так, чтобы его не заподозрили в непонимании момента. – У меня дела.
На самом деле, он ждал, когда Пётр Ифтодий доложит по существу вопроса, тогда можно и дружбу продолжить. Деньги же надо было отдать в любом случае, а при изменении обстоятельств потребовать назад на законных основаниях, тем самым поставив Анина тяжелое положение, однако, Базлов надеялся, что Анин никак не связан с шантажистами. Совпадение, думал, понимая, что слишком подозрителен.
– А-а-а… – удивился Анин и даже открыл рот.
Обычно от бани Базлов не отказывался. Баня – это святое. В бане они спонсоров находили. Только те спонсоры носили под мышками пистолеты. Так что шутки с ними были плохи.
– Вообще-то, я на тебя рассчитывал, – сказал Анин. – Придёт Савва Никулишин. Савва!
Анин дружил с Базловым ещё и потому, что он был не из его круга киношных знакомых и с ним не надо было осторожничать.
– Савва, – повторил Базлов, не скрывая раздражения, разумеется, помня, что Савва Никулишин протежировал их по части киношного бомонда, ну, и всё такое прочее, чего Базлов с некоторых пор терпеть не мог, хотя Савва Никулишин был немаловажная часть успеха «Жулина». Но Савва Никулишин был жаден и стар, он годами не выходил из квартиры на Остоженке и взирал на мир через монитор компьютера и экран телевизора. Десять процентов от дохода проекта капали ему в карман.
– Найдём другого Савву? – спросил Анин, поняв состояние друга.
Это касалось тех вопросов, где даже он не мог повлиять на результаты переговоров, больше похожих на лихо закрученные интриги. Заручиться влиятельной поддержкой стоило неимоверно дорого, такие связи передавались по наследству, как семейные реликвии. И не дай бог, если эти реликвии попадут во враждебный клан – греха не оберёшься, о съёмках можно было сразу забыть и отправиться на паперть.
– Поговори с ним, – покрутил знаменитые усы Базлов. – Ну, ты знаешь, как.
– Боюсь, не получится. Он крайне раздражен и требует крови.
– Требует крови! Да у нас с ним даже договора нет!
– Ты знаешь, как это будет. Он позвонит Орлову, Орлов – Пашечникову, а Пашечник – госпрокату. И с чем мы останемся?
– С TCL, – уныло кивнул Базлов и запустил пятерню в свои знаменитые усы.
– Вот именно!
– Значит, надо платить, – сообразил Базлов и пребольно дёрнул себя, чтобы не выдавать свои мысли о жене Анина, которая ему очень нравилась.
Перспектива получить деньги от проката была более чем туманна. «Зачем я ввязался в эту авантюру? – подумал он и всё чаще склонялся к мысли: – Пропали оно всё пропадом».
– Надо, – кисло согласился Анин, но в глазах у него прыгали чёртики.
Он явно пребывал не в этом мире. С ним и раньше такое случалось: он словно вываливался из разговора, а потом спохватывался: «А? Что?» И все воспринимали эту его причуду за признак гениальности. А на Базлов он действовал, как бокал крепкого арманьяка с привкусом лесного ореха.
– Старый маразматик. Я видел, как он по кабинету за мухами гонялся, – рассмеялся Базлов натужно.
На самом деле, ему было не до смеха: перспектива платить и дальше из своего кармана была вполне реальной. Стоит проявить слабость, как затопчут, и основной бизнес скомпрометируется. Требовалось найти способ выйти из ситуации с минимальными потерями.
– Лучше бы это были секретарши, – в унисон ему фирменно хихикнул Анин.
– На секретарш он не способен, – через силу поддакнул Базлов.
– Жизнь держится на дураках и импотентах. – Анин прислушался к собственному голосу и сам себя похвалил: – Слушай, хорошо сказал! Вах! Как в «Мужских историях»!
В этом сериале он сыграл не очень умного, зато удачливого любовника; и рассуждения в сериале были примерно такими же.
Базлов плюнул на горести и с просветлённым лицом полез за блокнотом: Анин был в своей стихии, его понесло; Базлова захлестнули дружеские чувства, глаза стали влажными, взгляд – раболепный; Базлов даже уменьшился в росте, а Анин, наоборот, вырос и сделал вид, что сочувствует Базлову. В такие моменты он «наговаривал» роли. И хотя в Шерлоке Холмсе ничего подобного не было, Анин проиграл в голове сцену знакомства с Шерлоком Холмсом именно в таком ключе и нашёл её ничуть не хуже оригинала. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» – беззаботно решил он и только тогда понял, что Базлов спрашивает у него, забыв закрыть рот:
– А дальше что?..
Оказывается, Анин обращался непонятно к кому.
– Дальше? – спохватился он. – Ну, брат… дальше я не знаю… дальше ещё заглянуть нужно… Дальше? – задал сам себе вопрос. – Холмс ведёт себя, как пацан.
Он даже не предполагал, что как будто в воду глядел.
– Да… – скромного поддакнул Базлов, ничего не понимая. – Почему, «пацан»?
Несварение мыслей сделало своё чёрное дело – Базлов на некоторое время отупел.
– Не знаю, – беспечно ответил Анин, – так написано в сценарии. Контрастные роли: медлительный и малоразговорчивый доктор Ватсон, и молодой и шустрый Холмс.
– А зачем?
Базлов привык к классическому образу известных героев и не представлял их себе другими.
– Зачем? – переспросил Анин. – Ну а что ещё придумаешь, когда всё обсосано и у нас, и за рубежом, например, Дугласом Хикоксом. Надо что-то новенькое, вот и придумали. Холмс в развитии, а перед этим была статика. И у Конан Дойля тоже статика. Честно сказать, мне эта идея самому не нравится. Однако… – упредил вопрос Базлова, – хозяин барин. Что Милан Арбузов скажет, то и сыграем.
Базлов расчувствовался и вздохнул:
– Хорошо тебе…
– Мне хорошо? – дёрнулся Анин и собрался было с горячо поведать, какими потом и кровью даётся каждая роль, даже набрал воздух в лёгкие, чтобы возмутиться до глубины души, но передумал: пусть воображает, что я действительно гений, раз все об этом только и твердят и рот заглядывают, не буду никого разочаровывать, решил он, здраво полагая, что большой успех – это не признак ума, а игра случая, хотя и целенаправленного.
Базлов же так расчувствовался, что собрался даже сознаться, что подозревает Анина в шантаже, но не успел, Анин поднялся и сказал:
– Пойду жену обрадую. Шубу купим.
– Я заскачу к тебе, если… – Базлов не договорил.
Анин вопросительно оглянулся, придерживая деньги за пазухой. Он уже был не здесь и не в семье, а на съёмках, в родной купели, в розовых облаках. И Базлов в очередной раз позавидовал его профессиональной отчужденности. Как много я упустил, подумал он, и в очередной раз презрел свой бизнес и сытую, размеренную жизнь банкира. Повешусь, подумал он, ей богу, повешусь, нет, лучше застрелюсь!
– Я позвоню, – пообещал он. – А лучше ты, когда у тебя будет «окно».
– Ладно, бывай, – сказал Анин с подозрением и вышел. Ревность колыхнулась в нём мутной пеной, он всё ещё не доверял Базлову.
Базлов так и не понял, видел ли он что-то и понял ли что-то: всё ускользнуло, растаяло, как дым, остался лишь слабый привкус горечи и утраты от невостребованности. Захотелось догнать Анина и наговорить ему чёрт знает чего, а чего именно, Базлов и сам не знал, что-то дружеское, весёлое, приятное, а самое главное – что Алиса Белкина для Базлова ничего не значит, что он её ещё не любит, что даже флирта не было. Однако ничего подобного, конечно же, делать было нельзя, и Базлову страшно захотелось выпить, чтобы погасить осадок неудовлетворённости, но не в кабинете, который он терпеть не мог, а у себя в ресторане. Была у него парочка таких. Один «английский» на Тверской, другой, «бразильский» – на Арбате. Базлов подумал, подумал и поехал в мрачнейшем настроении на Тверскую. «Английский» ему больше нравился, он был строже и уютней, а главное, в нём на втором этаже был отдельный кабинет, с персидским ковром ручной работы во весь пол и с «зеркалом-шпионом», в которой Базлов любил подглядывать за посетителями.
Прибежал директор Пал Игнатич, и так кланялся и извинялся, что Базлов заподозрил его в воровстве, но разбираться не стал, лень было.
Базлову принесли «Шабо Наполеон» с запахом чернослива и любимый ростбиф с яйцом пашот.
Базлов выпил, закусил и принялся смотрел через «зеркало-шпион» в зал: его никто не видел, а он видел всех. У стойки, как ни странно, старательно напивался Ингвар Кольский. Базлов узнал его по седой, неряшливой косичке, торчащей из-под такой же неряшливой широкополой шляпы. Ну да, где ему ещё быть, с раздражением подумал Базлов, отвлёкся и ещё выпил. В животе поселился тёплый комок. Закрыл глаза, подумал об Анине, о том, что он порой напрасно задирает нос. А когда снова взглянул в зал, то увидел, что Кольский сцепился с барменом и что к ним уже бегут охранники братья Зайцевы: Дима и Серёжа, из бывших, полутяжи. Базлов позвонил Пал Игнатичу, а когда он влетел в кабинет с тревожным лицом, в ожидании разноса, сказал, показывая в «зеркало-шпион»:
– Приведи мне этого человека, только не бейте.
Браться Зайцевы едва справились с Кольским – сказалась его профессиональная подготовка танцора. Втолкнули в кабинет и вежливо повесили на вешалку шляпу, а сами испарились, словно их и не было. Впрочем, прикажи Базлов, браться Зайцевы сняли бы с живого Кольского шкуру. Нос они ему, правда, всё-таки попортили.
Только при виде Базлова Кольский прекратил грязно ругаться и брызгаться слюной.
– Твои холопы мне лицо разбили! – пожаловался, развязано плюхаясь в кресло и одним взглядом оценивая диспозицию с арманьяком. На лице у него поселилась недвусмысленная ухмылка, мол, вначале выпивка, а потом всё остальное, то бишь дружба и сантименты.
– Сам виноват, у нас приличное заведение, – мрачно ухмыльнулся Базлов, покручивая свои знаменитые усы.
– Только грязную водку за «графа» выдают, – посетовал Кольский.
– Кто бы жаловался, – прогудел Базлов. – Небось одну бормотуху трескаешь?
– Что надо, то и трескаю, – угрюмо буркнул Кольский, размазывая по лицу кровь и сопли.
Когда-то его звали Иваном Коряжкиным из Мончегорска. Но для балета такое имя, а тем более фамилия, не годились. Возник Ингвар Кольский. Сам Базлов происходил из семьи офицера подводного флота, и всё детство и отрочество провёл в Североморске. А познакомились они на вступительных экзаменах в Москве.
– Подхалтурил, что ли? – добродушно поинтересовался Базлов, подталкивая ему тарелку с салфетками.
– Не твоё дело, – всё ещё ерепенился Кольский, остывая медленно, как чайник.
Подобные стычки у него порой случались по нескольку раз на дню, и он воспринимал их как естественное течение жизни. «Город – это джунгли», – говорил он обычно.
Базлов вызвал официанта и заказал двойную отбивную с кровью в расчёте на вечно голодный желудок Кольского, ибо пьяный Кольский – ещё то зрелище.
И вдруг ему так захотелось кому-то поплакаться в жилетку, так захотелось излить душу, что он не удержался.
– Влип я, Ингвар, – сказал Базлов, с брезгливостью наблюдая, как Кольский вливает в себя арманьяк, словно водку.
Однако под рукой больше никого не было, а Ингвар будет молчать как рыба – проверено годами.
– Дашь денег? – спросил Кольский, не слушая Базлова и прекрасно понимая, что в таком состоянии Базлов мягок и податлив.
– Конечно, – спохватился Базлов, – этого хватит, – и протянул «пятёрку».
Кольский с жадностью засунул купюру в карман, похлопал по нему и укорил:
– Мог бы и расщедриться.
Долгов он никогда не отдавал, а Базлов не требовал. Он платил ему за классовое расслоение, в котором они оказались, и считал это справедливым. Впрочем, Кольский на многое и не претендовал, запросы его были минимальны. Свобода – вот что вело его по жизни, поэтому он презирал Базлов за его банк и рестораны, за тяжким и грязный труд по пересчитыванию банкнот.
– Получишь столько же, если не напьёшься, – сварливо возразил Базлов.
Они знали друг друга целую вечность, и им не надо было расшаркиваться и прислушиваться к внутреннему голосу. Когда-то, в общежитии «Гжель», они точно так же клянчили деньги у друг друга, но тогда суммы были абсолютно смешными. А ещё с Ингваром можно было не лукавить, в отличие от Анина, с которым надо было держать ухо востро.
– Так чего там насчёт «влип»? – сообразил Кольский, что суть их встречи не в пустопорожнем разговоре.
– Да с нашей звездой! – в сердцах воскликнул Базлов и дёрнул себя за левый ус, тем самым здраво полагая, что болтать лишнее вредно.
– С Аниным, что ли? – насмешливо уточнил Кольский и оскалился.
Анина он не любил и считал, что его актёром посредственным, а что там говорят по телевидению, то всё куплено и продано с потрохами. «Вот когда мы танцевали, были времена, – говорил он, – а теперь одна халтура».
– С ним самым, – горестно сознался Базлов, щедро налил себе в бокал арманьяка, и не разбавляя, выпил.
– А я тебя предупреждал, – сказал Кольский, поглощая мясо с такой скорость, что Базлов испугался за его печень, – предупреждал, они все такие, мнят из себя гениев, а копнёшь, гниль одна.
– Анин не такой, – счёт нужным возразить Базлов, барахтаясь в своей унылости, как в болоте.
– Не такой?! – лупая глазами, удивился Кольский и сделал паузу не хуже Анина. – А какой?!
Арманьяк производил на него странное действия, если Базлов размягчался, то Кольский становился резче и агрессивнее.
– Не такой, – упёрся Базлов.
– Врешь! – поймал его на лжи Кольский, потому что знал его хорошо, так хорошо, что мог претендовать на звание безупречного друга.
– Хотя отчасти ты прав, – сознался Базлов, – он мне слишком дорого обходится.
– Так брось! – посоветовал Кольский. – Брось!
– Не всё так просто, – возразил Базлов. – Так просто из таких дел не выходят. Серьезные люди замешаны. На основном бизнесе может отразиться.
– Чем раньше, тем лучше, – махнул вилкой Кольский, и соус полетел в лицо Базлову.
Базлов терпеливо взял салфетку и вытерся. Кольский сделал вид, что ничего не произошло: какие претензии между друзьями?
– Здесь ещё его жена...
– А что жена? – осведомился Кольский, проглатывая мясо, как волк.
– Не пойму я её. Вертит мной, как хочет.
– А зачем она тебе нужна. У тебя же Лорка есть и официанток навалом, – посмотрел в «зеркало-шпион» Ингвар Кольский.
При упоминании о жене, Базлов вовсе едва не подавился. Треть акций банка принадлежала ей. Лара Павловна кого хочешь могла скрутить в бараний рог. Под стать Базлову, она отличалась ещё и крутым нравом. Базлов давно хотел с ней развестись, да побаивался скандалов, хотя последнее время они возникали, казалось бы, без повода один за другим, как многоточия, и жизнь его измерялась промежутками между ними. Так что Базлов горазд был ночевать в гостинице и подумывал купить, как и Анин, квартиру где-нибудь у чёрта на куличках, где можно было залечивать душевные раны. Но ведь Лара Павловна всё равно узнает, это тебе не мягкотелая Алиса Белкина, терпящая мужа ради абстракции.
– В том-то и дело, что здесь особый случай.
– А-а-а… – понял всё по-своему Кольский, – конфетка?
– Да, что-то вроде этого, – мрачно покривился Базлов, хотя Алиса меньше всего походила на конфетку. Нет, она больше смахивала на рыжую смоковницу, приносящую плоды разочарований.
– Ну так переспи с ней, и всех делов-то, – сказал Кольский, запивая мясо арманьяком, как водой, очевидно полагая, что это и есть дижестив.
– Переспать нельзя. Она баба умная, – снова поморщился Базлов и на речи Кольский, и на его кабацкие манеры.
Он представил себе реакцию Анина, если он узнает, конечно. А то, что он узнает, сомневаться не приходилось. Сама же Алиса ему всё и разболтает, потому что для неё это будет из ряда вон выходящее событие, и она в горячке воспользуется им в качестве самого весомого аргумента, чтобы привязать мужа к себе ещё крепче. Тогда уж точно всему конец. Нет уж, пусть всё течёт, как течёт, хитро решил Базлов, а там видно будет, авось что-нибудь да выгорит.
– А что умные бабы ни с кем не спят? – скабрезно уточнил Кольский.
– Спят, конечно, – уныло согласился Базлов и не замечая, что правый ус полощется в арманьяке.
– Тогда я тебя не пойму, – с издёвкой спросил Кольский. – Чего тебе от неё надо?
– Понять… – попытался объяснить Базлов и поймал себя на том, что кривляется, как Анин.
Но Кольский был сделан из другого теста, и некоторые вещи ему были недоступны, как, впрочем, совсем недавно были недоступны и Базлову; а во всем был виноват Анин, который изменил моё мировоззрение до такой степени, что я стал ненавидеть собственную жизнь, раскаивался Базлов. Теперь она казалась ему монотонной и скучной. Куда я глядел раньше? – задавал он себе вопросы. Зачем бросил балет? Ему казалось, что если бы он продолжил танцевать, то перед ним открылся бы весь мир: и «Парижская Опера», и «Ла Скала», не говоря уже об «Американском театре балета».
– Что? – с долготерпением уточнил Кольский и даже забыл, что держит в руке бокал с арманьяком, который источает тонкий аромат чернослива.
– Понять Анина, – к своему стыду признался Базлов.
Это была его сверхидея, не познав которую, он не мог жить дальше.
– Так кто тебе нужен, – уточнил Кольский, – Анин или его жена?
– Анин, – краснея, простонал Базлов.
– Тьфу ты! – сплюнул Кольский. – Фигнёй страдаешь, – резюмировал он.
– Точно, фигнёй, – безжалостно по отношению к самому себе согласился Базлов.
– Я тебе, как специалист говорю, переспи с ней, и поймёшь её мужика, если тебе это так надо. Я бы ограничился первым, – цинично добавил он.
Алиса, действительно, нравилась Базлову, только он не хотел себе в этом признаться.
– Э-э-э… – укоризненно отозвался Базлов и сморщился так, словно укусил кислое яблоко.
И Кольский понял его вполне однозначно:
– Ну тогда переспи с ним.
– Он не из этих, – буркнул, краснея, Базлов.
– Не из нас с тобой? – безжалостно уточнил Кольский, отсылая Базлов к годам юности, когда они жили в одной комнате и в отсутствие доступных женщин делили секс пополам.
Однако с тех пор Базлов спал только с женщинами, и чурался балетных лет.
– Не из нас, – нехотя кивнул Базлов.
– Тогда дело дрянь, – исподволь поиздевался Кольский. – Даже не знаю, чем тебе помочь. Терпи, брат, деваться некуда. У меня такой любви ещё не было.
– Да не влюблён я в него! – гневно запротестовал Базлов. – Не влюблён! Не в том смысле, как ты себе представляешь. Я его понять не могу!
– А чего понимать? – насмешливо удивился Кольский. – Актёр он и есть актёр, играет себе и играет. Вот как я, например.
– А-а-а… – презрительно отмахнулся Базлов. – Иди ты к чёрту, трепло!


Глава 3
Коровин

И вдруг звонок помощника режиссёра Милана Арбузова разрушил все планы. Оказалось, что съёмки перенесены на лето, что договор не оформлен, хотя Анин собственноручно подписал его, а самое главное, оказалось, что Анин ещё не утверждён на роль доктора Ватсона.
Анин позвонил Никите Пантыкину. Пантыкин сообщил, что бюджета нет и сроки переносятся на неопределённое время. Мамиконов, вообще, не стал оригинальничать, сославшись на крайнюю занятость.
– Свяжись со мной завтра, – пропищал он в трубку.
Оставался Борис Макаров, но звонить ему после недавнего разговора с его помощником Анин счёл ниже своего достоинства. Началось, решил он, теряя над собой душевный контроль двух последних дней, и запил. Киношная дипломатичность бесила так, что сил не было терпеть. И хотя внутренний голос говорил, что это издержки профессии, что так было, есть и будет, а главное, что всё образуется, Анин пал духом; Алиса стоически терпела, зная, что вслед за спадом у мужа последует вдохновение, но когда именно, она могла только гадать.
– Ты бы сходил с Серёжей на премьеру «Война саламандр», – в сердцах попросила она, глядя на батарею бутылок в углу. – Обещал же!
Анин пил «культурно», то бишь в лоне семьи, носа из дома не казал, и Алиса следила, чтобы он не напивался до состояния риз, вовремя готовила ему домашние, жирные пельмени, которые он дюже любил, и лёгкие салатики, но и пить не мешала, ибо Анин мог психануть и отправиться на Балаклавский, где контролировать его не было никакой возможности.
– Меня оскорбили! – заявил Анин.
Несмотря на регалии и успехи в кинематографе, он постоянно чувствовал себя страшно уязвимым: толпа неудачником неслась по пятам, как гончие за зайцем.
– Ну и что? – безжалостно удивилась Алиса. – Меня оскорбляют регулярно. Сам сказал, «издержки профессии».
– То кого-то, а это меня, – угрюмо буркнул Анин, пряча глаза.
– Ну знаешь! – вспылила она. – Ты становишься невыносимым!
– А что ты хотела? Чтобы я клянчил роли?! – резко повернулся он к ней.
Глаза у него были страшными, как у утопленника. И она поняла, что он страдает, быть может, даже сильнее обычного, и что главная его слабость – возраст. Впервые она вдруг ощутила превосходство на ним и подумала, что наверняка переживёт его. Эта странная мысль удивила её, потому что она раньше не думала об этом.
– Хотя бы не пил, – испытала она жалость. – Подумаешь, обидели! Да на обиженных воду возят!
О Цубаки и Отрепьеве благородно забыли; обещание кануло в лету. Алиса терпеливо ждала, как привыкла ждать всю жизнь, но Анина уже несло по руслу терзаний.
– Я не какая-нибудь шавка!
– Не похоже, – съязвила она, стараясь разозлить его, ибо злым он в два счёта приходил в себя.
И на этот раз у неё получилось быстрее обычного.
– А вот в этом ты права, – вдруг согласился он и отставил стакан. – Я им покажу! Во сколько премьера?
– В одиннадцать, и пожалуйста, – предупредила она, – без фанатизма, а то я тебя знаю!
– Сергей, одевайся! – крикнул Анин, оборачиваясь в сторону детской, а потом – к Алисе: – От меня пахнуть будет, – посетовал он, болезненно дёрнув щекой, и подумал, что когда вернётся, то начнёт писать сценарий комедии. Комедия – это то, что надо, когда тебе плохо. Мысль пришла во спасение, но делиться с женой он не стал из опасения: а вдруг сглазит.
– А я тебе дам сухую гвоздику! – обрадовалась Алиса.
– Не хочу гвоздику. От её немеет язык. Дай кофейное зёрнышко.
– Зёрнышко, так зёрнышко, – согласилась она.
Это кофейное зёрнышко было тайным элементом их сексуальной игры, смысл которого оказался настолько мутным и подзабыт, что остался один символ, которым они пользовались при определённых ситуациях, и хотя ситуация была совсем другая, они оба подумали о постели, и у обоих заблестели глаза, однако, надо было идти на эту чёртову премьеру, от которой Анин не ждал ничего хорошего. Наоборот, ему было неприятно, что будут награждать и хвалить кого-то другого, а не его, лучшего из лучших.
Но прежде чем вызвать такси, Анин полез под душ, и они едва не опоздали. Хорошо, что из-за знаменитых гостей, время премьеры сместили на полчаса.
На входе в фойе кинотеатра его весело окликнули:
– Паша!
– Баркова?.. – крайне удивился он.
Он не видел её лет пять-семь и, честно говоря, забыл, что она существует. Маленькая, чёрненькая, с пунцовыми губками, она почему-то не пользовалась популярность у режиссёров и продюсеров. Но Анин так привык к оборотной стороне профессии, что давно не забивал себе голову подобными вопросами: у каждого своя судьба.
– Серёжа, это тетя Юля, – сказал Анин, тем самым давая понять, что не претендует на сердце бывшей любовницы, хотя они когда-то служили в одном театре, встречались тайком от труппы и клялись друг другу в вечной любви. Никто до сих пор так и не узнал о их романе, кроме, должно быть, Герты Воронцовой, которая обладала ведьминым чутьем на подобные вещи, однако, она была не из болтливых; Анин это ценил, и если она иногда дарила ему своё драгоценное тело, то делала это так искусно, что не притязала на свободу измученного гения, хотя в те времена он ещё не значится таковым ни в одном из рейтингов.
– Ах, какой красивый мальчик! – присела Юля.
Как и прежде, она носила на запястье красную нить от сглаза. Странно, что когда-то мне это нравилось, брезгливо подумал Анин, и нервный мороз пробежал у него по коже, вызвав гримасу неудовольствия на лице.
– Алиса постаралась, – натужно объяснил он веснушки на носу сына.
Гены матери забили гены отца. Этого он до конца дней не простит ей.
– Да, я помню, – В голосе её прозвучало ехидство. – Она у тебя огненная. А у меня тоже всё хорошо, личная жизнь налаживается… – уколола она его.
– Поздравляю! – сказал Анин, хотя ему было чуть-чуть неприятно, и он предпочёл бы, чтобы она до сих пор бегала за ним. – Женщина или мужчина? – Добавил с коротким, фирменным смешком.
– Что? – изумленно переспросила она, забыв, что он всегда был таким ядовитым.
Стилист явно постарался над её новым имиджем: ёжик чрезвычайно шёл к её широким бровям и правильным чертам лица, и хотя Анин был сентиментален, это его не взволновало, что прошло, то прошло, ничего не попишешь. Не было у него привычки ходить задом наперёд.
– Сейчас так модно, – объяснил он, криво ухмыляясь.
Баркова, действительно, домогалась его целых полгода и однажды поймала в момент слабости, когда он тосковал в запое, ну и понеслось, как снежный ком с горы. Отпустил он тогда вожжи, а когда очнулся, то понял, что сотворил глупость, однако, связь по инерции тянулась достаточно долго, чтобы Анин начал привыкать к Барковой, хотя, как оказалось, они абсолютно разные; и расстались тяжело, каждый при своём негативном мнении о другом. Со временам кое-что подзабылось, а теперь всплыло, как потревоженная тина со дна; и оба ощутили недовольство друг другом.
– Ты думаешь, почему я спала с тобой? – заговорила она так быстро, словно боялась охрипнуть.
В их бытности она верила сонникам. Потеря же голоса означало неконтролируемое событие, поэтому она всегда частила, как на исповеди.
– Почему? – спросил он, предугадывая ответ.
Когда-то он любил их всех без разбора: красивых, независимых, доступных и недоступных, к крутыми попками, острыми, как Джомолунгма, грудями, с сочными губами, с твердыми коленками, с выписанными лодыжками, с миниатюрными ступнями, с точёными мышцами на ногах, переливающимися, как волны, с божественным животиком, крохотными и мягким, как речная долина, с гордой шеей, сравнимой разве что с кипарисом, со станом, подобным струям водопада, с божественным взглядом небесных глаз, с копной чёрных-пречёрных волос, с открытым челом львицы и с плечами, подобными перевалу в горах. Теперь от всего этого великолепия остались крохи.
– Из-за жалости! – выпалила она, глядя на него в упор снизу вверх.
– Из-за жалости?! – воскликнул он, поражённый в самую печень.
Кажется, он сам оказался той соломинкой, которая спасла её от алкоголизма. Этим она его и держала, сколько могла, устраивая сцены ревности или нещадно рыдая, наливаясь «мартини». Напивалась она регулярно, и одно время это ему нравилось – овладевать ею пьяной, её открытость, способность кричать о вещах, суть которых знали немногие профессионалы, и верить в дурные приметы. Но когда ты это видишь и слышишь в тысячный раз, то это превращается в заезженную пластинку и становится пошлостью из пошлостей, и Анин разочаровался – нельзя вываливать на партнёра все свои страхи и дурные настроения.
– Из-за жалости! – К его ужасу подтвердила она. – Когда-то ты нуждался в ней!
– Не может быть, – медленно сказал он, вспоминая те годы, когда из его жизни на некоторое время исчезла Герта Воронцова, и ничего подобного не находя там, кроме нудной сцены, холодной зимы и вымученного секса; дело кончилось тем, что она перестала его физически удовлетворять. Попробуйте ужиться с женщиной, которая сразу после секса начинает рыдать взахлеб. Человек, который знает, что такое настоящая любовь, на меньшее не позарится. Ему показалось, что Юля мстит, потому что он так и не развёлся с Алисой, иначе всё рисовалось ему чистым самоубийством: маленькие женщины в его жизни всегда казались ему случайностью.
– Из-за жалости! – подтвердила она, отважно задирая острый подбородок.
– И всё-таки, мужчина или женщина? – обозлился он, отлично зная, что она всегда была трусихой и до смерти боялась любого режиссёра, не говоря уже о продюсерах, которые казались ей небожителями.
– Иди ты к чёрту! – смутилась она окончательно и тут же поправилась, с вызовом тряхнув прекрасной головкой: – Режиссёр Куприянов. Тебя устраивает?!
– А-а-а… – крайне удивился Анин. – Устраивает. – Было чему позавидовать: Куприянов входил в первую десятку самых востребованных режиссёров, однако, он явно староват для Юлии. – Будешь много сниматься, – насмешливо и не без зависти предрёк Анин.
– Уже! – сказала она крайне неприятно. – В фильме, который ты пришёл смотреть.
– Юля, – спохватился он, – я очень рад, что у тебя всё получилось.
Прошлое было отброшено окончательно. С Барковой его теперь ничего не связывало, кроме ехидства и красной нитки от сглаза, помнится, он сам же её и посоветовал, вычитав по глупости в инете.
– А как я рада, ты даже не представляешь! – перебила она его.
И он вспомнил, что предсказал ей совсем другую судьбу, одинокой и старой девы, у которой с профессией не всё сложится. Значит, я не пророк, ну и чудненько, обрадовался он так, словно нашёл пять рублей.
Не успел он расстаться с Юлей, как к нему подкатила худосочная девица пубертатного типа: без бедер, без грудей, без волос, с «рыбьим зевком» и с маниакальным светом в глазах.
– Канал «Нравы». Можно задать вопрос?
– Можно.
– Какой ваш любимый актёр? – нагло сунула микрофон под нос.
– Эдриан Броуди.
– Почему?
– Хорошо играет, – дёрнул бровью Анин.
– Какая ваша следующая роль в кино?
– Это пока тайна, – спокойно ответил Анин, хотя девица провоцировала на язвительную реакцию.
– Говорят, вы деньги лопатой гребёте в проекте «Брамсель»? – ещё пуще обнаглела девица.
– Милая девушка, не верьте слухам, я ещё хуже! – кинул он гранату под названием противоречие взрослых мужчин с большими актёрскими наклонностями.
Но девица оказалась дюже прожжённой.
– Даже не сомневаюсь! – заявила она.
– Я в ваши годы взрослым не грубил, – сдержался Анин и покосился на сына: Серёжа давно скучал во взрослом мире.
– Спасибо за комплимент! – подпрыгнула девица. – А правда, что вы сорвали съёмки в фильме «Любовницы короля Артура»?
– Придержи язык! – вспылил Базлов.
– Да вы ещё и пьяны! – обрадовалась девица. – Снимай! – приказала опешившему оператору, который оторвался было от окуляра и отступил на шаг.
И Анин понял, что девице нужен скандал. И действительно, к ним уже оборачивались, и десятки смартфонов были нацелены, чтобы запечатлеть его реакцию. Поэтому он сдержался.
– Пойдём, Серёжа, – подтолкнул сына, – места займём.
– А ещё «Нику» взяли! – крикнула вдогонку худосочная девица.
Но Анин только покосился с соответствующим выражением на лице, однако, даже этого был достаточно, чтобы сотворить из него злодея. Потом отомщу, решил он, памятуя, что это тоже оборотная сторона профессии: неудовлетворенная месть.
– А что они хотели, папа? – дёрнул его за рукав Серёжа.
– Ничего, сынок, ничего, просто завидуют.
Он подумал, что девица появилась не просто так, что она выполняла чей-то заказ, а это плохо, очень плохо: Анин не представлял себя скандальным актёром и неуверенно чувствовал себя в этом амплуа, хотя ему часто говорили, что харизма у него ой-ё-ёй какая, так и прёт. Чего хорошего, если на тебя охотятся? – подумал он. Теперь я – дичь.
– Чему, папа?
– Тому, что мы пришли в кино, сынок.
Сергей посмотрел на него и, похоже, всё понял:
– Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!»
– То ли ещё будет, – добавил Анин и подумал: «Сегодня не мой день».
Через пятнадцать минут он отчаянно скучал: обычный боевик, в котором хорошие парни естественным образом наказывают плохих парней. Рутгер Хауэр, выглядел лощёным, в чисто американском стиле, как, прочем, и Григорий Омельяненко. Остальных Анин просто не запомнил. Но сыну нравилось. В самые страшные моменты он, забыв о попкорне, закрывал глаза руками. Собственно, ради сына Анин и мучился, иначе бы пил беспробудно. И тут он решил, что хватит себя жалеть и ковыряться в судьбе, пора ухватить её за хвост. Буду писать комедию, решился он окончательно. Комедия – это нечто свеженькое, без американских соплей и дешёвого патриотизма.
Он вспомнил, как на даче у Базлова, дурачась, импровизировал сценки из этой самой комедии, и Базлов был на десятом небе от счастья, не понимая, что такие импровизации – крохи, тип видения актёра, не больше, что настоящая работа, долгая, нервная и тяжелая, впереди. Зачем искать сценариста, я сам напишу, самонадеянно артачился Анин, хотя, конечно, сообразил, что профи сделает всё быстрее, со всякими там завязкам и развязками, и голову ломать не надо, только идею подкинь. Он тут же начал придумывать сюжет, жалея, что не взял блокнот и ручку.
После фильма к публике вышла киносъемочная группа, все долго и вдохновлёно говорили, включая переводчика. Где-то среди мужчин мелькала Юля, но микрофон ей не дали. Зато Куприянов поупражнялся в умствовании и в конце рассыпался в самоуничижительных комплиментах к американским партнёрам по кино. Оказалось, что без их участия кино не состоялось бы, «кинщик» заболел. Не велика потеря, подумал Анин, поднимаясь; и на выходе из зала они нос к носу столкнулись с Виктором Коровиным.
– Здорово-о-о! – заорал Коровин так, чтобы на них обратили внимание, и полез целоваться.
Был он каким-то взвинченным, не похожим на самого себя, хотя и на удивление трезвым.
– Что-то я тебя давно не видел, – заметил Анин, вырвавшись из его объятий и брезгливо вытираясь, чувствуя на щеках чужую щетину и запах дешёвого табака.
Коровин был прекрасным собеседником, отчасти оракулом, отчасти интуитивистом. Все его предсказания, как правило, сбывались. К сожалению, предсказывал он только киношные и только негативные события, поэтому пророка из него в большом смысле не получилось.
– Попомни меня, фильм ничего не получит! – комично задрал он палец в потолок.
Рыжие, прокуренные усы у него смешно шевелились, словно жили отдельно от лица.
– Я даже не сомневаюсь, – согласился Анин, приправляя всё это коротким, фирменным смешком, мол, в киношных вопросах я кое-что петрю и всецело на твоей стороне, потому что, как и ты, тоже ущемлён жизнью.
– Если только по закону больших чисел! – радостно подпрыгнул Коровин и сбацал короткую чечетку.
Раздались аплодисменты. Коровин обернулся, раскланялся, приседая, как прима-балерина, разводя ноги в стороны. Тот, кто познал славу, не может жить обычной жизнью.
– Не получит, – покорно кивнул Анин, ибо Коровин из-за своей тонкой натуры мог обидеться, а обижать хорошего человека Анин не хотел. Коровину и так досталось, как, впрочем, любому из нас, подумал Анин.
– А я на галёрке сидел, – счёт нужным сообщить Коровин; в глазах у него промелькнула обида, и Анин понял, что Коровина давно никто никуда не приглашает и что он притащился в надежде, что кто-нибудь из очень больших собратьев по цеху заметит его и соизволит дать хотя бы паршивую роль.
– А мы в третьем ряду, – не к месту сказал Серёжа.
– Ну и как тебе фильм, в общем? – быстро спросил Анин, чтобы загладить неловкость сына.
– Глупее фильма я не видел сроду! – громко заявил Коровин. – Нет, видовой ряд отличный, но, простите, это же банальщина!
К ним тут же стали прислушиваться: два известных типа рассуждают о том, что лежало на сердце у публики.
– Слушай, – спохватился Коровин, – пойдём выпьем?
– Я с сыном, – напомнил Анин и с гордостью посмотрел на Сергея.
Его конопушки не пропадали даже зимой, а цвет волос тёмной меди, выдавал в нём женину породу.
– Отлично, пусть приобщается к великому! – неподдельно искренно воскликнул Коровин, – «Тарантино» – прекрасный ресторанчик. Мороженое возьмёт, того сего, – Коровин хитро подмигнул, располагая к себе и обещая много приятных минут от болтовни.
– Ну, пойдём, – нехотя согласился Анин, – только не долго. – Он как предчувствовал печальный исход дела.
– Естественно! – икнул от радости Коровин.
– Чур, плохую водку не пить, – заявил Анин.
– Об чём разговор! – ещё пуще возбудился Коровин.
Они вышли из кинотеатра и спустились в переход. В переходе было холодно и грязно. На стенах висели обрывки рекламы. Чуть впереди бежал, перебирая короткими ножками, режиссёр Мамиконов, рядом с ним величаво плыл Никита Пантыкин. А Милан Арбузов сделал вид, что не заметил Анина.
Оказалось, что в ресторанчик набилось половина бомонда, однако, без съёмочной группы, для которой, разумеется, был накрыт банкет за счёт «фирмы» где-нибудь в более фешенебельном месте, где можно было, не стесняясь чужих ушей, говорить о великом и вечном, то бишь о кино.
– В нашем фильме хоть наличествовала идея о славной русской охоте, а здесь?! Да поменяй титры и название, режиссёра никто не заметит, – злопыхательски распространялся Коровин.
Мысль о том, что режиссеры должны отличаться ещё и киноязыком, была слишком высока. От неё попахивало претенциозностью. Этого не любили, считая вредным и опасным для производства, иначе три четверти режиссёров должны уйти из профессии на паперть.
– Тихо ты! – сказал осторожный Анин и оглянулся.
И действительно, соседи уже косились на них, все те, кто потом побегут мелко интриговать. Анин-то было всё равно, у него режиссеры пока ещё по струнке ходили, а вот Коровин с его репутацией неудачника мог пострадать. Но похоже, Коровина это абсолютно не заботило, он пребывал в перманентном состоянии гнева.
– Плевать! – громко заявил он.
Заказали огромную пиццу, жареного мяса, Сергею – равиоли. Из выпивки – «чёрный бриллиант», и ещё мелочевку: салаты, закуску, копчености и минеральную воду. Сергей тут же убежал готовить пиццу вместе с поваром. Была такая услуга, стоившая Анину полтинник. А Коровин с просветлённым взглядом разлил по рюмкам водку.
– Скажи, я в плохой форме? – спросил он так, словно был штатным канатоходцем над пропастью.
Анин внимательно посмотрел на него. Лицо у Коровин отекло, а в глазах засела крепкая тоска. С ушами у него тоже было не всё в порядке, они у него стали огромными, как лопухи после генной модификации. А ещё этот нелепый пиджак в жёлтую клетку и клоунские зелёные штаны. Было над чем потешаться. Жаль, что содержание не совпадало с внешним видом, иначе бы Коровину цены не было. Сгубили человека, с тоской подумал Анин, перенося ситуацию на себя.
– Нет, конечно! – соврал Анин и подумал, что тоже выглядит не лучшим образом, разница в том, что я почему-то в фаворе, а он – нет; ну да недолго: все только и ждут, чтобы лягнуть половчее, сволочи!
– Тогда почему меня не берут сниматься?! – не поверил ему Коровин.
– Как не берут? – крайне удивился Анин, хотя, конечно, знал положение Коровина.
– Роли максимум второго плана – вот моё теперешнее амплуа! – с горечью выкрикнул Коровин. – Невостребованный типаж!
– Типаж?.. – Анин почувствовал, что углы рта у него скорбно опустились вниз.
Он представил себя в такой же ситуации и решил, что этого не может быть.
– Да, – с горечью подтвердил Коровин, – мне так сказали.
– Не слушай дураков! – посоветовал Анин.
– Тебе хорошо рассуждать! Тебе все кланяются!
– Брось! – отшутился Анин, хотя ему было приятно слышать подобную лесть.
– С тебя дерут в сериалах! – настаивал Коровин.
– В каких?! – удивился Анин.
– В «Тайне следствия», например! – открыл ему глаза Коровин.
– Ну и бог с ними! – благодушно отозвался Анин, хотя его, конечно, задело за живое, что его копируют.
С соседнего столика и из центра зала на них пялились, как на гомиков. Анин узнал мэтра Клавдия Сапелкина, верховода киношной своры, любителя сплетен и молоденьких актрис. Седьмая жена годилась ему во внучки, а великовозрастные потомки уже давно сделали его прадедушкой.
– Возьмут ещё, – обнадёжил Анин, – придёт твоё время. Куда они денутся?
Он представил кислые физиономии режиссёров и продюсеров, и его самого едва не переклинило.
– Нет, Паша, – покачал головой Коровин, – я вышел в тираж. Спёкся! Нет больше прежнего Коровина! Осталась одна оболочка! – и показал руками на себя, мол, вот что из меня сделали.
– Не бери в голову, – схитрил Анин, – всё образуется!
Коровин посмотрел с сомнение, должно быть, решив, что Анин тронулся умом: где это видано, чтобы человек в положении Коровина выкарабкивался.
Они выпили. Водка была холодной и отдавала чёрного хлеба. Коровин крякнул, закусил бастурмой с горчицей и ещё более солёным огурцом. По усам у него потекло.
– Паша, – снова завёл пластинку Коровин, – скажи, что происходит?!
– Ничего не происходит, всё как всегда, – заверил его Анин, дёрнув от вранья щекой.
Этим он хотел сказать, что умри они здесь прямо сейчас, киношный мир даже не оглянётся, как не оглядывался на уход других: великих и невеликих, известных и неизвестных, поэтому особенно беспокоиться незачем. Такова жизнь, только от такой жизни водкой залиться хочется. Но Коровин и сам знал положение дел: низкие люди быстро объединяются против таланта, а потоптать – для них одно сплошное удовольствие.
– Ведь я такой же, как и раньше, ничего не изменилось, – посетовал он.
– Не изменилось, – подтвердил Анин и подумал, что ему в голову приходят точно такие же суицидальныемысли.
– Вот я и хочу понять, какого рожна им надо?! – Коровин, заводясь, кивнул на соседний стол, за которым сидел Клавдий Сапелкин в компании жёваных тёток из правления гильдии актёров.
Мэтр был на высоте. Хватал премии и регалии. Распределял должности в своре и вел закулисные интриги. У него были связи везде, где можно было только их представить. И всё деньги, потому что денег у мэтра было немерено. Где он их только печатал, никто не знал.
Анин почувствовал, что пахнуло скандалом: Коровин сейчас полезет выяснять отношения, придётся вступиться. Получится драка. Сергей испугается. Алиса подаст на развод. Зря я припёрся в ресторан, решил Анин.
– Клавдий Юрьевич тебе отказал? – назидательно и чуть-чуть быстрее, чем надо в таких ситуациях, спросил он.
– Нет, – невинно моргнул Коровин.
– Ну а чего ты? – Со значением раскусил маслину. – Пусть сидит и пьёт свою водку.
– Однако ничего не предлагает! – упёрся Коровин.
– Ну и что? – опростился до невозможности Анин. – Значит, предложит.
Ещё не выпил, а уже опьянел, неприязненно подумал Анин.
– Я за справедливость! – воскликнул Коровин.
– И я тоже, – демократично признался Анин, чтобы отвлечь Коровина. – Наливай!
Принесли мясо и пиццу. Сын сказал, уплетая за обе щёки:
– Поваром буду!
– Молодец! – похвалил Коровин. – Сразу видно, практичный человек, не то что мы с твоим батей.
Сын с благодарностью посмотрел на Коровина, и Анин подумал, что надо чаще бывать с детьми, они-то ни в чём не виноваты.
– Почем ты знаменитость, а я никто?! – снова запел Коровин.
От водки язык у него ещё больше развязался.
– Ви-и-т-я-я-я! – укорил его Анин и скорчил самую честную мину, на которую был способен.
Тема для разговора была скользкой. Что толку вечно открывать человеку глаза на реальное положение вещей? Он хочет услышать совсем другое.
– Чего, «Витя»? Я уже пятьдесят лет Витя! – не унимался Коровин.
– Надо терпеть, – иезуитски тонко посоветовал Анин. – Я же терплю! У тебя просто чёрная полоса.
– Тебе повезло. А я чем хуже? – не слушая его, вопрошал Коровин. – И заметь, начал раньше, чем ты.
– Заметил, – с тоской вздохнул Анин.
Как становятся звездами? – с раздражением подумал он. Когда количество переходит в качество? Когда ты нажил кучу врагов? Или когда господь бог где-то там замолвит за тебя словечко? Я не знаю. Может, Коровину не хватило совсем чуть-чуть, а он даже не подозревает об этом. Может, надо было лишний раз кому-то поклониться или согласиться на роль, от которой с души воротит?
– Витя, чем я тебе могу помочь? – не выдержал Анин.
– Поговори со своим режиссером, – шустро наклонился через стол Коровин.
– Витя, так дела не делаются, – напомнил Анин.
Он никому не рассказывал, что в московском театральном институте, в который он поступил с четвертой попытки, ему прямым текстом говорили, что он будет самым не снимаемым актёром в истории кино.
– Да знаю я, знаю! – брызнул слюной Коровин.
Анин едва уклонился:
– Я поставлю себя в глупое положение.
– Ну, поставь хоть раз в жизни! – упрекнул Коровин, отводя глаза в сторону.
Я только этим и занимаюсь! – хотел фыркнуть Анин, но сдержался.
– Хорошо, я поговорю с Арбузовым, – пообещал он, – однако, шансов, сам понимаешь.
Говорить Коровину, что я вишу на волоске, глупо. Не поверит. Решит, что я отнекиваюсь, подумал он. Дело даже не в этом, а в штате, разве что кто-то из актёров помрёт раньше времени.
– Ты поговори, а я посмотрю, – многозначительно сказал Коровин, с блудливым выражением на лице обращаясь к мясу.
Анин ничего не понял, а лишь заподозрил, что Коровин уже в курсе его проблем. Сплетни в киношном мире распространяются со скоростью лесного пожара. В курсе, но молчит. Зачем, спрашивается? И догадался: из-за стадного лицемерия, будь оно неладно. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» – подумал Анин и с выражением праведника на лице пошёл освежиться.
Следом за ним ввалился мэтр Клавдий Сапелкин и, не обращая внимания на Анина, хлопнул дверцей кабинки. Анин вытер руки, с отвращением посмотрел на себя в зеркало и собрался выходить.
– Привет, мил человек! – окликнул его Сапелкин, выбираясь из кабинки и с артистическим шиком застегивая ширинку.
– Здравствуйте, Клавдий Юрьевич, – оглянулся Анин.
– Признал всё-таки! – с укором сказал Сапелкин. – А я думаю, ну когда ты снизойдёшь до старика!
Клавдий Сапелкин явно напрашивался на комплимент о своём возрасте, мол, вы ещё хоть куда, Клавдий Юрьевич!
– Что вы хотите, Клавдий Юрьевич? – спросил Анин, чувствуя, что Сапелкин не просто так затеял разговор.
– Что я хочу?! – на тон выше переспросил Сапелкин. – Я хочу спросить тебя, кто тебя, мил человек, в люди вывел?
– В «люди»? – удивился Анин и с враждебным выражением на лице развернулся к Сапелкину.
– Ну а кто ещё?! – почти миролюбиво возмутился Сапелкин. – Я ведь за тобой давно слежу и где надо, словцо молвлю, кого надо, остановлю от непродуманного шага. А ты неблагодарен!
– А почему я должен быть с вами благодарным, мы вместе в одни ясли не ходили, детей не крестили.
– Нехорошо! Нехорошо добро забывать!
– Клавдий Юрьевич, роли вы мне никогда не предлагали, делаете вид, что меня не существует. Говорите прямо, что вам нужно? – спросил Анин.
– Мне нужно, чтобы ты делился со старшими товарищами, и тогда у нас будет мир!
– Я скромный человек, – начал заводиться Анин, – но иногда приходится разговаривать так, словно у меня три судимости, – предупредил он.
– Только не надо пугать. Кто ты такой? Кто?! – принялся трясти руками Сапелкин. – За тобой только твой банкир. А за мной, знаешь, кто?!
За Аниным стояли те, кто дали ему деньги на раскрутку. Но соваться в их иерархию, не зная расклада, было глупо. Они с Базловым давно обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что изо всех передряг будут выбираться самостоятельно, иначе себе дороже.
– Знаю. Ну и что?
– А то, что твоя жена перебивается ролями, и ты тоже будешь!
И Анин понял, что всё-таки прилетело от Саввы Никулишина, функционера сапелкинской своры, попасть в которую мечтали все молодые и немолодые актёры. А я не попал, возгордился он.
– Так это вы?! – удивился он тому, что никогда не соприкасался с ним по киношному цеху.
Менталитет у них был разный, принадлежали они к разным школам: Сапелкин – к московской, а Анин – непонятно к какой, и ходили они по разным дорожкам, и водку пили в разных компаниях.
– Ну а кто ещё! – расхохотался Сапелкин. – Не лезь в чужой огород!
– Сломать бы вам шею, да стариков не обижаю, – съязвил Анин.
– Это я старик?! – зарычал Клавдий Сапелкин, налившись кровью, как помидор. – Это я старик?! Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?!
И действительно, Клавдий Юрьевич хотя и был старше Анина лет на семнадцать, но выглядел, что называется, крепким и породистым, с седой щеточкой усов, которые ему абсолютно не шли, а ещё больше старили.
В следующее мгновение мимом Анина с воплем: «Убью гада!» промелькнуло «что-то» жёлто-зелёное, и Анин чисто рефлекторно попытался схватить это «что-то», но не сумел, раздался треск, и в руках стался лишь клапан от кармана; а Клавдий Юрьевич Сапелкин сполз по стенке, размазывая сопли и кровь.
– Здорово его я уделал! – радостно заорал Коровин, массируя почему-то кулак правой руки, хотя был левшой.
Оттолкнув Коровина, Анин склонился на Сапелкиным. Зубной протез у того вывалился и, оскалившись, как смерть, боком лежал на полу. Правый остекленевший глаз смотрел куда-то в потолок, левый почему-то безостановочно дёргался. Агония, с холодком в сердце решил Анин. Всё было кончено: жизнь, карьера. О жене он даже не подумал, жена другого найдёт.
Кто-то приоткрыл дверь и истошно закричал:
– Убили!!!
– Кого-о-о?! – Разнеслось по ресторану.
Тише вы! – хотелось оборвать их, человек умирает.
– Мэтра!
– Какого?!
– Да Сапелкина! Сапелкина! Будь он трижды проклят!
В туалет тут же набилась толпа – не продохнуть. Переживающего Анина и недоумённого Коровина оттеснили в сторону, словно не они были героями момента.
Дородный Никита Пантыкин, выкатив глаза, кричал:
– Сенсация! Сенсация!!!
Ему вторил коротышка Мамиконов:
– Искусство пало! Кинематограф понёс невосполнимую потерю!!!
Милан Арбузов ограничился тем, что многозначительно посмотрел на Анина и повертел пальцем у виска.
Сапелкина осторожно подняли и понесли, как покойника, ногами вперёд.
– Ну вы мне за это ещё ответите! – пообещал Анину какой-то, маленький, нервный, лысый мужичок с бородавкой на лбу, бережно, как ежа, заворачивая зубной протез Сапелкина в платок.
Их беспрестанно щелкали на мобильники.
Актриса Вера Русских, которая после съёмок в «Маргоше» за невостребованностью, резала себе вены на руках и ногах, воскликнула со всем жаром молодости:
– Вы убийца, Павел Владимирович!
Анин так на неё посмотрел, что Русских предпочла за благо убраться восвояси.
Тотчас явилась полиция, и на растерянного Анина надели наручники.
– У меня здесь сын! – рванулся было он.
Но навалилось пятеро.
– Соучастник? – Спросили с хитрецой, свойственной карающим органам.
– Сын! Мать его с ума сойдёт! – просипел Анин.
– И сына возьмём, – успокоили его.
– Ему только семь лет!
– Значит, по малолетке пойдёт! – заверили абсолютно серьёзно.
И Анин понял, что с юмором у полиции всё нормально. Вот влип! – решил он.
Привезли в ОВД «Арбат», затолкали за решётку и приказали молчать. Собственно, Анин давно молчал, зная по опыту, что не так страшен чёрт, как его малюют, и что можно выпутаться и не из такого положения. Однако если Сапелкин помер, то ничего не попишешь, придётся садиться. А может, и к лучшему, с неожиданным облегчением подумал Анин, мучеником стану, будут говорить: «А-а-а… это тот, который убил мэтра Сапелкина! Так ему и надо!» К счастью, прежде чем у них отобрали мобильники, он успел позвонить Базлову. А потом разулся, залез на нары и укрылся дублёнкой.
– Как ты можешь? – патетически запричитал Коровин, бегая по камере и махая руками, как раненая птица. – Как ты можешь?! Пиджак мне порвал…
– Сегодня пятница? – Анин сычом выглянул из-под дублёнки.
– Ну?.. – споткнулся Коровин.
– Разберутся к понедельнику. Так что ложись, не мелькай.
– Ну у тебя и нервы! – снова забегал Коровин. – Нас же посадят!!!
Рыжие усы у него походили теперь на поросячью щетину и явно вопрошали: «А с нами что будет?»
– Подумаешь…
У себя в Кемерове Анин состоял на учёте в милиции с шестого класса. Треть школы ходило под его началом. Опыт у него был огромный. В четырнадцать получил судимость условно. Позже он разобрался со своей харизмой и выбрал между хулиганством и искусством.
– И то верно, – вдруг замер Коровин. – А всё-таки хорошо я ему врезал!
Он демонстративно помассировал свой правый кулак, а глазах, непонятно почему, промелькнул щенячий восторг.
– Вот за это «врезал» нам по десятке и впаяют, – фирменно хихикнул Анин, накрываясь с головой.
– Мне-то всё равно! – заумничал Коровин. – Я человек потерянный, я в киноведы подамся, а тебе должно быть стыдно!
– Чего это мне стыдно? – удивился Анин и снова выглянул.
Не любил он в людях наивность, пускай она и была передышкой в гонке на супердлинную дистанцию, но наивность сгубила ни одного человека, потому что судьбу делала кривой, а жизненную цель невнятной.
– Ты меня в это дело втравил!
– Я?! – вскипел Анин, но ту же остыл: что возьмёшь с обиженного жизнью, разве что, как говорили в школе, анализы? Однако Коровин и на это не годен, позлорадствовал Анин, гусь лапчатый.
– Ну а кто мне глаза на правду жизни открыл? – сыграл на актёрском рефлексе Коровин.
– Иди ты к чёрту, балабол! – пробурчал Анин и, действительно, уснул.
Мысль о том, что он сам балансирует над пропастью, даже не пришла ему в голову.
Разбудили его Базов и адвокат, оба с весьма озабоченными лицами. Базлов крутил усы, чем сильно рассмешил Анина. На что Базлов только осуждающе покачал головой:
– Всё-таки Сапелкин – всемирно известная личность, связей у него больше, чем песчинок на берегу Чёрного моря. Что он придумает, одному Богу известно.
Отвели в отдельную камеру и дали пять минут.
– Так, – деловито сказал адвокат, – ни в чём не сознавайтесь!
– Да, не стоит, – грустно подтвердил Базлов и посмотрел на Анина как на обречённого.
Но тогда Анин его не понял, хотя что-то изменилось со смертью Клавдия Юрьевича Сапелкина. Отвлёк адвокат.
– Вы его били? – спросил он.
– А-а-а… м-м-м… – отвечал Анин.
– Так били, или нет?! – вышел из себя адвокат.
– Пальцем не тронул, – признался Анин и снова вопросительно уставился на Базлова.
Но лицо Базлова уже ничего не выражало.
– Тем более! – обрадовался адвокат.
– Я бил! – радостно сообщил законопослушный Коровин.
Адвокат только покривился, и Анин понял, что адвокат интересует только он лично, а Коровин сбоку припёка.
– Кричали на друг друга, – поправился Анин.
Базлов понимающе улыбнулся. На самом деле, он испугался, что Анин догадается о его мыслях. А думал он о жене Анина, о её умоляющих глазах: «Вызволи придурка!», и о том, что сообщил ему накануне Пётр Ифтодий: «Ваш друг из Челябинска?» «Ну да», – неуверенно подтвердил Базлов. «Типсаревич – из Новосибирска». «Ну и что?» «А то, что по меркам Сибири это совсем рядом. К тому же Анин родился в этом городе». «Да? – удивился Базлов, – я и не подумал». Значит, «Жулин-три» не будет, с облегчением решил он и тут же высказался: «Ты это… не забывайся, всё-таки пока Анин ещё мой друг». «Есть не забываться», – дал отбой Пётр Ифтодий и опять вывернулся, как угорь.
– Кричать, – махнул адвокат, – это можно. Можно даже матом. Нельзя оскорблять и грозить смертью. А кричать можно, сколько влезет. Это не уголовное преступление.
– А если я его не любил по жизни? – деловито спросил Коровин и сделал так: «Ц-ц-ц!», когда человек красуется, имея в душе ещё одно придурочное лицо, которое выказывает только в редкие моменты актёрского озарения.
– Это тоже не преступление! – заверил его адвокат. – Мало ли, кого я не люблю! Так можно пол-Москвы пересажать. Пили?
– Бутылку на двоих, – сознался законопослушный Коровин.
– Вы ничего не пили! – деловито наставил палец адвокат. – Это отягчает вину!
– А если пахнет? – спросил законопослушный Коровин.
– Дышите в сторону! – посоветовал адвокат.
– В общем, молчите, – сказал Базлов и осторожно покосился на Анина: сообразил или нет?
Опасность была очевидна, Анин был не настолько глуп, чтобы не догадаться о том, что уже и так давно волнует Базлова.
– А если пытать будут? – спросил законопослушный Коровин.
– Насмерть не запытают, – зловеще сказал адвокат.
– От них всего что угодно можно ожидать, – со знанием дела сказал Базлов. – Я одни раз тоже попал...
Анину вовсе стало смешно от мысли, что огромного Базлова кто-то мог повязать, а вдвойне смешнее от того, что Базлов под его взглядом терялся, словно школьник на экзамене.
– Потом расскажешь, – перебил адвокат, и Базлов послушно заткнулся, что на него вовсе не было похоже.
– Сергея забери, – попросил Анин.
– Заберу, – по-свойски пообещал Базлов. – Мы пошли на разведку! В общем, не падайте духом. Если надо, начальству на лапу дадим.
– А вот это не рекомендуется, – авторитетно покачал головой адвокат, и они, пререкаясь между собой, суетливо убежали.
Анина и Коровина вернули на прежнее место. Анин снова улёгся спать. Разбудил его беспардонный Коровин:
– А мне пальчики откатали, – радостно сообщил он, мотая в воздухе чёрными, как у негра, руками.
– Поздравляю, – сказал Анин, переворачиваясь лицом к стене.
На самом деле, он не спал, а все эти два часа думал о Бельчонке, как она изменилась, с каждым днём становилась чужой, и не мог найти причины. И вдруг из всё совокупности того, что пережил сегодня, понял, что Базлов тоже поставил на нём крест. Это открытие, в свою очередь, удивило его своей беспричинностью. Что-то вокруг него происходило, а он ещё не понимал, что именно. Надо убедиться, подумал он, что я ошибаюсь.
– Такой материал пропадает! – воскликнул Коровин. – Такой материал, а ты дрыхнешь!
– Тебя что, ни разу не забирали? – приподнялся Анин.
– Ни разу, – сознался Коровин. – Теперь-то уже всё. Опыт не пригодится.
– Сплюнь, – посоветовал Анин.
– Ты думаешь, не посадят?
– Не-а, – зевнул Анин.
– А я думаю, посадят, – радостно сказал Коровин.
И Анин понял, что Коровин таким способом мечтает спасти свою и без того подмоченную репутацию: мол, сидел, играть не мог, а вышел, время ушло; будет чем оправдаться.

***
– Товарищи актеры, – щёлкнул замком полицейский, – вы свободны. Можно автограф?
– Можно! – образовался Анин и стал деловито обуваться.
Коровин заметно расстроился, его гениальный план лопнул:
– А чего нас отпускают? Преставился, что ли?
– Наоборот, – весело сказал Базлов, выпучив глаза, – здоровее нас с вами.
– Тогда чего он того? – Коровин изобразил покойника, чем рассмешил полицейского.
– Алкогольная гипоксия, – пояснил адвокат, прикрывая глаза морщинистым, как у курицы, веком. – Клизму поставили, и сознание вернулось.
– Что? – не понял Анин.
– Есть такая генетическая предрасположенность: в минуты волнения некоторые пьяные люди внезапно теряют сознание. А это значит, что вы его не били.
Анин вопросительно уставился на Коровина.
– Я не дотянулся, – невинно хихикнул Коровин, распушив усы. – Ты же сам меня удержал!
– Чего же ты хвастался?! – удивился Анин и вспомнил, что ему пришлось пережить, но с Коровина как с гуся вода, жаль, в реальности он жил, как в кадре, полагая, что всё сойдёт с рук.
– Так хотелось ему морду набить, – с улыбкой идиота на губах покаялся Коровин.
– Блин! – выругался Анин, но дальше распространяться не стал, ибо понял, что хитрый Коровин всё это время водил его за нос.
– Всё равно бы вас повязали до выяснения, – деловито сообщил адвокат.
– А что произошло? – спросил Анин, накидывая дублёнку.
– Ваш оппонент, если можно так выразиться, придя в сознание, благородно отказался писать заявление.
– Испугался, сучонок, – фальшиво вздохнул Коровин.
– Ну да, – не подумав, согласился Анин, хотя ему было неприятно, что Клавдий Сапелкин оказался умнее всех. – А Сергей где?
– Ваша жена забрала, – беспечно ответил полицейский.
Базлов спрятал глаза. Анин вопросительно уставился на него и всё понял: финита ля комедия, Алиса не простит ни за что на свете, и Базлов в курсе. Сговорились. Может, и к лучшему, думал он насмешливо и потащил его в сторонку:
– Роман, Сапелкин знает, сколько мы заработали.
– Откуда? – занервничал Базлов.
– Вот я и хотел у тебя узнать.
Казалось, Анин пребывает в своей стихии, потому что, в отличие от Коровина, был абсолютно спокоен.
– Хорошо, я разберусь, – деловито пообещал Базлов и дёрнул себя за знаменитые усы, а потом кивнул, мол, наконец-то я понял твою слабость: жену ты боишься.
– Так автограф дадите? – снова пристал полицейский и тем самым отвлёк Анина от грустных мыслей.
– Конечно! – воскликнул Анин и подумал, что виноват перед Бельчонком, так виноват, что попахивает разводом, и никакие Цубаки с Отрепьевым не помогут.
Минут сорок они раздавали автографы. Коровин смеха ради вместо подписи ставил отпечаток большёго пальца. Анин начало тошнить от его скоморошества. Сбежалось всё отделение, а большое начальство, довольное тем, что всё обошлось, пригласило в апартаменты, где они, не закусывая, распили бутылку дорогого виски. Анин почувствовал, что его наконец повело, а то один адреналин в крови, и толку от него – никакого.
– Больше к нам не попадайтесь, – профессионально советовали на дорожку.
– Всенепременно! – обещал Коровин, скалясь, как нецивилизованная собака.
Адвокат дал слово присматривать за подопечными. Базлов от радости полез со всеми целоваться и был искренен, обещая, что если кто-то ещё раз пальцем тронет Клавдия Юрьевича Сапелкина, то он от горя усы сбреет.
– Отвези меня на Балаклавский, – устало попросил Анин и в дороге был молчалив и угрюм.
Махнул на прощание и заскочил в магазин за водкой. Прежде чем пригубить, с опаской позвонил домой:
– Меня отпустили…
– Жаль, что не в морг! – крикнула Алиса, и связь оборвалась.
Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» уныло подумал Анин и ощутил себя круглой сиротой.
Утром он получил от Коровина странную СМСку: «Все хорошее когда-нибудь кончается. Не поминай лихом. Ушёл в…» Наверное, «в запой», подумал Анин. Куда ещё? И тут же забыл о друге, потому что со всей яростью, на которую была способна, в трубку по второму каналу ворвалась Юля Баркова.
– Это ты накаркал! – закричала она в пьяной истерике.
Он знал её именно такой, она возбуждала его откровенностью (откровенней оказались только Алиса и Герта Воронцова), и он воспринимал это за вселенскую истину и даже на некоторое время попал под влияние Барковой, пока Герта Воронцова не открыла ему глаза на неё. Она оказалась еврейкой. Не то чтобы Анин имел что-то против евреев, но с тех пор в общении с Юлей появилось опасение брякнуть что-то непотребное. Ему самому несколько раз звонили совершенно незнакомые люди и спрашивали, еврей он или нет. «А почему именно еврей?» – удивлялся он. «А потому что только евреи могут быть по-настоящему талантливыми». Пришло кое-кого разочаровать: «Нет, я не еврей, я на четверть татарин, на четверть русский и на две четверти просто вселенский человек».
– Что накаркал? – невольно отстранил он ухо.
– Фильм провалили! Куприянов меня бросил! Ты этого ждал? Этого?!
– Ничего я не ждал, – пробормотал он обескуражено.
– Ты сволочь! – крикнула она так, что зазвенела люстра. – Сволочь! Сволочь! Сволочь! Сволочь!
И тогда Анин с досады закинул телефон под диван, где он ещё долго верещал голосом бывшей возлюбленной.
Идиотка. Анин кое-как оделся и, мельком взглянув в зеркало, подумал, что не брился всего три дня, а куртка, как ворованная, и поплёлся в магазин. Голова трещала, как спелый арбуз после трепанации. Все чего-то хотят и требуют. Когда же я, наконец, умру? – думал Анин, поглядывая на небо, и желание уединиться на луне охватило его.
Набрал водки, взял сыра с прошлогодней плесенью, какой-то экзотической колбасы, которую ему вежливо порезали, изучающе глядя в лицо, должно быть, узнали, зачем-то – заварных пряников и топлёного молока, хотя не любил его. Опохмеляться буду, тяжело мечтал он, вышагивая, не разбирая дороги, по лужам.
Следом за ним долго тащилась дворовая собака, нюхая воздух. Чувствуя с ней единение, кидал куски, ворча в том смысле, что колбасы и так мало. Дома, не раздеваясь, прямо в коридоре, накатил стакан, занюхал сыром с плесенью, с удовольствием крякнул и под ласковый говор друга-телевизора уснул. Приснилась ему Алиса, которая в морге опознавала ни кого-нибудь, а его лично. Хотел умилиться в том смысле, что всех обхитрил, что он спит пьяненький на Балаклавском и знать ничего не знает, да проснулся и не просто проснулся, а с ощущением большёго несчастья, такого большёго, что грудь сдавило, как будто слон топтался. Что-то должно произойти, суеверно подумал он и услышал, как под диваном всё ещё разоряется телефон.
Он разорялся очень долго, так долго, что со временем Анин перестал обращать на него внимание. Разорялся и днём, и ночью, и снова, и снова, пока, наконец, тому, кто звонил последним, видно, стало невтерпёж, потому что пока Анин с возмущением добирался до телефона, звонивший безостановочно сбрасывал звонок и набирал заново, так что даже получилась какая-то незатейливая мелодия.
– Пьёшь, мил человек? – насмешливо спросил незнакомый голос.
– Пью… – упёрто сознался Анин, выбираясь из-под дивана и отряхивая пыль с колен.
– А твой друг отдал концы…
И Анин вдруг узнал Клавдия Юрьевича Сапелкина по барственным ноткам, хотя никогда не слышал его по телефону.
– Какой друг? – не понял Анин, вздохнув тяжело, как ныряльщик вынырнувший из мрачной глубины.
– У тебя что, друзей много? – насмешливо спросил Сапелкин.
– Хватает, – сдержался, чтобы не нахамить, Анин и почему-то в недоумении подумал о Базлове.
Базлов, как и все, конечно же, мог дать дуба, но ни за что на свете не сделал бы этого по глупости. А ещё он к моей жене клеит, вспомнил Анин, к тому же должен мне миллионов пятьдесят. Стало быть, умереть не имеет права по определению.
– Коровин, вот кто! – разочаровал его Сапелкин.
– Коровин?! – ахнул Анин и поискал глазами бутылку.
Она стояла посреди стола. Анин точно знал, что бутылке есть водка и никуда не надо бежать.
– Он самый, – раздалось в трубке, – вскрыл себе вены.
– Вены… – как эхо растерянно повторил Анин.
– Завтра в час похороны.
– А какое сегодня число? – заподозрил неладное Анин.
– Ну ты даешь! – усмехнулся Сапелкин. – Восемнадцатое! Восемнадцатое, мил человек! Бухать надо меньше!
– Восемнадцатое! – Анин схватился за голову, которая так болела, что казалась огромным чирьем.
Выходит, я три дня мух давлю! – ужаснулся он, но не самому этому факту, а тому, что потерял счёт времени.
– Где? – машинально спросил он.
– На Троекуровском. Как раз этим занимаюсь.
– Я понял, – сказал Анин и потянулся за стаканом.
В голове почему-то пульсировала мысль: «Как всё просто!» Он представил себе голого Коровина в ванной, полной крови. Его передёрнуло. Не так он думал о смерти, а как о подлости или коварстве. И только когда выпил, до него дошло – нет больше Витьки Коровина! Нет, и всё! А если бы я ему перезвонил? Если бы уговорил, если бы ещё раз слово дал поговорить с Арбузовым? – гадал Анин. Крутанул бы меня, подлец, в два счёта, знаю я его. Он ещё в ресторане принял решение, потому и куролесил. Сжигал за собой мосты. И Анин вспомнил ещё об одном друге по институту, Иване Резникове, который после дачного сезона сам диагностировал себе саркому, а московские светила даже консультировали его бесплатно, настолько она была редкой формы. Все началось с пятен на ногах. Как всё просто.


Глава 4
Женщина-мак

Падал редкий снег. Каркали голодные вороны. Анин поёживался, его знобило, словно подкрадывался грипп; хотелось очутиться дома, на любимом диване и обо всём забыть.
Краем глаза он видел изящную руку жены в кожаной перчатке и рукав шубы. Бельчонок пилила с утра, и поэтому на душе скребли кошки.
Витьке будет спокойно, глупо подумал он, глядя на припорошенную снегом землю, тихую и сонную, казалось, не имеющую к происходящему никакого отношения. Но главное было не в этом.
– Какой-то ты зелёный, – сонно заметил Клавдий Сапелкин. – Здесь тебя в комиссию назначили.
– Какую? – покосился Анин.
– Общественную, – через губу обмолвился Клавдий Сапелкин. – Говорить будешь?
Хорошо, что не ты главный, неприязненно подумал Анин и оглянулся: на них, в полный рост, не мигая, смотрел Влад Галкин. Наверное, он теперь знает больше, чем все мы вместе взятые, суеверно подумал Анин.
– Скажу пару слов, – он потоптался, стараясь не глядеть туда, где лежал Коровин.
Гроб открыли для прощания.
– Товарищи… – сказал Анин, – я, как и все вы, друг Виктора…
Его тошнило. Молоко не помогло. В душе стоял комок. Надо было выпить коньячка, как предлагал пошляк и циник Митя Борейченков, но душа не принимала.
– Товарищи, – повторил Анин, – все мы его любили, и все мы будем там… – Анин поднял глаза на Коровина: Коровин был белее снега, даже усы поседели – Я, наверное, раньше всех вас… – вырвалось невольно.
Клавдий Сапелкин неодобрительно покосился, мол, нечего тоску нагонять. А Митя Борейченков шевельнулся всей своей массой:
– Сплю-ю-нь!
Герта Воронцова, стоящая по другую сторону гроба, от удивления вытаращила глаза. Она привыкла, что женщины его не понимали, а мужчины неизменно – в восторге, но никогда не видела таким беззащитным, даже в постели, поэтому считала себя ангелом-хранителем Анина, подпуская к нему только тех, кто был безобиден; вот только с Алисой Белкиной промахнулась, злорадно думал Анин, совершенно не жалея Воронцову, которая была преданней собаки.
Мать Коровина, замученная жизнью, тоскливо заголосила:
– А-а-а-а…
На сосне каркнул ворон, словно подсказывая то, о чём думали все, то бишь о бренности и вечности, а не о человеческой душе.
– Не потому что я какой-то особенный, а потому что мы с Витькой похожи, – продолжил Анин, когда мать Коровина смолкла, чтобы набрать воздуха. – Ему, как и мне, требовалось совсем немного, нашего внимания. Больше ничего. Ни денег, ни славы, только нашего внимания. И в этом всё величие настоящего актёра! Слава Виктору Коровину!
– Хорошо, – оценил, стоящий слева от Анина, болезненный Юра Горбунов. – Я бы добавил: – Прости нас, Витя Коровин!
На какое-то мгновение смерть Коровина всех объединили; профессиональные распри были забыты. Клавдий Сапелкин незаметно промокнул глаза. Герта Воронцова понимающе кивнула. Николай Бараско, который смолоду хлебнул от невзгод актёрской профессии, показал большой палец, мол, уважаю! Митя Борейченков сунул Анину фляжку. Анин отступил в толпу, глотнул. Ему полегчало. По лицу катились то ли слёзы, то ли талый снег; душу сжала ледяная рука. Анин ещё раз приложился.
– Ну хватит! – Алиса вырвала фляжку, одарив Митю Борейченкова гневным взглядом.
Она его не любила, потому что он мог выпить немерено, и Анин приползал от него мертвым.
– Я бы так не смог, – нервно сказал Анин, прощая ей за святое то, что не простил бы никому другому.
– Что? – не поняла Алиса. – Стать неудачником? – саркастически уточнила она.
Рыжий локон мило выбился из-под чёрной шали и напоминал о недавней счастливом поре их влюбленности, однако, серые глаза глядели сосредоточенно, словно решали проблему мироздания, и не сулили в будущем ничего хорошего.
– Почему сразу «неудачником»?! – вспыхнул он, чувствуя, что за последние три дня что-то изменилось в худшую сторону. – Почему?! Зарезать себя!
Алиса осуждающе постучала себя по лбу, мол, нашёл о чём талдычить на похоронах, и в свете его недавней провинности ядовито пообещала, чтобы испугать:
– Ты кончишь не лучше!
Последнее время у неё появилась привычка шпынять его безжалостно, и он ещё толком не понял, как реагировать. Может быть, поэтому я и приберёг себе берлогу на Балаклавском? – мучился он жалостью к самому себе, пропащему и никудышному; сердце ещё раз сдавило. Всё кончено, думал он. И сладкое чувство восторга наполняло душу: умру назло всем, а тебе в особенности, Бельчонок!
– Обещаю начать работать над сценарием... – терпеливо пробормотал он, сцепив зубы, чтобы она только стала той прекрасной, терпеливой и нежной, которой была когда-то, когда грела его душу.
– Ну слава богу! – всплеснула руками Алиса. – Взялся за ум! И пожалуйста, – вдруг любя поправила на нём шарф и поцеловала в губы, – пьёшь последний день!
Он вспомнил, как увидел её впервые – легкую, воздушную – фею, которую стал называть Бельчонком. С тех пор она научилась искусно загонять его в угол, и как ни странно, он только скрипел зубами, не в силах привыкнуть к роли подкаблучника.
У нас наступил период, когда большинство людей разбегаются по углам, ненавидя друг друга. Юность прошла, планы зрелости не сбылись, любовь растаяла, секс утратил свежесть, впереди десятилетия вымученной жизни, старость и смерть. Перспектива не из приятных, раскинул мыслями Анин и даже не огорчился.
– Честное пионерское! – неловко пообещал он, не веря ни в чью искренность, и подумал в который раз, что зря женился. Надо было сразу после первой неудачного опыта податься не в актёры, а в отшельники, больше толку было бы.

***
Как главу социопатов Анина усадили подальше от президиума.
– Не доверяют, – насмешливо заметил неунывающий Митя Борейченков и весело подмигнул.
Клавдий Сапелкин держал речь. Юра Горбунов, которому из-за широкой спины Мити Борейченкова, ничего не было видно, спросил наивно:
– Когда бухать начнём?!
– Не гони, Шумахер, – промычал Николай Бараско и показал восхищённо пальцем на Сапелкина: – Вот чешет!
Сапелкин, действительно, говорил в том смысле, что следует брать пример с Виктора Коровина, о его твёрдых, как алмаз, принципах, а не размениваться по мелочам, то бишь надо ждать высоких во всех смыслах ролей. Точнее, он сказал: «Смоктуновских! Только не у каждого та лестница есть!»
Лицемерная скотина, думал Анин, такие долго живут и умирают в окружении алчущих родственников.
– Я и не гоню, – расстроился Горбунов, незаметно опрокинул в себя рюмку и извинился взглядом перед Алисой.
Алиса знала, что после того, как Юру Горбунова уволили из театра Ермоловой, он здорово сдал, сделался мятым, как туалетная бумага, пенсии не хватало, сниматься приглашали всё реже и реже, на пятки наступало молодое поколение. Было отчего запить. Она понимающе улыбнулась и подумала о муже, что он тоже в таком же идиотском положении, но даже не подозревает об этом, хотя вид у него страдальческий: залысины, редкие волосы, глаза пустые. Надо было что-то предпринимать, хотя бы из-за детей, но она всё не решалась, откладывая, как всегда, на потом.
Николай Бараско сказал в характерной для него вкрадчивой манере:
– Всё равно дурак! – И вопросительно оглядел всех, кто сидел рядом за столом.
Все согласились и с облегчением заёрзали. А то сидят, как на насесте, подумала Алиса. Юра Горбунов навёрстывал упущенное:
– За мной жена в пять заедет, – и в нетерпении схватил бутылку.
– Меня, слава богу, никто не ждёт, – заверил Николай Бараско, накладывая себе в тарелку «шубу с селёдкой», намекая таким образом на свой последний скандальный развод.
Все знали, что Николай Бараско везёт так, как никому ещё в жизни не везло, даже Анину, кризис киноискусства его абсолютно не коснулся, амплуа его ценилось на вес осмия, а жены вешались на него быстрее, чем игрушки на новогодняя ёлку; и животик себе завёл, и деньгами сорил, как сибирский купец. Однако на нём лежала та же печать усталости, что и на Анине, и на Коровине и на Горбунове. Только Митя Борейченков ещё не познал горечь разочарования, был щедр, с широкой русской душой и скор на язык и кулаки, что один раз подвело его в армии, но нет худа без добра – сделался богатым, счастливым и знаменитым.
– Вздрогнули, славяне! – тихо, чтобы не нарушать приличия, пробасил Митя Борейченков.
На них осуждающе зыркнули из президиума. Анин спрятался за соседа, испугавшись, что окончательно попадёт в чёрный список. Он ещё на что-то надеялся. Митя Борейченков заговорщически хихикнул:
– Чуть-чуть по маленькой, – покрутил рукой, едва сдерживая смех, – и курить пойдём.
Анин ждал: к нему вот-вот должны были подойти и сделать предложение. Подходили всегда и везде, отдавливая ноги, особенно на поминках. Однако вот уже и Сапелкин речь толкнул, и выпили крепко три по три раза, и даже Юра Горбунов начал икать, как всегда от избытка водки, но никто так и не примостился рядом, просительно заглядывая в глаза.
Я как тот андалузский пёс подумал Анин, испугался и, опрокинув стул, побежал: мимо Арбузова, который отворотил поросячью морду в сторону, мимо Мамиконова, уткнувшегося в тарелку с конским копытом, и мимо Никиты Пантыкина, окруженного светскими львицами, цедящих актёрскую кровь. «Привет!» – по-свойски окликнул Борис Макаров с морским ежом вместо уха. Раньше он себе панибратства не позволял, а был весьма почтителен и скромен, подсылая своего ординарца Валентина Холода, тычущего всем держатель с полотенцами. Анин не отвесил Макарову оплеуху в это самое колкое ухо, лишь потому что кто-то, которого он не разглядел, громко сказал: «Наш Анин снова на конфликт нарывается». И он понёсся прочь, только бы подальше от лицемерных глаз и сочувствующих вздохов, однако, куда бы ни сворачивал, везде натыкался на Алису.
– Что ты за мной ходишь и ходишь? – зашипел Анин, незаметно оглядываясь, на них пялились со всех сторон. – Чего ты за мной ходишь?!
– Паша, не пей, – попросила она. – Не пей, родимый!
Когда человек матереет, он перестает сострадать, подумал Анин.
– Сколько хочу, столько и пью! – отрезал он, ненавидя её всеми фибрами души.
– Но ты же обещал! – упрекнула Алиса.
– Я обещал не пить?! – уточнил он, вопросительно склонив растрепанную с залысинами голову.
– Нет, – призналась она.
– Я обещал пить последний день! – огорошил он её.
– Ну, Паша… – произнесла она.
– У меня друг умер! Друг! Могу я ради этого забыться?!
– Можешь! Самодовольный неудачник! – плюнула она и пошла через зал к выходу.
И походка у неё была твёрдой и решительной, от бёдер, хотя и с лишним движением в районе лодыжки, которое придавало шарм и так нравилось Анину.
– Ну и иди! – крикнул он и хотел добавить: «К своему Базлову!» Но не добавил, потому что это было совсем уже глупо.
Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» уныло подумал он и бесцельно потащился дальше, подволакивая ногу, которую отсидел. Он бы всё Алисе простил: и Базлова, и занудство, но слово «неудачник» оказалось последней каплей крови.
– Ты чего такой мрачный, как баран на празднике? – спросил Митя Борейченков, когда Анин наконец нашёл прохладную струю воздуха и выскочил на огромный балкон. Здесь было свежо в прямом и переносном смысле.
– Хочется голого секса, никаких отношений, – пожаловался Анин, ежась от сырости.
– Как я тебя понимаю, – у Николая Бараско сделались блудливые глаза, он сглотнул слюну.
– Мужик, – как медведь, втянул в себя воздух Митя Борейченков, – а кому не хочется?! Назови мне? – и показал на киношную братию.
– Ну-у-у… Я не знаю, – Анин оглянулся, вмиг успокоившись. Митя всегда действовал на него, как седативное средство. От балюстрады, возле которой они стояли, хорошо было видно толпу, перешедшую в третью стадию опьянения, и потому гудящую неприлично громко. – Может, Сапелкину? – предположил он мстительно.
– Ты что! – в тон ему воскликнул Митя Борейченков. – У него же жена молодая. Она ему всё, что осталось, оторвёт. Впрочем, сейчас узнаем! – храбро мотнул он руками и сделал шаг в сторону зала.
– Погоди! – остановил его Анин, делая грустное лицо и подхватывая Митю Борейченкова сзади под мышки. – Я пошутил!
В Анине вдруг сыграли инстинкты самосохранения: Сапелкин мог ещё пригодиться, мало ли что, вдруг пригласит в свору, только перед умным Бараско, который вмиг всё понял, сделалось стыдно.
– А я нет! – Митя Борейченков развернулся, как пловец, и заехал локтём Анину в губу.
Николай Бараско насмешливо смотрел на них, отскакивая и увёртываясь в нужные моменты. После долгих лет актёрского прозябания Николай Бараско вдруг стал так много и вкусно есть, что появились упорные слухи о его ранней грудной жабе.
С минуту они боролись, сбивая вазоны, как кегли. Победил ловкий Анин, усадивший Митю Борейченкова в один из них.
– Фу-у-у… – глубокомысленно вздохнул Митя Борейченков, сорвал былинку, задумчиво пожевал и полез назад: – Чего у тебя с лицом?
– Да так ерунда, – ответил Анин, прикладывая платок. – Пойдём выпьем?
– К чёрту! – безапелляционно сказал Митя Борейченков, поводя плечами. – Я курить буду! Слушай, а чего мы боролись?
– Я не помню, – сказал Анин.
От водки и усердия он, действительно, забыл причину конфликта.
– И я! – добродушно засмеялся Митя Борейченков и хлопнул Анина по плечу. – Хороший ты мужик, Паша, легко с тобой!
– Моя жена другого мнения, – кисло заметил Анин, отстраняясь от дыма.
Он не курил с тех пор, как откосил от армии. В психлечебнице, где он лежал, ему сказали, что у него слабые лёгкие, а сосуды в голове, как «у пятидесятилетнего боксёра, который перенёс не один десяток нокаутов». «Не надо становиться против тяжеловесов, – предупреждал тренер. – Не надо!» Но он всё равно лез и лез, испытывая себя на прочность. Потом это стало девизом его жизни: «Бей первым, и ты победишь!»
Подошёл пьяный Юра Горбунов и громко икнул:
– Вы верите, что Витька мог себя зарезать?
– Нет, конечно! – безапелляционно заявил Митя Борейченков. – Просто так не мог, но если приказала собака!
– Какая собака?! – крайне удивился Анин, чувствуя, что глупеет на глазах.
– Какая?.. – качнулся Митя Борейченков всей своей массой. – Обычная. Там в темноте бегает… – размашисто махнул рукой с сигаретой, но лицо у него оставалось абсолютно серьёзным, разве что в глазах плясали чёртики.
За рекой горели огни и слышался шум ночного города.
– Не-е-е, не мог, – не обращая ни на кого внимания, сказал Юра Горбунов. – Он актёр классный, но не псих.
– Не повезло, – сердечно вздохнул Николай Бараско и насмешливо посмотрел на Юру Горбунова.
– Что? – воинственно спросил Юра Горбунов. – Что? У меня зелёные рога выросли?
– Нет, но ты выглядишь, как Шрек-два!
Все радостно заржали, Анин – тоже.
– Пошли вы!.. – взорвался Юра Горбунов.
Николай Бараско страшно деликатно потупил взгляд. Обычно из-за таких мелочей никто не ссорится. Повседневность вредна для актёра, вот Митя Борейченков и выдумывал всякую ерунду, тоже, однако, заводясь, подумал Анин.
– По-твоему, только психи вскрывают себе вены? – агрессивно спросил Митя Борейченков, и лицо у него сделалось дюже философским.
– Не всегда, – исключительно на нём сосредоточился Юра Горбунов.
Желваки у него заиграли, он тоже был горячим, как все мелкие люди.
– Он просто ушёл из жизни тех людей, с которыми ему было плохо, – объяснил Митя Борейченков, на этот раз демонстрируя абсолютно честные глаза, уличить его в лицемерии было невозможно.
– Думаешь? – икнул Юра Горбунов и успокоился.
– Уверен, – подтвердил Митя Борейченков. – Смотри, сколько, – и ещё раз показал на зал.
– И мы такие же? – удивился Юра Горбунов.
– Естественно, – занялся самобичеванием Митя Борейченков, выговаривая каждый звук.
– Я не такой! – отрёкся Юра Горбунов. – Я лучше! Меня Маринка ждёт.
Маринка Яковлева, его жена и примадонна в «Геликон-опере», души в нём не чаяла, должно быть, поэтому Юра Горбунов был ещё жив.
– Такой же! – со всем пылом души заверил его Митя Борейченков.
– Нет! – простодушно икнул Юра Горбунов.
– Такой же! – задумчиво выпустил облако дыма Митя Борейченков и посмотрел на них, жалких и никчёмных коротышек.
– Можно, я тебя ударю? – жалобно попросил Юра Горбунов.
– Ударь, – наклоняясь, великодушно подставил щеку Митя Борейченков. – Только не больно.
– А у меня аневризма, – вдруг сказал Николай Бараско.
И все уставились на него, как на снежного человека.
– Где? – озадаченно выпрямился Митя Борейченков.
– Здесь, – Бараско постучал себя по лбу.
– Врёшь! – возмутился Юра Горбунов. – Ну, ведь врёшь, сукин сын!
Он словно говорил: ну, я болен, давно и неизлечимо, а ты-то, молодой и красивый; с чего бы вдруг?
– Нет, не вру. Сегодня узнал, – старался глядеть на них честно Бараско, хотя рот у него так и растягивался в ехидной ухмылке, мол, подкузьмил я вас, не ожидали; поэтому обычно ему с первого раза никто не верил, полагая, что он всегда и везде юродствует, даже на мостике боевого корабля, однако, надо было знать Николая Бараско, который до сих пор помнил, кем он был совсем недавно – типичным бомжом, без семьи, без денег, без будущего.
Теперь он навёрстывал упущенное, как петиметр. Последняя жена, актриса «Современника», похожая на жердь, с пухлыми, гелевыми губами, отсудила у него квартиру в Питере и даже претендовала на самое кровное – гонорары, но с этим у неё ничего не вышло, потому что она никогда не играла с ним ни в одном из фильмов, а хитрый Бараско соответствующим образом оформлял свои договоры, на которых даже стояла её подпись с отказом от претензий. Отныне Николай Бараско снимал квартиру на Валовой и, казалось, в одиночестве был счастлив и даже наслаждался жизнью, пользуясь услугами обычных vip-проституток, не утруждая себя любовью и надеждами. А оно вон как, подумал Анин.
– Не фига себе, – озадачился Митя Борейченков в стиле апарт и озадаченно почесал затылок.
– Так ты же умрёшь?! – неподдельно заволновался Юра Горбунов.
Уж он-то знал, что такое болячки, палаты и капельницы, и думал, что это прилипало только к нему.
– Знаю, – с достоинством ответил Николай Бараско, – может, прямо сейчас, а может, через десять лет.
– И что, ничего нельзя сделать? – ещё пуще заволновался Юра Горбунов.
Он представил, что так же внезапно кончится, хотя жена пичкала его лекарствами, как пичкают антибиотиками рыбу в садке.
– Может, и можно, откуда я знаю! – поскромничал Николай Бараско.
Его актёрское кокетство стало фирменным знаком, с учётом которого делались сценарии, даже партнеров специально подбирали под него – не выше переносицы. И Николаю Бараско, как никому, везло. «Настало моё время», – говорил он, с оглядкой на жён, ибо не знал, какая из них предаст его раньше, чем опустошит его кошелёк.
– Погоди, тебе, что, ничего не объяснили?! – удивился Юра Горбунов, справедливо полагая, что отечественная медицина никуда не годится, а всё дело в хорошем блате и мздоимстве.
– Может, и объяснили, – вошёл в роль неизлечимо больного Николай Бараско, – только я понял одно: пить нельзя, а волноваться – подавно. Зачем тогда жить?! – и вскинул руку в жесте отчаяния из фильма «Взволнованный самоубийца».
И это тоже было кокетством, которое так нравилось зрителю. Его обожали. На него глядели с восторгом – что он ещё выкинет на экране?!
– Ну ты даешь… – снова невпопад сказал Митя Борейченков, – слушай, тебе хорошую бабу нужно, чтобы напряжение сняла.
– Бабу?.. – на мгновение озадачился Николай Бараско и наконец-то стал самим собой, то есть без той киношной мишуры, которая пристала к нему как банный лист. – Не-е-е-е, с бабами у меня обычно сплошная проблема, – поморщился он, должно быть, вспомнив все свои семейные коллизии.
– А хочешь, мы тебе прямо здесь её найдём?! – загорелся Митя Борейченков, и глаза у него наполнились диким восторгом.
Он был известным сводником, рука на этот счёт у него была лёгкая, как у цыганской ворожеи.
– Кого? Проблему? – хихикнул Николая Бараско, на мгновение показав редкие, прокуренные зубы.
– Нет, зачем? Обычную бабу! – засмеялся от души Митя Борейченков, заглядывая в чёрное, московское небо и не находя в нём ничего интересного, кроме жёлтой огромной луны.
– Я уже ни на что не годен… – признался Николай Бараско, поникнув головой.
– В смысле?.. – не глядя на него, насмешливо уточнил Митя Борейченков; морда его при этом выразила полнейшее ехидство.
– В смысле психики, – болезненно поморщился Николай Бараско, понимая, что с актерами откровенным быть нельзя, тут же намотают на ус.
И всем стало ясно, что никакой бабы ему, действительно, не нужно, что он устал душой и телом и рад только развесёлой компании, выпивке и людскому шуму в зале.
– Ерунда! – заверил Митя Борейченков. – Вон какой станок пропадает, – и мечтательно поцокал языком, поглядывая в зал.
– Точно! – обрадовался Юра Горбунов, высматривая кого-то за спиной у Анина. – Я её давно приметил. Фигура у неё шикарная… – Юра Горбунов в восхищении покачал головой, явно забыв о Маринке Яковлевой, которая, кстати, не позволяла ему никаких вольностей насчёт доступных и недоступных женщин, дабы он из-за отсутствия брезгливости не притащил в домашнюю постель какой-нибудь заразу. В студенческие годы он был большим гулякой, мог пить три дня кряду с тремя однокурсницами, по очереди затаскивая их в постель, правда, с годами хватка у него ослабла, а вместо неё на лице у него появилась растерянность, он вдруг стал понимать, что жизнь не такая, какой он хотел бы её видеть до конца своих дней.
Анин сделал усилие, чтобы не оглянуться. Не любил он эту вульгарную мужскую жеребятину, предпочитая думать о женщинах романтично и непредвзято, и составлять собственное мнение.
– Хороша… хороша… – мечтательно произнёс Митя Борейченков, – сам бы взялся, но… женат! А для друга ничего не жалко! – и хлопнул тяжёлой рукой Николая Бараско по плечу.
Николай Бараско кисло сморщился, припомнив всех своих жён, которые сосали из него и сосали и высосали все жизненные силы. Юра Горбунов пошло засмеялся, поняв его сомнения; а Анин подумал, что женщина, которую они приметили, наверное, одна из шлюх, которые обычно попадали на такого рода мероприятия непонятно как.
– Ну вас к чёрту! – Анин катастрофически быстро трезвел. – Дураки! – Развернулся, мотнув широкими плечами, и пошёл искать водку.
Хватит с меня разочарований и смертей, думал он, сколько можно! Я устал. Нужна определённость, а не пьяный трёп. Определённость в моём положении – это та соломинка, которая может спасти, или не спасти, как повезёт. Его потянуло на философствование со всеми обидами, которые сопутствовали жизни, и он припомнил их все, скопом, от школы до нынешнего дня, в котором царствовала Алиса.
– Погоди, я с тобой! – кинулся Митя Борейченков.
Но почему-то так и не нагнал его. Зато проходя мимо бара, Анин увидел себя в зеркале и страшно испугался: лысый, старый, с бульдожьими складками под челюстью. «Эта фигня, которая смотрит на меня, мне страшно не нравится», – заявил он сам себе. Отражение в зеркале не имело никакого отношения к реальности: Анин всегда казался себе выше, красивее, а главное – мужественнее. Настроение упало ниже плинтуса; напьюсь, обречённо решил Анин, напьюсь.
Его остановило только одно: на другой стороне бара Митя Борейченков во главе троицы убалтывал женщину. Мастером он был по этой части, давил на жалость и слезу, ну и на сознательность, конечно. Однако на этот раз он проделывал это не для себя, а для Николая Бараско. Женщина была яркая, как мак, и безумно походила на Светку Лазареву, которая жила в Ялте, только лицо у неё было ещё более юным, не оформившееся, а ноги, как у Светки, стройные, и такая же осиная талия, и шикарная копна блестящих каштановых волос.
Не может быть, суеверно закрыл глаза Анин, вспомнил то, произошло у них со Светкой; и там, в прошлом, всё было прекрасно и естественно, без фальши и надрыва; такое не забывается. Даже с Бельчонком у них было не так красиво, а с Лазаревой было. Теперь-то я разбираюсь, с превосходством над собой, тем прежним, каким я был, глупым и наивным, подумал Анин. Теперь меня на мякине не проведёшь.
С завтрашнего дня начинаю новую жизнь! – решил он. Брошу пить, займусь делом, какие наши годы? Женщин побоку! Напишу сценарий и поставлю фильм! Заодно и Базлова на вшивость проверю, а уже потом точно повешусь на рояльной струне, всё лучше, чем умереть от алкогольного инфаркта.
К его счастью, когда он снова открыл глаза, ничего не изменилось, и это была по-прежнему она – Котя, как он любовно звал Светлану Лазареву; в детстве у него была кошка по кличке Катерина; и Митя Борейченков в свойственной ему неотразимой манере обольщения, гнул и гнул своё, кивая на Бараско, мол, дюже талантлив, лучше не найти, он и спляшет, и споёт, и денег у него куры не клюют, а щедр – не знаю, как! В общем, покупали, как барышники, разве что в рот не заглядывали. Анину стало почти физически дурно. Он понял, что на его глазах растаптывают то светлое и неповторимое, что он испытывал к Лазаревой.
– Котя! – воскликнул он неожиданно для самого себя.
Женщина-мак оглянулась, как оглянулась бы Светлана из того прошлого, в котором осталась. Давнее чувство вины всплыло в Анине, и он застыл, как соляной столб.
Все четверо тоже уставились на него, как на круглого, неповторимого идиота, который способен всё испортить одним махом. Митя Борейченков, ехидно улыбаясь, крикнул:
– Паша… ау! – и помахал ручкой, мол, у тебя все дома в такой ответственный момент?
Анин заставил себя сдвинуться с места. Ноги были каменными. Казалось, он тащит пудовые гири через пустыню Гоби, и путь, ой, как далёк, но до цели, не сводя глаз с Лазаревой, всё-таки добрался как раз вовремя, чтобы друзья не успели опомниться.
– Так, мужики… – рыбкой поднырнул под локоть Мите Борейченкову и смело отпихнул его животом, – у меня с дамой свидание. Так ведь? – покосился, как гусар на лошадь.
– Так, – засмеялась женщина-мак.
И его удивило, что она абсолютно беззащитна, даже со своими яркими губами, призванными поставить барьер перед любым мужчиной; и в этом она тоже походила на Светку. Сердце у Анина дрогнуло: в этот момент её карие, бессовестные глаза, как у Светки, казалось, сделали с ним то, что не могла сделать жена целых пятнадцать лет, и Анин чуть-чуть отпустил вожжи. Насколько он не доверял никому, настолько же был осторожен, а здесь, на тебе, не удержался и отпустил. Опыт говорил ему, что всё ложь и неправда, что на романтиках воду возят с понуканием, однако, ничего поделать с собой уже не мог, отпустил так отпусти, и его понесли чувства.
Первым опомнился Митя Борейченков и, вытаращив глаза на Анина, всё понял: не надо будить зверя, это плохо кончается. Непонятно, почему Анин так поступил, ну да бог с ним, неважно. Однажды на даче они схлестнулись, причём из-за какой-то ерунды, о которой тут же забыли, досталось, как ни странно, ему, то бишь Мите Борейченкову, потому что он берёг Анина, не дюже махался, поэтому сейчас попытался сгладить ситуацию, памятуя о том, что у Анина кризис.
– Мы уходим, – миролюбиво сказал, – хотя это неправильно!
– Чего неправильно?! – грубовато уточнил Анин, невольно сжимая кулаки, и глаза у него заблестели, как у шального.
Минуту назад он мечтал повеситься на рояльной струне, а сейчас жизнь вывернула неожиданное коленце, и появилась глупая надежда, в которую Анин не верил последние лет двадцать, как не верил ни одному режиссёру, потому что нет хуже играть чужой опыт. Не уживался он с этим чувством; съемочную площадку делил, но не уживался, потому что в редкие моменты чужой опыт совпадал с его личным опытом, и от этого оскудеваешь, выхолащиваешься и становишься похожим на мёртвый, осенний лист.
– Люблю тебя, мерзавец! – обнял его Митя Борейченков с блаженным выражением на лице и, подхватив Николая Бараско под руку, утащил его, упирающегося, на другой конец бара, пообещав: – Я тебе лучше виски куплю!
Юра Горбунов ничего не понял и, жалко улыбаясь, поплёлся следом, вопросительно оглядываясь на Анина и незнакомку.
– Идите, идите! – нервно крикнул Анин и повернулся к ней, помолчал, набычившись, и сказал, как только один он умел: – Котя, я искал тебя сто лет!
Никому так не говорил давным-давно, даже Бельчонку, потому что Бельчонок перестала реагировать на его слова и сделалась почти чужой, и в этом Анин не был виноват; в этом было виновато время и то, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они живут бок о бок целых пятнадцать лет.
– Женя, – поправила его женщина-мак с улыбкой.
– Светка, – произнёс он с тоской, понимая, что с этого момента она навсегда покидает его.
В памяти всплыло то последнее, что он запомнил перед кровавой вспышкой: её безумно прекрасный, просто королевский поворот головы. Сюрреалистичность происходящего только обострила чувства. Он словно забыл, что прошло столько лет; и жизнь обманула его в очередной раз.
– Ж-е-н-я… – сделала она скидку на его пьяное состояние и тряхнула головой так, что тёмная прядь упала ей на лицо, и от этого оно сделалось ещё ярче и коварнее.
– Женя, – попробовал он на вкус, ещё не доверяя ни слуху, ни ощущениям.
– Да, – подтвердила она, повернув голову совсем, как Светка, по-королевски, с надменной красотой, – Евгения Таганцева, консультант Сапелкина.
– Опять этот Сапелкин! – нашёл причину вскипеть Анин и невольно глянул туда, где сидел Сапелкин.
Клавдий Юрьевич толкал очередную речь, но так как его уже никто не слушал, то доверился кулуарной своре.
– Мой наниматель, – добавила Таганцева, и в глазах у неё возникла искра смеха, но не превосходства, а понимания; и это было то единственное, что могло ещё удивить Анина в этом мире, ибо он давно уже довольствовался суррогатом в чувствах и устал ждать настоящего и цельного.
В отличие от Бельчонка, которая последние лет пять бесконечно демонстрировала опыт, Таганцева глядела на него вопросительно и чем-то походила в этом отношении на вечно кланяющегося Базлова. Но Базлов унижался, а здесь всё было по-другому, неизбывно.
– Вот как! – сказал Анин, не упуская в ней ничего: ни внимательных глаз, ни блестящих волосы, ни полного отсутствия самодовольной агрессии, свойственной большинству молодых женщин до того самого момента, как они узнавали в Анине актёра.
Слово «наниматель» прозвучало для него, как «любовник». А с другой стороны, слава богу, не актриса, здраво рассудил он, ибо даже в постели с актрисами надо было разговаривать только о том, какие они гениальные. Взять хотя бы мою жену, подумал он о Бельчонке, но тут же оставил эту тему, ибо давно устал от мысленных споров с женой.
– Я ассистент по актёрам в картине «История будущего», – добавила Таганцева, заподозрив, что это совсем не то, о чём подумал Анин. – А в свободное время арт-директор фестиваля «Бегущая по волнам», или наоборот, вначале арт-директор, а потом – ассистент.
Но он сообразил ещё до того, как она закончила фразу.
– Ах! – И пазл к разочарованию Анина сложился окончательно, однако, совсем не так, как он расфантазировался; а расфантазировался он о том, что они пойдут и лягут в постель.
Они были заочно знакомы. Таганцева звонила ему несколько раз в год и приглашала на фестиваль то во Флоренцию, то в Берлин, но Анин так же из года в год вежливо отказывался. Вот откуда я её знаю. У меня и в мыслях не было, что она – вылитая Лазарева, иначе бы я, ни минуты не раздумывая, явился бы на этот чёртов фестиваль с огромнейшим букетом огненных роз. Догадка о том, что в жизни он по большому счёту свалял дурака, овладела им. Нет, не так он себе её представлял, прямее и ровнее, что ли, даже по восходящей, но только не сплошными кругами и не предательством самого себя. А выходило, что я всегда ошибаюсь, отчаялся он; и объяснения этому не было, как не было объяснения всем тем случайностям, которые происходили с ним с тех пор, как он осознал себя как актёр.
– Все мои предложения остались в силе, – сказала Таганцева с такой приятной выдержкой, словно абсолютно не поняла шальных мыслей Анина.
Идиот, покраснел Анин, круглый, неповторимый, и впал в ступор. Он мог думать только о том, что разговор короткий и мордой в грязь. Как правило, женщины так с ним не поступали, а он, подлец, поступал, ибо что это было его защитной реакция от пошлости жизни, от своей известности, будь она трижды проклята; и он точно так же не жалел себе, как не жалел никого из своего окружения, и посему многие его считали грубияном.
– Я вам позвоню, – сжалилась она, оберегая себя тем самым королевским поворотом головы, который так очаровал Митю Борейченкова и Юру Горбунова.
– Да… пожалуйста… – сцепил он зубы, сгорая от стыда и не давая себе никаких поблажек.
– Нет, правда! – вспыхнула она в ответ на его отчаяние. – Мы едва знакомы…
Впервые за много лет он ощутил себя ребёнком и едва не доверился ей, как попу на исповеди. С этого момента между ними возникла та сердечность, которая могла стать прологом нечто большёго.
– Мы знакомы целую вечность, – запротестовал он, цепляясь за прошлое, как за самый надёжный якорь.
– Странно… – призналась она под его косым взглядом, – у меня точно такое же чувство, – и словно ступила на шаткий мостик, от волнения её лицо вспыхнуло и стало таким же пунцовым, как и губы.
– Послушай, – предпринял он ещё одну попытку. – Ты очень похожа на одну женщину, которую я любил, но она… она… – у него не хватило сил договорить, потому что он и так был слишком откровенен.
– Она погибла, – досказала за него Таганцева и повернула голову так, как до безумия нравилось Анину в Светке. – Я знаю. Это моя старшая сестра. У нас только фамилии разные.
Земля разверзлась, Анин упал на дно бездны и понял, что Таганцева должна презирать его и ненавидеть.
– Прощайте, – сказал он, разворачиваясь на каблуках, – мне стыдно.
И пошёл, забыв одежду в гардеробе. Митя Борейченков нагнал его, силой усадил в такси и повёз домой, стараясь не глядеть в его сторону, потому что всю дорогу Анин, не таясь, рыдал взахлеб. С ним случилась истерика, одна из тех редких истерик, которую он мог себе позволить только при Мите Борейченкове.
– Ну ладно тебе, старик, ладно, – успокаивал Митя Борейченков его, – с кем не бывает, – и тыкал в нос фляжкой с коньяком.
– Только ни о чём меня не расспрашивай, – просил Анин, клацая зубами по фляжке, – только ни о чём…
Прошлое застыло, как верстовые столбы; прошлого у него Таганцевой не было; и это убило его.
– Не буду, – обещал Митя Борейченков.
– Я большая скотина! – каялся Анин.
– Да ладно тебе… – успокаивал его Митя Борейченков.
– И она права!
– Кто?! – безмерно удивился Митя Борейченков, ожидая правды о чём угодно, но только не о том, что услышал.
– Бельчонок! Вот кто! – и Анин снова рыдал взахлеб.
Больше всего ему было жалко самого себя, своего прошлого, в котором ничего нельзя было изменить.
– Будь проклят этот мир! – страдал он. – Будь проклят!
Они взяли хорошей водки, самую шикарную закуску, которую только можно было отыскать в магазине, и просидели до утра, разговаривая на отвлечённые темы. И им казалось, что они понимают друг друга так, как никогда никого не понимали в жизни.
На рассвете Митя Борейченков ушёл, спросив на всякий случай:
– Надеюсь, ты, случайно, не того?.. – и внимательно посмотрел на Анина.
– Что «случайно, не того»?
– В петлю не полезешь? – заглянул Митя Борейченков в глаза.
– Не полезу, – успокоил его Анин. – Иди, иди, – и даже махнул, мол, ничего не случится, что я дурак, что ли?
Он и не думал об «этом». Кто об «этом» думает с похмелья? Но как только за Митей Борейченковым захлопнулась дверь, поискал глазами соответствующий предмет. Рояльной струны в квартире, конечно, не было. Главное, чтобы не так, как Витька! – зарёкся Анин. Мысль, о том, что его голого, холодного и скользкого будут тащить из ванной, что о нём будут горевать так же цинично, как и о Коровине, только подстегнула его. Назло всем, решился он, даже не думав о Бельчонке. Распахнул кладовку. Под потолком, обвязанный альпинистской верёвкой висел рулон старых обоев в паутине. Анин вытряхнул их на пол и принялся развязывать узлы зубами. Ни одно дело до конца не довёл, с ожесточением думал он, ни одно! Будь всё проклято! Сейчас! Только сейчас! И не нашёл лучшего, как податься в ванную, чтобы выбрать трубу отопления. Как в «Англетере», когда повисну, ткнусь мордой, подумал он, глядя на трубы. Желание побыстрее довершить поступок, охватило его.
Веревка оказалась жестком и заскорузлой. По правилам её надо было бы намылить, но и так сойдёт, решил Анин, не барин, и, сунув голову в петлю, тут же соскользнул ногами с края.
Он абсолютно не ожидал, что сразу начнёт задыхаться и даже забеспокоился по этому поводу, но потом подумал, что это временные трудности и что все неудобства пройдут сами собой, главное, их проскочить. Но когда в голове зазвенело и образовалась пустота, он чисто инстинктивно стал искать опору под ногам, ощущая, что пустота засасывает всё глубже и глубже, а звон становится просто таки невыносимым.
Однако ноги почему-то всё соскальзывали соскакивали, и тогда Анин, уже теряя сознание, ухватился за трубу и дёрнул что есть силы. Раздалось яростное шипение, всё вокруг заволокло клубами пара, и Анин понял, что сидит в ванной, а сверху на него, как из брандспойта, с шипением бьёт струя горячей воды.
Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» оторопело подумал Анин, с третьей попытки переваливаясь через край ванны и, как слепой, ища полотенце.

***
Утром следующего дня ему, трезвому и умиротворённому от работы над комедией, позвонил Кирилл Васильевич Дубасов:
– Паша, будешь у меня сниматься?
– Кем? – сдержанно поинтересовался Анин, подумав, что это очередной розыгрыш на фоне всеобщего безумия.
С дикцией, которая и в былые-то времена у Анина не была на высоте, вообще стало плохо.
– Старым мастером кун-фу, – терпеливо объяснил Дубасов, хрипя, как старые меха.
Анин представил тяжелое, обрюзгшее лицо Кирилла Дубасова, его астматическое дыхание и падающую походку, с сожалением посмотрел на страницу ворда с набранным текстом и сообразил: почётная негативная роль, как у Виктора Коровина, обеспечена. Докатился, но это лучше, чем ничего, здраво рассудил он, и даже лучше, чем сценарий, над которым надо ещё корпеть и корпеть, выводя эту самую фабулу. Душа только и твердила, что сценарная работа – не твой хлеб, что надо двигаться, бегать, прыгать, пить, нравиться женщинам, драться, сквернословить, богохульствовать, презирать, любить и ненавидеть, а не барабанить по клавиатуре в гордом, беспросветном, тоскливом одиночестве, отвлекаясь разве что на вездесущие ошибки, выскакивающие, как блохи.
– Я не читал сценария, – стал юлить он, зная в душе, что уже согласен, что не может, даже при всём своём желании, отказать настырному Дубасову.
И Дубасов тоже знал об этом.
– Почитаешь в самолёте, – весело захрипел он.
– А куда? – Словно ему было не всё равно, лишь бы вырваться из мартовской Москвы.
– Здесь недалеко, – в тон ему ответил Кирилл Дубасов. – В Гонконг. Съёмки три недели.
Анин постарался не удивиться. Значит, в кадре я буду не больше полчаса, обрадовался он: куча свободного времени! Воображение нарисовало бары, полные экзотических напитков, море и, разумеется, женщины. Говорят, там полно красоток, вспомнил он чьи-то впечатления.
– Когда?
– Завтра в семь утра. Билеты на тебя заказаны.
– Я зуб выбил, – признался Анин, ожидая, что Кирилл Васильевич изменит решение.
– Какой? – уточнил Кирилл Дубасов.
– Передний.
– Мы включим тебе это в страховку! – фальшиво обрадовал Кирилл Дубасов.
– Так я шепелявлю! – поддакнул Анин.
– Озвучим, когда зуб вставишь, – нашёлся Кирилл Дубасов.
– Сколько заплатите? – ухватился Анин за последнюю соломинку.
Кирилл Дубасов назвал такую сумму, что Анин счёл благо быстренько сообщить, пока Дубасов не передумал:
– Я согласен!
Уже в аэропорту Чхеклапкок, прохладном и стерильном, как операционная, Кирилл Дубасов мимоходом спросил, доставая ингалятор:
– А что у тебя с горлом?
– Да так… – шепелявя, ответил Анин и нервно поправил шелковый шарфик.
И действительно, в тамошней жаре эта часть одежды смотрелась чрезвычайно дико.
– Покажи-ка, – Кирилл Дубасов вначале сунул ингалятор себе в рот, потом долго кашлял, потом требовательно заглянул. – Ого… Странгуляционная борозда. Вешался? – поинтересовался со смешком.
– Было дело, – признался Анин, воротя морду в сторону.
После девятичасового перелета в них было полно адреналина, и бодрость пёрла, как шампанское из бутылки.
– Ну-ка… – Дубасов посмотрел в глаза Анину и не нашёл так ничего интересного. – Не бойся никому не скажу. Знакомая история.
– Что… и вы тоже?.. – обрадовался Анин, хотя, конечно, занервничал, ибо никому не нравится выдавать свои тайны.
– Было дело лет сорок назад, – ухмыльнулся Кирилл Дубасов так, словно с тех пор обрел душевное равновесие на всю оставшуюся жизнь.
И у Анина словно с души камень свалился: оказывается, он не одинок в этом пакскудном мире. Через это надо пройти, подумал он, чтобы потом вот так, как Кирилл Васильевич, посмеиваться над самим собой.
– Я тебе больше скажу, из-за женщины! История, как у Шекспира!
Лицо у него опростилось и сделалось мечтательным. Но пообщаться им не удалось, налетел Василий Новиков, администратор группы:
– Кирилл Васильевич, багаж пропал!
– Как?! – схватился за больное сердце Кирилл Дубасов и задышал, словно паровоз.
Все забегали, всё завертелось и закружилось. Анин только руками развёл и тоже взялся помогать. За стеклянными стенами щурилось горячее, тропическое солнце.
– Вечером заходи, расскажу! – просипеть Кирилл Дубасов на ходу и, прихрамывая, пропал в холодном сиянии аэропорта по пути к администратору.
В первый день за суетой и впечатлениями Анин притащился в гостиницу глубоко за полночь. Мнацаканов, который играл главную бандитскую роль и который ходил и смотрел, как Базлов, в рот Анину, предложил, намекая не нечто исключительное:
– Командор, продолжим?.. – Таким нехитрым приёмом он тоже пытался выведать профессиональные секреты Анина.
Мнацаканова взяли из массовки за молодость и фактуру и платили в сто раз меньше, чем Анину. Но он, естественно, об этом даже не подозревал. Одно пребывание в Гонконге было для него подарком.
Анин снисходительно напомнил, глядя на гладколицых азиатских девушек, сидящих в фойе:
– Здесь можно подцепить любую заразу. Лечись потом.
– Ничего, я помолился, – сказал Мнацаканов, боготворя Анина, как Большего Будду на Лантау.
Казалось, только что они облазили в округе абсолютно все бары и попробовали абсолютно всё, что можно было попробовать. И только благодаря адреналину, который ещё бурлил в них, остались свежими, как огурчики. К чести Мнацаканова, он ни словом не обмолвился о борозде на шее Анин, которую конечно же, заметил, и которая из кровавой превратилась в тёмно-бурую змею.
– Утром мы едем на натуру, – напомнил опытный Анин, стараясь не шепелявить.
Натурой служило озеро с мудрёным названием, которой Анин никак не мог запомнить. Там уже были построены декорации: бунгало и очаг.
– Какое утро?! – воскликнул Мнацаканов, входя вслед за Аниным в лифт и с сожалением оглядываясь на девушек с гладкими, кукольными лицами.
Девушки посылали им авансы в виде умопомрачительных взглядов и покачивали стройными ножками на тоненьких, прозрачных каблуках.
– Ты не обижайся, – Анин доверительно похлопал Мнацаканова по широкой груди, – но Дубасов меня убьёт, если я тебя спою.
– Не споите! – горячо заверил его Мнацаканов, и азарт, как пламя на погосте, тихо вспыхнул у него в глаза.
– Видно будет, – многозначительно сказал Анин, заканчивая коротким фирменным смешком. – Но лучше перенести, поверь моему опыту.
– Такая красота вокруг! Такая красота! – восхищённо твердил Мнацаканов, глядя с девяностого этажа на раскинувшийся внизу город, ярким и сочный, как апельсин. – Ну, пьём хотя бы до рассвета, или нет?
– Ещё успеется, – иронично хихикнул Анин, входя в прохладный номер и сдирая на ходу мокрую майку.
Харизма – это как клеймо, приобретя один раз, избавиться невозможно, думал он.
– Но если что, я в соседнем номере, – на всякий случай напомнил Мнацаканов, заглядывая в дверь.
– Иди, иди с богом, – снисходительно посоветовал Анин и подался в душ.
Только он успел освежиться, как раздался телефонный звонок. Чертыхаясь, Анин вымелся из ванной и поднял трубку:
– Кирилл Васильевич? – узнал он хрипы режиссёра. – Что-то случилось?..
– Заходи, – велел Кирилл Дубасов, – дорасскажу свою историю.
– А как же съёмки? – удивился Анин, поглядывая на часы.
Он и не думал, что это так важно для Дубасова; на сон осталось не больше часа.
– В автобусе поспишь, – коротко ответил Кирилл Дубасов.
– Погодите, мы же едем на катере? – безбожно шепелявя, напомнил Анин.
– Значит, на катере, – бессильно согласился Кирилл Дубасов. – Заходи!
– Хорошо, иду.
Это была последнее их дружеское застолье: через сутки они так разругались, что общались между собой исключительно только через помощников. Анин не любил, когда кто-то знал его тайну, а Дубасов не любил, когда говорят «мимо текста». Он был режиссером старой закваски: Анин устал объяснять, что образ мастера кун-фу получался очень даже по-русски, словно скопированный с деда-геймера из девяностых. Наверное, он и был таким в представлении Кирилла Васильевича; однако, он обозвал Анина «абсурдистом» и стоял на своём: «Эти свои театральные штучки оставь при себе!» – кричал он, намекая, что это в театре он может, образно говоря, хоть лезть на стену, хоть голышом ходить, а здесь изволь руководствоваться сценарием, тем более, что они делают элементарный боевичок, разве что антураж экзотический. Анин в знак протеста срывал дубль на полуслове и уходил якобы курить, на самом деле – опрокинуть раз-другой по сто местной сивухи и позубоскалить с демонической красавицей Синичкиной, чем страшно злил Дубасова. Правда, к его чести, он больше ни словом не обмолвился о попытке самоубийства Анина, и в этом были его принципиальные убеждения настоящего мужика, перед которыми можно было только снять шляпу.
В тут ночь он рассказал свою историю.
– Было мне двадцать шесть. Я только-только закончил ГИТИС, и от меня ушла жена. Заметь, очень молодая и очень красивая жена. Поехала якобы в командировку в Саров и через неделю прислала телеграмму, что полюбила другого.
Анин внимательно посмотрел на Кирилла Дубасова. Трудно было представить, что он когда-то был молодым. Рыхлая кожа, мешки под глазами и второй подбородок делали его столетним бодрячком.
– Как тебе? – Кирилл Дубасов схватился за ингалятор, который всегда был под рукой.
– Ужас! – всплеснул руками Анин. – Я её знаю?
– Не будем называть имен, – просипел Дубасов, безуспешно хватая воздух остатками соединительной ткани в лёгких. – Теперь она много снимает и много ездит по миру, заседает в различных авторитетных жюри, и к её мнению очень даже прислушиваются. Обо мне, я думаю, она давно забыла. С горя я тоже полез в петлю.
– А зачем? – удивился Анин, полагая, что только ему принадлежит исключительное право вешаться и топиться, как впрочем, травиться, стреляться и прыгать с Крымского моста.
– Молодой был, горячий, – вдруг абсолютно молодым голосом произнёс Кирилл Дубасов.
– У вас совсем другой случай, – возразил Анин, подумав о себе, гонимом перекати поле, на какое-то мгновение, не слыша Дубасова, погружаясь в своё неизбывное горе вечного страдальца.
– Все случаи одинаковы, – вернул его в реальность Кирилл Дубасов, – стресс, невозможность ужиться с самим собой, то да сё, в общем, мелочи. Спасла меня мать. Как, не знаю. Чудом оказалась на даче, хотя, казалось, я всё предусмотрел. Вынула из петли, и, как видишь, я до сих пор живой. И я понял две вещи: жизнь – это всего лишь привычка, и ты должен заниматься в ней тем, что тебе нестрашно делать. Больше ничего не надо городить. А женщины? Они приходят и уходят. Дело не в стакане воды, и не в страхе его не получить, дело в том, что ты можешь создать до того, как тебя не станет. А ты до этого можешь многое успеть!
– Я?! – крайне удивился Анин, потому что никак не ожидал лести от Кирилла Васильевича, который всегда был жёлчным и последовательным в своём скепсисе к миру актеров.
Но затем сообразил, что это не лесть, а жизненный опыт, мужественность, за которую Кирилл Дубасов заплатил тем, что до сих пор, старый и больной, но полный энергии, таскается по съемочным площадками и творит нетленки, что твои пирожки. Ведь он не просто так взял меня на съёмки, ведь ему, наверняка, все уши прожужжали, какой я гад ползучий, думал, цепенея от гордости, Анин, а он не побоялся и пошёл наперекор сапелкинской своре.
– Ты, – подтвердил Кирилл Дубасов. – Тебе дадено! И ты должен исполнить! А остальное всё неважно, остальное всё побоку. Так что изволь терпеть и работать, работать и терпеть. Создавай условия для победы. В петлю больше не лезь! Не твоё это дело. В петлю лезут только из-за большёго греха. У тебя есть большой грех?
Анин вспомнил о Светлане Лазаревой из Ялты и о Герте Воронцовой:
– Нет.
– Слава богу! – покашливая, резюмировал Кирилл Дубасов и зевнул. – Иди, я спать буду. Ах, да, скорее всего, мы снимем ужасный фильм, но деваться некуда. Только не говори об этом никому.
Анин понял, что этим разговором Кирилл Васильевич спас его о дубля номер два.

***
В тот момент, когда Анин коснулся подушки, в голове у него чётко и ясно позвучал голос Коровина:
– Хочу домой!
Сна как не было. Анин рывком сел и прислушался.
– Витька… – напряженно позвал он, – ты, что ли?..
В номере, полненным прохладного кондиционированного воздуха, было тихо, как на кладбище, даже звуки вечно гудящего город, не проникали внутрь.
– Витька! – снова позвал Анин. – Кончай чудить, я с ума сойду!..
– Хочу домо-о-о-й... Хочу домо-о-о-й... – завыл из-под кровати Коровин.
Анин подскочил, как ужаленный, обежал номер, заглядывая во все углы и даже в туалет.
– Хочу домо-о-о-й... – произнёс Коровин на этот раз из слива в ванне.
Допился, голоса слышу, чуть не грохнулся в обморок Анин.
– Ничего ты не слышишь, – абсолютно трезво, потому и непривычно, сказал Коровин, – я, действительно, с тобой разговариваю.
– Витька! – несказанно обрадовался Анин, вертясь, как угорь на сковородке.
Волосы у него встали дыбом, кожа покрылась огромными мурашками.
– Я-я-я, – шмыгнул носом Коровин.
– Ну и-и-и… как там? – не нашёл ничего лучшего спросить Анин.
В голове крутились самые дикие предположения: они выпили с Мнацакановым что-то лишнее с экзотическими мышами, или закусили какими-нибудь грибами, приняв их за морепродукты, или же таким жутким образом на него повлиял тропический климат, или местные жрицы любви навели порчу за платонизм, аскетизм и славянскую матерщину.
– Хуже, чем я ожидал, – посетовал Коровин в характерной для него скептической манере. – Бухла нет, и все на пятки друг другу наступают. А ещё планы меняют, как перчатки, никто, заметь, по этому поводу не дерётся. Только хвосты друг другу обрывают.
– Какие хвосты? – вырвалось у Анина.
– Неважно, – стушевался Коровин.
– Так возвращайся! – неожиданно горячо предложил Анин, полагая таким образом избавиться от Коровина, потому что думал, что обратной дороги оттуда нет.
– Не получается. Зря вы меня похоронили, – укорил Коровин. – А бухла нет?
– Нет, – посетовал Анин, вспомнил, что первое, что они сделали с Мнацакановым, это опорожнили бары что у него, что у Анина.
– Вот то-то и оно, – посетовал Коровин, и было слышно, как он сглатывает вязкую слюну.
– Что мне сделать, чтобы ты вернулся? – схитрил Анин, как тогда в ресторане.
– Отроешь меня? – спросил Коровин.
– Всенепременно, – не подумав, пообещал Анин.
– Обязательно отроешь! На Троекуровском, на алее актёров…
– Да знаю я, знаю, – сварливо сказал Анин.
– Рядом с Владом…
– Да знаю!
Он хотел спросить в том смысле, видится ли с ним Коровин, но не успел.
– Ну тогда я жду! – многозначительно и даже с непонятной угрозой сказал Коровин.
– Бывай, – картонным голосом ответил Анин и не в силах бороться со сном, бухнулся в постель.
Утром, естественно, он ничего не помнил. Осталось только тягостное ощущение дикого воспоминания.


Глава 5
Развод с любовью

Ровно через три недели Анин вернулся в Москву. Первое, что ему сообщили в аэропорту:
– Не ходи к ней, она в ярости.
– Откуда ты знаешь? – не без иронии спросил он и постарался, чтобы лицо было серьёзным, а не, как обычно, юродивым.
Они сели к «бешку» и погнали в офис Базлова на юг. Нетерпеливому Анину казалось, что они едва тащатся – неожиданно для себя он соскучился по Москве, хотя не любил её. С небывалой жадностью к переменам разглядывал улицы через запотевшие окна.
– Ещё бы, – счёл нужным донести Базлов, – уехать, никому ничего не сказав! – Отвёл глаза, словно прятал за пазухой камень.
Да он упрекает! – криво усмехнулся Анин. Стало быть, дело не зашло слишком далеко. Ему сделалось весело от одной постной физиономии Базлова, а зная Бельчонка, нетрудно догадаться о причине. Она хоть и стерва, но не дура. Верно, вспомнила старые женские штучки, которыми не пользовалась со времен студенчества? Надеюсь, осталась верной себе? Рой картинок, одна циничнее другой, промелькнул перед ним. И все их он самонадеянно отверг, полагая, что Бельчонок ещё не созрела для измены.
Базлов в свою очередь ничего не сказал о своих подозрениях, которые, казалось, сделались весомее после того, как Пётр Ифтодий донёс ему проникновенно:
– Мы узнали – Анин родом из Новосибирска…
Голос у Пётра Ифтодия звучал красноречивее обычного. От усердия лоб покрылся морщинами, а белые неприятные глаза лихорадочно горели на бледном лице.
– Ну да… – снисходительно подтвердил Базлов, слепо глядя в окно. – А я что говорил?..
Он обернулся: прилизанный чуб у Пётра Ифтодия делал похожим его Гитлера, не хватало мыши над носом.
– Вы говорили, из Челябинска, – упрекнул Пётр Ифтодий и отвёл белый взгляд.
– Значит, ошибся, – равнодушно согласился Базлов.
Ему было не до расследования. Проблемы иного рода волновали его куда больше. Казалось, что взаимоотношения с Алисой зашли в тупик. А между тем, ему с каждым днём всё больше нравились актрисы; он словно помешался от одной мысли, что только актрисы самые прекрасные, самые стильные, самые духовно развитые и самые умные. Лара Павловна, жена Базлова, остановилась в своём развитии в восьмидесятых, и он всё больше тяготился ею; у неё на уме была одна бухгалтерия, которой он выучилась в университете, и больше ничего, кроме бухгалтерии она не знала, правда, ещё отчеты, презентации, корпоративы – вечеринки под её присмотром, но суть от этого не менялась: Лара Павловна сделалась дремучей бизнес леди со своими татарскими скулами, с англицированным жаргоном, со своими деловыми костюмами и похотливыми щенками-референтами, от которых Базлова давно воротило, как от помойки. Слава богу, что он не опустился до слежки, но был уверен, что его благоверная изменяет ему с азиатской хитростью. «Побыстрее сбежала бы с каким-нибудь сиськоловом», – мечтал он. Однако она, естественно, не предоставляла ему такого удовольствия; и он вяло страдал, полагая, что всё само собой рассосётся, как прыщик на носу.
– В шесть лет он переехал в Кемерово, – постным голосом сообщил Пётр Ифтодий, удивляясь, что босс равнодушен к его стараниям.
– Да?.. – вяло переспросил Базлов, накручивая правый ус на палец. – Я и не знал.
– А в Кемерове они с Типсаревичем в один детский сад ходили, – решил шокировать его точностью расследований Пётр Ифтодий.
– Как это?
– Я лично ездил в этот детский сад!
Базлов поморщился, но стерпел. Усердие Пётра Ифтодия не знало границ. Эдак он под меня начнёт копать, неожиданно решил он.
– Потом учились в одной школе, – ничего не замечая, продолжил скользкий Пётр Ифтодий, плетя свою одному ему понятную интригу.
За эту скользкость Базлов его с недавних пор возненавидел: «Вот же угораздило, – брезгливо морщился он, – как я не разглядел?»
– Ну и?.. – задал он решающий вопрос и снова посмотрел на огромной окно, которое, истекая каплями холодного, весеннего дождя, нагнетало тоску. Чтобы убить эту тоску, Базлов надевал тяжеленные туристические ботинки пятидесятого второго размера и в одиночестве отправлялся на плато Кейвчорр Кольского полуострова, отвести душу в пустоте и уединении, среди комаров и гнуса.
– Даже в одну студию ходили!
– Какую? – пересилил себя Базлов.
На набережной, перед банком, голуби купались в луже, предвещая долгожданное тепло. По небу, однако, вопреки надеждам, плыли тяжёлые, зимние тучи.
– Театральную!
– Дальше что?! – не выдержал Базлов, уже злясь со всей очевидностью.
– Дальше Павел Владимирович уехал.
– Куда?! – выпучил глаза Базлов.
Он даже увидел, как его фраза покарябала нежную душу Пётра Ифтодия, а на физическом уровне вызвала тень гримасы на лице.
– В Москву, – промямлил Пётр Ифтодий, теряясь под строгим взглядом Базлова.
– Связь поддерживали?
И вдруг задался вопросом: «А почему он меня терпит? Почему не пошлёт в задницу с его профессией-то».
– Выясняем, – опустил глаза Пётр Ифтодий.
– Выясняйте, только побыстрее! – приказал Базлов и с досады больно дёрнул себя за левый ус. – Если это Анин, накину полпроцента акций! – пообещал сгоряча и тут же пожалел: до последнего времени Анин ему лично ничего плохого не сделал, кроме того, что приревновал к Алисе. Его безусловное право. Однако Базлов не мог прийти к ней и сказать, что её муж вор. Для этого нужны были не домыслы Пётра Ифтодия, не его доморощенные расследования, а железобетонные, стопроцентные аргументы. Пётр Ифтодий этого не понимал и не должен был понимать. Раздражение к Анину поднялось в Базлове холодной волной: ляпнул, а мне возись!
Вот эту-то подноготную превосходства Анин и ощутил в Базлове, но понял всё по-своему, решив, что Алиса всему причина: не походил Базлов на самого себя, словно его за этот месяц подменили; не доставал свой блокнот и не строчил в него изречения дружка. У него даже походка изменилась. Раньше он крался, а теперь двигался уверенно, как танк, развернув свою широченную грудь, а правый ус весело накручивал на палец.
– Вот ещё половина, – потупил взгляд Базлов.
Скорее бы Пётр Ифтодий поймал его за руку, подумал он с глубокой верой, что платить больше не придётся.
– И это всё?! – нагло изумился Анин.
– Ещё будет, – неожиданно для самого себя пообещал Базлов в надежде, что Анин расчувствуется и откажется от денег.
Накануне Базлов без приглашения явился к Алисе к букетом цветов и шампанским. Алиса посмотрела на его сияющее, глуповатое лицо, на завитые усы, всё поняла и сухо заметила: «Вы влюблены не в меня, а в образ Кривоножкиной из «Чарльстона»; Базлов все уши ей прожужжал о этой комедии: «Ах, какая вы, Алисочка, гибкая в ней и вертлявая!» Базлов страшно смутился, потерял лицо и попытался всучить ей деньги, предназначенные Анину, но и здесь она оказалась на высоте, потому что не только не взяла денег, а ещё и выговорила: «Вот когда я увижу его мертвым, тогда и приходите», хотя предлог Базлова был более чем очевиден: Анин пропал и не вернётся, всё кончено, пора кардинально менять жизнь, то бишь связать её с Базловым и жить припеваючи. Алиса не поверила ни единому его слову, и это поражение убило его, до этого ему казалось, что знаки с её стороны вполне очевидны, дело на мази, и он вот-вот познает тайны Анина пусть даже ценой предательства. «Но воз и ныне там. Неужели она крутит мной?!» – начал догадываться Базлов, не понимая одного: Алисе нужна была такая неупорядоченная жизнь, с её взлетами и падениями, и никто, кроме Анина, не мог её создать. Мало того, Алиса сама была конкурентом Базлову по части познания гения Анина, и уходить от него не собиралась, страстно желая перетерпеть все его похождения и дожить с ним до глубокой старости, ибо не только любила его, но и подозревала, что только в тандеме с ним может чего-то добиться в профессии, иных шансов у неё просто не было.
– Спасибо, – радостно прошепелявил Анин, пробуя языком щербатый зуб и не замечая ничего вокруг. – Я сценарий дописываю…
На самом деле, он даже не подобрался к его вершине, хуже того – не знал, чем всё закончится, хотя глупое название придумал: «Растяпа с пистолетом», претендуя на полновесную комедию. Мало того, у него, кажется, наступил творческий кризис, и он не мог выдавить из себя и лишнего слова. Топтался на месте и плакался: «Какой я несчастный!»
– Ну я не знаю… – неожиданно для себя начал сюсюкаться Базлов. – А «Жулин-три»? – уточнил он, загораясь от одной мысли, что гений Анина преломится в таком ракурсе, что его наконец-то можно будет препарировать на составляющие. От избытка чувств Базлов вырвал себе из усов длинный-длинный волос, и он пал, как белое знамя поражения, на блестящую поверхность стола.
Базлов любил дорогую мебель и обставил кабинет в английском стиле. Сам он восседал в массивной кожаном кресле, похожим на трон. Справа стоял торшер на золочёной треноге, слева – кожаный диван с пуговицами. Две смежные стены занимали книжные шкафы из массивного дерева. Правда, книг, подобранных в сдержанном колере, Базлов не читал. Фирменный бра освещал картины с изображениями скаковых лошадей. Правда, лошади те Базлова не интересовали. Что его сподвигло на такой дизайн, нетрудно было догадаться – тщеславие, которое он в присутствии Анина тщательно прятал, демонстрируя широкую русскую натуру.
– Зачем? – удивился Анин так, словно между ними не пробежала чёрная кошка. – Помнишь, мы на даче трещали о комедии?
– О придурке с пистолетом?.. – хмуро уставился в бронзовую пепельницу Базлов.
– Ну да! – удивился его короткой памяти Анин.
Базлов давно почувствовал, что Анин неуловимо изменился, что он приобрёл новую, неведомую силу, и это его страшно смущало; Базлов держался из последних сил, чтобы не пасть ниц и не попросить прощение, за Алису, за жадность, за глупость с «Брамселем», за свои подозрения, за суету и нерасторопность с шантажистами, за комедианта Пётра Ифтодия, но ничего подобного, конечно же, не сделал.
– А-а-а… комедия? – переспросил он невпопад. – Но ты же сам говорил, что комедии нынче не в моде?
– В моде! – самоуверенно заверил его Анин. – Уж поверь мне! В большой моде!
Именно в таком состоянии Базлов его и обожал, поэтому устоять не мог. Душа жаждала полёта и новизны ощущений. Была не была, шагнул в бездну Базлов.
– Хорошо! – решительно хлопнул он по подлокотникам. – Комедия, так комедия! – И подскочил от неподдельной радости.
Его никто не тянул за язык и не заставлял попадать под старое, забытое влияние Анина, а тем более сдаваться на милость победителю. И только гордость не позволила ему сообщить об этом другу, ибо он знал, что друг этим всенепременно воспользуется в своих корыстных целях.

***
Не успел он сойти с трапа самолёта и включить телефон, как смски роем слетелись ему на экран.
«Ты где?» – вопрошала жена ровно три недели назад. А потом она ещё терпеливо писала: «Я волнуюсь, отзовись!» В тот день, вспомнил Анин, я в обществе демонической красавицы, Ларисы Синичкиной, прохлаждался на озере «Inspiration», то бишь «Вдохновение» – то, что пошляк и циник, Митя Борейченков, называл маленькими радостями жизни. «Я написала заявление в полицию – тебя признают пропавшим без вести», – сообщала Алиса, явно сдерживая ярость. И наконец: «Я подала на развод! Какого чёрта?!» Должно быть, ей донесли, что я в Китае, решил он не без ущерба к своей психике; и тихое злорадство наполнило его: не будет называть меня самодовольным неудачником.
Пару сообщений были от Базлова, ещё с полдюжины от личностей, среди которых не было ни одного режиссёра или продюсера. Держат оборону, хихикнул Анин. Отныне ему было всё равно, он познал истину, хотя истина эта была чужой.
Но самое главное, в графе «пропущенные» значилось пятнадцать звонков от Герты Воронцовой, и целых сто двадцать один – от Евгении Таганцевой. Ага, тоже позлорадствовал Анин и не подумал отвечать ни той и ни другой, ибо Герта Воронцова последнее время делала вил, что не замечает его. «А Таганцева должна меня презирать. Я актёр, а не ублажатель», – подумал он; и лик её за прошедший месяц если не поблек, то утратил свежесть. Светлана Лазарева ещё не ассоциировалась у него с Таганцевой, а красотка Синичкина оказалась на редкость милосердна для души и тела, хотя и легкомысленна, как все кокотки. И он подумал, что если Таганцева в него влюблена, то: «Пусть попробует завоевать моё сердце»; и всё же позвонил Герте Воронцовой, благо, она в конце сезона не была занята в антрепризах и готова была мчаться куда угодно и за чем угодно, в данном случае «на минуточку» – за сексом.
Весть о том, что он жив и здоров и ожидания не оправдались, быстро разнеслась по Москве.

***
Своё уже не очень немолодое, но всё ещё великолепное тело, Герта Воронцова прятала под длинным, шелковым, ярко-рубиновым халатом, который опасно подчёркивал её фигуру. Иногда она забирала его с собой, иногда оставляла на самой верхней и самой дальней полке антресолей, сетуя при этом: «О-хо-хо-хо, кому-то он достанется!» И многозначительно глядела на Анина, понуждая его к лицемерному оправданию типа: «Да ты что!», «Да не в жизнь!», подкреплённое постелью, где Анин был Царь и Бог!
Анин помнил ещё те дни в своей жизни, когда Герта обходилась его короткими рубашками, специально демонстрируя гладкие, длинные ноги, которые вызывали вполне оправданное вожделение, но с некоторых пор она зря не рисковала, и появление шикарного халата было вполне предсказуемой мерой, дабы скрыть зачатки целлюлита, чтобы Анин не струсил и, не дай бог, не сбежал бы из своей берлоги. Игра глаз Герты, улыбки и подсознательных движений при этом заставлял Анина идти на некоторые уступки, на которые при иных обстоятельствах ни с какими другими женщинами он ни за что не пошёл бы; посему их роман имел все шансы длиться бесконечно долго. В этом и заключалась великая сила Воронцовой: ни в коем случае не претендовать на роль жены гения; и она всячески подчеркивала это, задирая вверх подбородок с голодными ямочками на скулах. Поэтому в её присутствии Анин чувствовал себя вольготно, как может чувствовать себя щенок при матери, которая вот-вот готова отпустить его в самостоятельную жизнь, но почему-то не отпускает.
Разумеется, появление на горизонте Евгении Таганцевой не ускользнуло от неё опытного взгляда, и первое, что она заявила, возникнув на пороге у Анина, была многозначительная фраза:
– Паша!.. Ты опускаешься, всё ниже и ниже…
Анин, который сразу уловил суть вопроса, только глупо хихикнул. Он знал её достаточно хорошо, чтобы немного поиграть на ревности, полагая, что в этом кроются здоровые элементы взаимоотношений.
– Вначале тебе нравились молоденькие и талантливые… – стала перечислять Герта Воронцова, загибая длинные, ухоженные пальцы с маникюром «френч», – потом – молоденькие и не талантливые, теперь – все подряд. Как это понимать? А я?!
Какие попадутся, едва не брякнул он ей с глупым, фирменным смешком. Её глаза, столь голубые, что их можно было сравнить разве что с циферблатом на его часах, сделались строгими и показушно-неприступными, но где-то в их глубине плавал та неистребимая искра любви, которая неизменно, как пожар в степи, воспламеняла Анина. При любых обстоятельствах, проверенных жизнью, Герта Воронцова всегда была огненной, как царская водка, весёлой, неугомонной, с прыгающим чёртиком внутри. Этот-то чёртик и делал её незаменимой, хотя Анин периодически пробовал обмануть судьбу, но у него ничего не выходило; поэтому Герта Воронцова не особенно обеспокоилась появлением на его любовной горизонте Евгении Таганцевой. «Одной больше, одной меньше, – рассуждала она трезво. – Куда он денется?..» И считала его своей собственностью, неистово маскируясь только перед Алисой, ибо по наивности полагала, что второй брак Анина тоже заключён на небесах.
– Дорогая… – сюсюкаясь, поцеловал её скромно в щёчку, забрал пакеты с едой, – ты всегда и неизменно вне конкуренции. С тобой никто не может сравниться! Тебе цены нет! Особенно, когда ты приходишь с этим! – потряс пакетами, в которых многообещающе булькнуло.
Однако Герту Воронцову невозможно было обвести вокруг пальца, она тут же надула губы и, сменив тембр голоса с певучего на крайне зловредный, произнесла на восходящем звуке:
– Это что такое?.. Что?!
Пахло от неё морозом, дорогой помадой и тонким духами.
– Что именно? – Анин сделал вид, что не понял.
На его лице появилась самая идиотская улыбка из его обширнейшего арсенала обольщения. Однако и этот аргумент оказался недейственен.
– Вот это! – она в ярости потыкала себя в пока ещё упругую щеку.
Галифе, которое она не скрывала, а подчеркивала к удовольствию Анина, ноги, похожие на лощеных тюленей, заправленные в модные сапоги, шапка из норвежской лисы, под которой пряталась копна жгуче-чёрных волос – это и был тот типаж, который подспудно нравился Анину. К сожалению, Бельчонок была разрядом ниже, рыжей, и совсем не женщина-вамп. Зато молодая и здоровая, самодовольно решил Анин, памятуя, что обольстил её исключительно интеллектом и природным обаянием.
– Ах, ах, ах, ах! – стал он строить из себя галантного кавалера и кланяться, и приседать совсем не в месту и не к роли зрелого мужа, а паяца, однако, был себе на уме.
– Я стала синим чулком? Да?! Отвечай! – потребовала Герта Воронцова и дёрнула Анина за душу, то бишь за майку, с такой яростью, что она затрещала по швам.
Герта Воронцова, действительно, боялась незаметно для самой себя опуститься и потерять женственность. Она часто смотрела на себя в витрины магазинов взглядом постороннего человека, если у неё это получалось, и находила себя вполне ещё приличной и способной за себя постоять, в особенности в норковом, седом полушубке, лосинах и в сапогах на тончайших шпильках. Но поди разберись с этими мужиками: то им не годится, сё им не подходит. В общем, думала она, всегда надо быть настороже и знать, чего ты хочешь, иначе можно попасть впросак. Впросак Герта Воронцова попадать не любила.
– Конечно, нет, – заверил её Анин с честными-пречестными глазами.
Но от него за версту несло изменами и женщинами с азиатским разрезом глаз. Герта Воронцова скривилась, показывая, что ни капельки ему не верит:
– Синичкину себе завёл!
Анин испугался: она и об этом знает! Хорошо, что Лариска не москвичка и укатила к себе в Смоленск, а то Москва была бы залита морем крови и усеяна кусками мяса.
– Если ты тотчас не исправишься, то я от тебя уйду! – категорически молвила Герта Воронцова, тыча Анин пальцем в грудь и оставляя на ней нервные, розовые полоски.
Конечно же, это была тонкая игра, рассчитанная на ностальгию и неистребимость привычек. Уйти она не могла и даже не пыталась, безошибочно выбрав стезю незаменимого друга с претензиями на ангела-хранителя, и даже обижаться не решалась, отвергнув гордость, как атавизм. Однако всё это надо было скрывать под маской самоуверенности, иначе её любимый Анин мог сесть на шею и свесить ножки.
– Что ты! – воскликнул растроганный Анин, бросил пакеты и, заключив её в крепкие объятья, поднял и понёс в спальню, мурлыча, как большой, нежный кот.
Он всегда был благодарен ей за то, что в её присутствии на сцене или за кулисами входил в роль «без мыла», что был легок и красноречив в те славные времена, когда их роман был на пике страсти. С тех пор утекло так много воды, что он стал забывать о своих московских подмостках, и её очень и очень своевременный приход, похожий на спасение души, напомнил ему, что если бы не Бельчонок, то он женился бы на Герте Воронцовой, и быть может, был бы счастлив совсем по-другому, более чувственно, с воспарением, в вечном пламени свечи, к чему был склонен; на что Герта Воронцова часто ему говорила: «Ты мужчина в женском обличие. Ты докапываешься до сути. Ты выворачиваешь душу наизнанку и превращаешь её в подарок. Немногим это дано. Поэтому мне с тобой легко и просто!» Единственную, кого не надо было опекать, так это Воронцову. Однако, если с Бельчонком я не успел чихнуть, как она забеременела, то Герта Воронцова не беременела вообще, и, похоже, не от одного меня, догадывался он, нисколько не тяготясь этим обстоятельством. Как она ещё рак матки не заработала? Имидж сильной женщины сыграл с Воронцовой злую шутку – ей никто никогда не подставлял плечо. Считалось, что Герта Воронцова самодостаточна и плакать не умеет.
А вот Бельчонок первые несколько лет вызывала жалость и требовала присмотра, не потому ли, в отличие от Воронцовой, она сумела накинуть-таки аркан на гордую шею Анина, и то он сопротивлялся с отчаянием ослика, пока на свет не появилась Маша. Но и потом дело не пошло по накатанной дорожке, и Анин периодически взбрыкивал, как застоявшийся жеребец, отчего Бельчонок впадала в депрессию и теряла способность летать.
Утром следующего дня, лежа в постели, Герта Воронцова его огорошила:
– Я замуж выхожу!
Он открыл глаз и с минуту молча изучал её, пытаясь определить, насколько она серьёзна, но так ничего и не понял: ведь им хорошо было вдвоём, как мужу и жене, как друзьям по профессии, как любовникам, как просто болтунам на всякие разные темы о театре и кино, как молчунам в темноте, когда было приятно лежать рядом, чувствуя тепло и дыхание друг друга; и это могло длиться вечно даже при маленьких, незначительных предательствах, независимо с чьей стороны, ведь они оба уже ощутили, что жизнь – штука преходящая, сложная и непознанная.
– Давно пора… – повернулся спиной.
Он ощутил, что наконец-то она предала его по-настоящему, не так, как обычно, играючись, понарошку, а фундаментально, всерьёз, со всей основательностью, на которую была способна.
– Ты!.. Ты!.. – задохнулась она, ожидая всего, чего угодно, но только не равнодушия.
– А чего?.. – рассудил он, потрогав языком сломанный зуб. – Ты же замуж выходишь, а не я.
Он сразу же возненавидел того типа, к которому она навострила лыжи. Должно быть, он хорошо разбирался в женщинах, раз из всего киношного гарема безошибочной выбрал именно Воронцову, ибо только она умела без оглядки на прошлую жизнь сострадать и нежить, прощать и возвращаться – ходячая поликлиника для мужского сердца.
– Хотя бы расстроился… – пихнула по-женски капризно, но в глубине души безмерно польщенная: никто из её любовников, а их было немало в театральном и киношном мире, не среагировал бы с такой точностью на ситуацию. Только у Анина оказалось безупречное чутье к ёмким диалогам. Вот и сейчас последовало.
– Хоть по любви?.. – абсолютно точно по звучанию буркнул в подушку.
– Что?! – вскипела она, и волосы её, густые и прекрасные, как у гречанки, разлетелись во все стороны.
– По любви или нет? – повторил он, хрюкнув в своей обычной идиотской манере вечного клоуна.
– Скотина! – высказалась она беззлобно, поднимаясь и театрально накидывая халат.
Он проводил её косым взглядом, оценив то, что мелькало на прощание в разрезе, и понял, что лишился ещё одной радости в жизни.
– Будешь навещать больного?.. – осведомился на всякий случай, подперев голову рукой и провожая взглядом каждое её движение.
– Фигушки, – пообещала она, приводя себя в порядок.
Её волосы, цвета антрацита, никак не вязались с вызывающе-голубыми глазами, что делало её феноменом во всех глянцевых журналах и на модных столичных сайтах тоже. Мужчины оглядывались на неё в толпе, а женщины от завистью кусали себе локти. Но замуж по большой любви она так и не вышла, потратив время на вытаскивания из болота забвения таких неудачников, как Анин. «Прошлась по рукам», – самоуверенно шутила она и была недалека от истины, но нотка горечи звучала у неё в голосе с каждым годом всё чаще и чаще.
– Вот так всегда, – укорил он её, – а мне как жить?
Но она пропустили божественное вопрошание мимо ушей, хотя именно ради таких моментов и прибегала к нему: Анин был неотразим в своей тождественности. Страх потерять его, сжало её сердце, однако, отступать было поздно, время уходило, и надо было упорядочивать личную жизнь, а не забегать «на минуточку» к таким подлецам, как Анин.
– И не вздумай мужа шантажировать! – приказала она капризно, ожидая, что Анин стушуется.
– Очень надо, – скривился Анин, всё ещё безупречно попадая в её тональность и ритм.
– Я ему всё рассказала, – задрала она подбородок с голодной впадинами на скулах, завязывая волосы ленточкой.
Над голодными впадинами она работа целенаправленно, истощая себя то экзотическим диетами, то многочасовыми экзерсисами в спортивном зале. И через некоторое время они действительно легли на её лицо, не знающее, что такое ботокс, как данность возрасту, но отнюдь не украшали, а делали её угловатее и жёстче, словно она в какой-то момент застыла во времени и превратилась в монумент самой себе.
– Зачем? – цинично удивился он, мол, муж на то и есть, чтобы его обманывать.
– Всё равно узнает, – в тон ему, так же цинично, согласилась она; и её небесно-голубые глаза ещё раз оценили реакцию Анина ниже пояса.
У неё была дурная привычка начинать заниматься любовью именно с паха. Анину часто приходилось оттирать помаду именно с этого места.
– Дура, – деловито резюмировал Анин, стараясь не шепелявить, потому что получалось диссонансом.
Он намекнул, что она всё равно собьётся с выбранного пути, который определялся как судьба.
– Дура не дура, – разочарованно сказала она, безуспешно ища тапочки под кроватью, – а когда-то надо исправляться.
– Получится? – безжалостно поинтересовался он, следуя за ней на кухню.
– Иди ты к чёрту! – серьёзно сказала она, оборачиваясь.
И та жилка на у неё на шее, которую он любил целовать, безнадёжно вопросила к честности Анина: а что он сам делает здесь, с ней в постели, если такой нравственный, и почему изменяет Бельчонку?
– Ух ты! – удивился он, потому что Воронцова моментально стала венцом зла, что при её выдержке случалось крайне редко.
Он вспомнил, что именно её выдержкой гордился больше всего, когда они появлялись в компаниях, где они старательно играли роль платонических друзей, излишне намеренно шифруясь перед телекамерами и искусно кодируя телефоны друг друга. Но разве шила в мешке утаишь? Слухи о их престранной дружбе давно ходили по Москве, а жёлтая пресса сходила с ума, и папарацци караулили их каждое движением на каждом углу.
– А кто он? – спросил Анин, усаживаясь на табуретку и поджимая ноги с холодного пола.
Надо было надеть штаны, но Анину лень было топать назад.
– Не твоё собачье дело, – парировала она, переводя разговор в плоскость лицемерия. – Где у тебя кофе? – скрипнула дверцей шкафа.
– Где-то там, – зевнул Анин.
Теперь он понял, почему ночь выдалась такой бурной, Герта явилась прощаться. «И сотни тысяч верст меж «да» и «нет» причиною любви легли, как поцелуй вослед», не к месту вспомнил он проказника Казанову, хотя никогда не отождествлял себя с ним.
– Ты почему не звонишь жене?! – вдруг спросила она, деловито наливая в турку воду.
– Потому, – вздрогнул он, не вдаваясь в подробности.
«Неудачника» он простить не мог. Даже через месяц фраза жены звучала у него в ушах так, словно она была произнесена вчера. Однако говорить об этом Герте не имело смысла, ибо, во-первых, в таком состояние она всё что угодно обернёт себе на пользу, и будет права, а во-вторых, он никогда не обсуждал с ней свою жену; это было табу, хотя Герта Воронцова в своё время и злилась из-за этого, но в конце концов была вынуждена принять его условия.
– Послушай, – нравоучительно сказала Герта Воронцова, – твоя жена всю Москву подняла на уши!
Если бы Анин не знал её лет двадцать, то подумал бы, что у неё страшно отчуждённое лицо. Но это была всего лишь игра, направленная на то, чтобы уязвить сильнее и стать ближе к новому мужу.
– И что? – спросил он пренебрежительно, выдавая своё раздражение.
– А то, что она тебя, дурака, любит!
Голодные скулы, делающие Воронцову неотразимо-прекрасной, с возмущением призывали к семейным узам и вообще, к праведной жизни. Анину стало смешно. Ах, вот как ты заговорила через столько времени!
– Это дело поправимое, – вздохнул он, всё ещё пребывая в размягчённом состоянии, – может, я на тебе женюсь.
И ему захотелось прижаться к ней, тёплой и мягкой, наговорить всяких чарующих глупостей, ещё раз утащить в постель и помириться, пока не поздно. Но он ничего подобного не сделал, а предпочёл сидеть на табуретке, поджав ноги, в ожидании того, что произойдёт дальше.
– Вот ещё, – фыркнула она, однако, не очень уверенно, – может, я за тебя не хочу!
– Хочешь, – догадался он, – если бы я только предложил.
– Предложи… – она вдруг затихла над плитой, словно моля без слов.
Там ещё было у Казановы: «Один-один-один – со всей Любовью, на все времена». Вот оно и настало, подумал Анин и не ощутил ничего, кроме пустоты в дрогнувшем, уставшем сердце.
– Ты чего? – спросил он, безжалостно подталкивая её к слабости.
– Ничего, – враждебно ответила она, – умеешь ты найти больное место.
– Ну ладно… – уступил он, – ну прости… идиота… ну бывает…
– Эх, Анин, Анин, ничегошеньки ты не понимаешь! – шмыгнула она носом и простецки вытерла лицо тыльной стороной ладони, забыв, что Анин всё подмечает, чтобы потом обыграть и подкузьмить.
– Да всё я понимаю… – огорчился он безмерно. – Так понимаю, что сам себе не рад.
Герта всегда была умна. Умнее только Бельчонок, подумал он, потому что до сих пор терпит меня.
– Ну а раз понимаешь, тогда почему?.. – спросила она с напряжением в голосе.
– Почему? Почему? – расстроился он ещё больше. – Дураком был!
– А теперь что?..
Вопрос завис в воздухе.
– А теперь ещё больше дурак, – признался он почти слезливо, но не сделал следующего шага, которого она ожидала так долго, что отчаялась ждать.
Она помолчала, следя за кофе, плечи её дрогнули раз-другой; и сердце его забило сильнее от жалости к ней, к себе, к этой никудышней жизни, в которой ты должен, просто обязан врать, юлить, изворачиваться и обманывать – всех-всех, кого ты любишь.
– Хочешь, чтобы я сделал предложение?.. – спросил он своим дюже вредным голосом, и уже не маскируясь, а выдавая себя, как преступник, с головой, свои ложные намерения.
– Не мучайся, – сказала она, помедлив, словно перед гильотиной. – Всё давно перегорело.
Но на этот раз разжалобить его не получилось.
– Не похоже, – мрачно заметил Анин, намекая на бурную ночь.
Однако это был заведомый проигрыш, и Анин понял, что разоблачён с головой.
– Я хочу начать всё сначала… с чистого листа… – медленно, как заклинание, произнесла она, обращаясь к чёрной паутине в углу. – Ещё не поздно всё забыть и начать сначала! Это мой единственный шанс уйти от прошлого.
– Зачем уходить? – несерьёзно удивился он, чувствуя себя полнейшей свиньёй.
– А ты не понимаешь?! – спросила она с вызовом, глядя не ему в лицо, а в стену.
– Нет, – ответил он, но так, чтобы она не заподозрила его в двуличии.
– Я хочу отречься от всех своих ошибок и стать той прежней, какой была в семнадцать лет.
– Хо-хо-ха-ха, – не удержался он, прикрыв рот ладонью, ибо ещё раз делано зевнул.
– Да, представь себе, в семнадцать лет я нравилась себе больше, чем в сорок семь. – Она сделала вид, что не заметила его насмешки.
– Хо-хо-хо… – снова не удержался он, безошибочно ставя её в зависимое положение.
– Нечего ржать! – вскипела она наконец.
– Я тоже твоя ошибка? – Анин не намерен был отступать, зная, что Воронцова не предаст его ни при каких обстоятельствах, что будет верна ему до гроба, но жизнь сложилась так, что они не вместе и никогда не будут вместе.
– Ты самая большая моя ошибка! – воскликнула она.
– Почему? – мстительно гнул он своё, полагая, что всё равно выковыряет эту самую правду.
То, что она собралась замуж, не считалось предательством, это было её негласным правом, которым она почему-то решила воспользоваться только сейчас, под занавес извечных побед и жизни в грехе с Аниным.
– Потому, что во всех других я искала только тебя! – выкрикнула она в отчаянии, и чёрная паутина в углу всколыхнулась, словно поняла суть происходящего.
– А хочешь, я расскажу, что будет? – предложил он, слегка ошарашенный таким признанием; многого оно стоила в устах Герты Воронцовой, но не прибавило к его самомнению ничего нового.
– Ну?.. – напряглась она.
– Через полгода, максимум, через год, ты прибежишь ко мне за тем, чего тебе не хватает, – зло сказал он.
– Не прибегу, – ответила она таким тоном, что он понял: действительно, не прибежит.
– Значит, всё?.. – спросил он вкрадчиво, давая ей маленький шанс к отступлению.
– Значит, всё! – повернулась она к нему, и кофе за её спиной зашипел на плите.
– А нам так хорошо было вдвоём, – напомнил он с надеждой на примирение.
Оказывается, мне нравятся одни стервы, огорчился он ещё больше: Бельчонок тоже сделалась стервой. Хорошо было только с Синичкиной. Мир катится в несправедливость, и романтики в нём – вечные мученики, умозаключил он.
– Всё это мы уже проходили, – сказала Воронцова жестоко.
Действительно, после женитьбы Анина, она не появлялась у него три года. Что она делала всё это время, так и осталось тайной. Он подозревал, что она уже тогда тайком сходила замуж со всеми теми последствиями, которые теперь отразились на её лице, потому что она путала замужество с распутством.
– Ладно, – сказал он как можно честнее, слезая с табуретки, – пойду штаны надену.
В этот момент в квартиру позвонили. За дверью приплясывала никто иная, как сама Евгения Таганцева. Анин с изумлением разглядел в глазок её тонкое девичье лицо.
– Кто там?.. – спросил он, чтобы оттянуть время, и шмыгнул в спальню за штанами.
В спальне Герта Воронцова абсолютно голая, со злым лицом, запихивала в кулёк свой знаменитый халат.
– Как мне хотелось проснуться однажды в шесть лет, и весь этот ужас мне просто приснился! – воскликнула она.
Анин посмотрел на неё с осуждением: он не любил долгих расставаний.
– Ты думаешь, я сошла с ума? – поняла его Герта Воронцова.
– Ты бы оделась, – сухо заметил Анин и побежал открывать дверь.
Сердце вдруг у него тревожно забилось. Он уже и забыл, когда оно у него так билось. Наверное, в восьмом классе, когда он влюбился в Ирину Зименкову – первую красавицу школы. У Зименковой были тёмные волосы и толстая в руку коса. Они сидели в кино и целомудренно держали друг друга за руки; и он распахнул дверь.
– Привет! – радостно воскликнула Евгения Таганцева, демонстрируя своё лицо, как рекламу косметики, ибо ни в какой косметике пока ещё не нуждалась. – Я, кажется, не вовремя?.. – Она по-королевски заглянула в коридор, за спину Анину, туда, откуда доносились неясные звуки.
Герта Воронцова застёгивает сапоги, понял Анин.
– Да нет… почему?.. – пожал он плечами, со страхом ожидая её появления и суетливо избегая взгляда Таганцевой.
Да я в замешательстве, рассердился он на себя, не зная, как поступить, не хотелось казаться невежливым, но и радоваться особо было нечему, ведь Таганцева, помня о сестре, должна его презирать и ненавидеть. Может, она пришла с ножом за пазухой? Он представил свою располосованную до пупа грудь.
– У тебя майка разорвана, – сказала Таганцева так непосредственно, что он вздрогнул, словно его кольнули в сердце самой острой иглой.
Таганцеву выдавали губы, она их нервно поджимала и покусывала. Куда девалась её надменность, даже несмотря на то что на каблуках она была чуть выше Анина. Ему всегда нравились именно такие женщины.
– Это так… – замялся он, показывая всем своим видом, что её визит, мягко говоря, несвоевременен и что здесь всего-навсего взрослые игры, о которых, он надеялся, она не имеет никакого понятия, ибо ему нравилась её невинность и её яркие не по возрасту губы женщины-мак.
Но она не почему-то снова посмотрела ему за спину. И он услышал дробные каблуки Герты Воронцовой.
– Смена караула! – появилась она во всем своём великолепии: в седом полушубке, в лосинах, подчеркивающих фигуру, подкрашенная и намазанная, где надо, с пунцовыми губам, с острым подбородком и с голодными впадинами, которые были отдельным произведением на её скулах, надменно смерила Евгению Таганцеву взглядом с головы до ног, задержалась на юном лице, с естественным фарфоровым оттенком, нашла, что Евгения Таганцева вполне достойна Анина, многозначительно фыркнула и, вильнув задом, так хлопнула дверью, что Таганцева вздрогнула, невольно сделав шаг навстречу Анину, и он ощутил её пьянящий запах; на мгновение пол в прихожей встал дыбом.
– Кто это?.. – проводила она её взглядом.
– Фурия, – Анин тоже с опаской посмотрел на дверь, словно Герта Воронцова грозила вернуться и учинить скандал, но теперь уже всамделишный.
– Мне показалось, она в расстроенных чувствах? – слишком явно перевела на него вопросительный взгляд Таганцева.
Однако во взгляде не было ничего, кроме женского любопытства и легкого презрения к Герте Воронцовой. Мне показалось, решил Анин, хотя, если не так, она умнее, чем я думал; и она его впервые зацепила своей незлобивостью.
– Вот именно, – с досадой в голосе заметил он, и потому что Таганцева всё ещё не уходила, спохватился: – Раздевайся, у меня есть, что выпить.
И пошёл подальше от её бессовестных глаз, на кухню, где пахло подгоревшим кофе, одиночеством и тоской, нисколько не смущаясь ни разорванной майки, ни шлепанцев на босу ногу и даже забыв о галантности, на которую был весьма охоч, ибо странное чувство овладело им.
– Знаешь, что… – сказал он вдруг, открывая старый, добрый коньяк, – ты… – поддался он душевному порыву, нырнув с головой в то, во что не должен был нырять ни при каких обстоятельствах. – Не становись такой же искушенной, как она! – он мотнул головой в сторону коридора. – Не надо! У тебя всё впереди, уж поверь мне.
И та доверительность к Таганцевой, которую он ощутил на поминках Коровина, робко колыхнулась в нём.
– А ты?.. – удивилась она, потому что этой фразой он поставил на себе жирный крест как на потенциальном любовнике.
– А что я?.. – спросил он таким скрипучим голосом, что он ещё долго тёрся в углах кухни.
– Ты не похож на самого себя. – И укусила себя за губу, глядя на него, как обиженный ребёнок, которому отказали в игрушке – слишком покровительственные нотки прозвучали у него в голосе.
– Да ты что?! Я?.. – он даже оглянулся, словно она обращалась к кому-то другому у него спиной. – На самом деле, я ни на что не годен! – протолкнул он в себя коньяк. – Я старый, уставший циник, мне грош цена, я только и умею, что паясничать и лицедействовать, изображая, что что-то понимаю в жизни… а это не так… не советую мне доверять, – растянул рот, как резиновую игрушку, полагая, что таким образом собьёт Таганцеву с толку и она оставит его один на один с коньяком и единственным другом – телевизором, который орал днём, а ночью нашептывал о том, что только с ним одним никто никогда не сойдёт с ума.
Позабытое отчаяние медленно, как пена в сточной канаве, поднялось в Анине. Иммунитет Кирилла Дубасова заканчивался.
– Ты?!! – удивилась она и так пристально посмотрела на него, что бедное его сердце в надежде на безумную любовь кольнуло второй раз. – Да ты такой потрясающий! Ты тако-о-й!.. – не нашла она слов. – Я все картины с твоим участием пересмотрела по сто тысяч раз! А твой Жулин просто бесподобен! Я в него безумно влюблена! Какой мужчина!!!
Значит, я ещё наплаву, самодовольно распушил он хвост и понял, что с Евгенией Таганцевой вмиг добился того, чего не мог добиться от Герты Воронцовой – безусловного, как с Базловым, поклонения.
В следующую секунду она его безмерно огорчила, потому что моментально пришла в себя и спряталась за своё милую девичесть, и эта маска абсолютно не шла к её лицу, потому что она была маской начинающей стервы, которая только начала познавать сладость побед.
– У тебя телефон выключен. Я приглашаю тебя через неделю в Варну на фестиваль. Бери детей, жену. Приезжайте.
Слово «жена» она произнесла с каким-то странным смыслом, почти с формализмом, если не с ненавистью. Анин внимательно посмотрел на Таганцеву, всё понял и скорбно поджал губы: не так он представлял свою последнюю любовь, со знаком плюс каким-то, что ли, с бурей чувств, с потерей ориентации во времени и пространстве, но выбирать не приходилось, следующей может и не быть.
– Не приеду, – буркнул он, – да ещё с женой, ты меня бросишь, не начав любить.
Он моментально перешагнул все грани и этапы в отношениях, к которым она готовилась исподволь, намечая редуты обороны и делая подкопы, чтобы зайти с тыла. Глаза её переполнились насмешливым изумлением, которое могло перейти во всё, что угодно, от язвительности, до любовных откровений, но всё равно Анин не поверил ей ни на йоту. Должно быть, она точно так же водила за нос своих мальчиков, которые периодически затаскивают её в постель, цинично подумал он и решил, что это будет самым последним и самым отчаянным приключением в его жизни.
– Меня предупреждали, что ты страшный сердцеед, – сказала она, помедлив, и уже не кусала губы и не производила впечатление девственной простоты. – Но… мне этого не надо. – И глаза её непреступно блеснули.
Анин ощутил, как запылали у него уши. Позор! Позор! И ещё раз позор!!! – спохватился, но было поздно.
– Мне тоже этого не надо, – сделал он отступного и понял, что сотворил глупость, вывалился из роли, и всё такое прочее, когда говорят, что актёр сыграл «не в струю» или «дал петуха».
– Ох, Анин, Анин, – покачала она головой, загадочно глядя на него. – Я на тебя такие планы имела… – И, не притронувшись к коньяку, быстро, а главное, с победоносным видом, вышла, и бедра у неё не плыли, а летели, рассекая затхлый воздух квартиры.
Анин вдруг понял, что с треском провалил экзамен, точнее, расчувствовался под влиянием ссоры с Гертой Воронцовой и свалял дурака, подставился, упростился до безобразия, однако, не побежал в отчаянии провожать и говорить пошлые извинения; вытащить его следом можно было разве что на аркане; а налил себе полный бокал коньяка, критически посмотрел на свет, выпил, а потом в ожидании приятной реакции организма, задал себе один единственный вопрос: какого чёрта кто-то будет мчаться через пол-Москвы, чтобы пригласить тебя на фестиваль? А телефон, а интернет? И в этом плане Евгения Таганцева оказалась, мягко говоря, непоследовательной. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» – натужно рассмеялся он и, как всегда, запутался в женской логике, однако, оставил себе маленькую лазейку в виде беспроигрышной самонадеянности.

***
И действительно, она позвонила вечером того же дня и в своей чарующей манере, словно ничего не произошло, спросила:
– Что насчёт моего предложения?..
И перед его внутренним взором всплыло её детское лицо с ангельскими, бессовестными глазами, и ему страшно захотелось владеть ими, заглядывать в них как можно чаще и говорить разные глупости, в которые он давно не верил.
– Котя, – ответил он с терпением волка, подозревая, что она хитро водит его за нос, – если я приеду, то приеду исключительно ради тебя.
– Не надо ради меня, приезжай просто так, – ответила она, чем поставила его в тупик.
– Хорошо, – согласился он, зная за собой грешок: только на сцене или на киносъемочной площадке он концентрировался и говорил, не шепелявя. – Я буду писать тебе СМСки.
– Отлично, – холодным голосом, как показалось ему, согласилась она. – Пиши. – И отключилась.
Или я старый осёл, подумал он ошалело, или она хитрее, чем я думал, или влюблена по уши, во что я, конечно же, нисколечко не верю. Но тогда я монстр, обрадовался он, просто большой, огромный монстр. И пил мелкими глотками весь вечер, надеясь, что обманул судьбу, и картинки, одна привлекательней другой, рисовались в его воображении, однако, лучше ему от этого не стало, он только заталкивал свою тоску ещё глубже и глубже, сжимая её, как пружину, и небо висело над ним, и звёзды вспыхивали голубым светом, и выход был только один – ждать приговора судьбы.
А ночью Виктор Коровин напомнил о себе самым диким способом: ткнул в ухо большим пальцем. И хотя у Анина была моментальная реакция на то, чтобы ухватить наглеца за этот самый палец, естественно, никого и ничего не ухватил, кроме воздуха.
– Витька, ты, что ли? – вскочил Анин, мокрый, как курица.
Сквозь шторы тускло светила огромная, добрая, надёжная луна.
– А кто ещё, – нагло ответил Виктор Коровин, как обычно, непонятно откуда, то ли из пола, то ли с потолка; в шкафу с бельём что-то громко треснуло, а в баре же звякнула бутылка с ромом.
– Я так заикаться начну, – пожаловался Анин, источая дикий страх.
– Поможешь мне, а я отсюда тебе подсоблю, – ехидно напомнил Виктор Коровин.
– В каком смысле? – спросил Анин, шепелявя даже больше, чем привык шепелявить последнее время.
– В кармическом. Помнишь наш уговор?
– П-п-помню, – заикаясь, признался Анин.
Его трясло от страха перед неведомым.
– Бери лопату, и вперёд!
– Ку-ку-у-да?..
Горло схватила ледяная рука, макушка сделалась горячей, как сковорода на плите, а ноги, наоборот, заиндевели.
– На кладбище! Я поторопился, у меня есть будущее!
– Что, прямо сейчас? – Анин выглянул в окно.
Он твёрдо помнил, что будущего у земного кино нет, об этом только ленивый не трепался за пьянкой.
– А когда?
– Сейчас ночь.
– А у нас солнечно, – расстроился Виктор Коровин.
– Повезло тебе, – вздохнул Анин.
– Нет, это тебе повезло, – зло напомнил Виктор Коровин, – я уже здесь кое-что предпринял. Твоему Сапелкину кирдык!
– Он не мой, – горячо возразил Анин, ибо ощутил в голосе Коровина скрытую угрозу.
– Тем более-более-более… – затухающим голосом согласился Виктор Коровин.
– Ау-у-у… – тихо позвал Анин, – ау-у-у… – Но Виктора Коровина уже рядом не было. – Ау-у-у… – Квартира отозвалась лишь ночной тишиной.
Анин решил, что ему опять приснился жуткий сон, сделал громче телевизор и под его бормотание моментально уснул.

***
Вряд ли Базлов ожидал, что ровно через сутки встретится с Аниным при весьма странных обстоятельствах.
На рассвете его беспардонно разбудил телефонный звонок. А так как Базлов засыпал не раньше двух часов ночи, то и спал, естественно, часов до десяти утра. Поэтому он вскочил злой как собака. Никто из его знакомых или, тем паче из банка, не смели будить его столь рано, разве что только в экстренных случаях или при всемирном потопе.
– Алло, Роман Базлов? – Услышал он в трубке.
– Да! – зло, но сдержано ответил Базлов, полагая, что если звонок никчёмный, то можно разразиться справедливой бранью.
– Ваш друг, Анин Павел Владимирович, находится в двести первой клинической больнице.
– Что?! – брезгливо переспросил Базлов, спросонья не поняв смысла фразы, ведь он же видел Анина совсем недавно в здравии и относительном благополучии.
– Ваш друг, Анин Павел Владимирович, находится в двести первой клинической больнице, – терпеливо повторили в трубку, должно быть, из-за привычки к подобным реакциям.
– Еду! – крикнул Базлов так громко, что отозвалось в левом ухе.
И несся по столице на грани фола, благо, его ни разу не тормознули. Мысли одна мрачнее другой теснились у него в голове, и надо отдать должное, Базлов был искренен в своём стремлении спасти друга, чего бы это ему ни стоило.
– Что с ним?! – ворвался он в кабинет главврача.
– Ничего. Спит, – терпеливо поднял на него глаза главврач.
– Как «спит»?! – опешил Базлов. – Вы же сказали?..
По лицу главврача было видно, что он не опустится до медицинских объяснений, а будет руководствоваться житейскими фактами.
– Его на рассвете привезла полиция, – сказал главврач, поднимаясь.
Он был плоским и худым, чистые мощи, а когда встал из-за стола, то оказался даже выше Базлова.
– Полиция? – удивился Базлов.
– Да. Пройдёмте, – главврач показал на дверь. И в уже в коридоре, добавил: – Его задержали на Троекуровском кладбище.
– А что он там делал? – Базлов, который впервые в жизни почувствовал себя маленьким, глядел на главврача снизу вверх.
– По словам полицейских, раскапывал могилу.
На лице главврач не промелькнуло ни капли иронии. Он, вообще, производил впечатление человека, которого общение с психами научило выдержке во всех отношениях.
– Могилу?! – ужаснулся Базлов и едва не схватился за ус, вовремя вспомнив, что находится в кризисно-психиатрическое отделении и любое нестандартное поведение может быть истолковано главврачом с профессиональной точки зрения. А Базлов не хотел, чтобы кто-то узнал даже маленькие его тайны, тем более, что узнавать было что.
– Да, могилу, – подтвердил главврач, взглянув на него свысока.
Базлов покрылся холодным потом, ещё никто так не глядел на него, ну разве что Анин, но Анин был маленьким.
– А чью? – уже спокойнее поинтересовался Базлов.
– Сейчас… у меня записано… – главврач полез в карман халата. – Некого Виктора Коровина.
И в двух словах рассказал, что Анин вознамерился было провести эксгумацию, но «был бит сторожами, откупился и перетянул их на свою сторону» – сообщил полицейскую фразу из протокола.
– А-а-а… – почти радостно засмеялся Базлов. – Это он умеет.
На самом деле, новость его шокировала, хотя, если положить руку на сердце, он давно ожидал от Анина подобного коленца.
– Но дело не в этом… – прервал его мысли главврач, открывая дверь в палату и предлагая Базлову войти первым.
– А в чём?.. – спросил Базлов и сделал шаг, чуть наклонившись, под руку главврача.
В маленькой палате, как одиночке, слева от окна с умиротворенным лицом возлежал Анин.
– Что?! Что вы с ним сделали?! – испугался Базлов.
– Ничего. Он до сих пор находится в состоянии гипнотического транса.
– Транса?! – выпучил Базлов глаза.
В голове у него зазвенело, словно будничный трезвон с ближайшей колокольни.
– Именно. Нам привезли его таким. Я думаю, он выполнил задачу и снова уснул.
– А что делать-то?.. – на миг обессилил Базлов.
– Ничего, – добродушно отозвался главврач. – Когда программа у него закончится, он проснётся. Вы не замечали за ним ничего подобного?
Ага, злорадно подумал Базлов о Анине, сейчас я тебя упеку, сдам лет на двести и женюсь на Алисе.
– Нет, – ответил он. – Что за программа?
– Понимаете, сам себя он в такой глубокий транс ввести не мог. А кто, естественно, я не знаю. Можно предположить, что кто-то из наших светил. – Главврач посмотрел в потолок, словно там были написаны эпикризы на все случаи жизни. – Их всего-то по стране человек тридцать. Но все они ответственные люди и вряд ли бросили бы своего клиента в подобном состоянии.
– Ага… – согласился Базлов, как будто что-то понял.
– Забирайте его. Положите в постель, пусть спит.
– А проснётся? – с опаской спросил Базлов.
– Обязательно, – заверил его главврач. – Лучше, если он увидит любимого человека.
– «Любимого»? – озадачился Базлов и машинально дёрнул себя за левый ус.
Кто же у него «любимый»? – ломал он голову, и проблема показалась ему неразрешимой. Разумеется, сплетни о Евгении Таганцевой уже дошли до него. Пётр Ифтодий постарался, теперь он следил на Аниным круглосуточно.
– Можно и нелюбимого, – впервые позволил себе иронию главврач. – В общем, того человека, который ему приятен.
– Хорошо, – покорно согласился Базлов, ибо почувствовал в словах главврача глубину жизни.
Несомненно, главврач знал больше, чем говорил, однако, не хотел пугать Базлова. «А вдруг Анин сошел с ума, – оробел Базлов, – и мне просто спихивают его на руки?»
– А носилки и машину мы вам дадим, – добродушно пообещал главврач.
И Базлов ещё больше уверился, что его крупно подставили, но деваться было некуда.


Половина романа здесь, половина - в продажных сайтах.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: Анин, актер, П.Анин,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 102
Опубликовано: 21.06.2018 в 09:56
© Copyright: Михаил Белозёров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1