Неуследимая


НЕУСЛЕДИМАЯ

2018—2019 год

И сердце болит как последняя точка в судьбе.

* * *
Ах, мы неразделимы, как земля и корни
(глубоко уходят, извилисты, упорны)!
Жёнушка, Шушарочка,
серебряная льдинка,
парная иголочка, ты — моя хвоинка.

Вытянется к небу дерево любви,
живому, голубому, прозрачнее слюды.
Говорите нежное, бледные уста:
— Не скрипи, колясочка! Не боли, сустав!

* * *
Красная, кондовая, железная коляска —
в гору натолкаешься и скорее лечь
где-то на обочине… Жизнь такая — сказка!
А может и не сказка, но заводит речь
про любовь особую далеко за северный
край полузаброшенный. А найди ещё
придорожный, ласковый,
сиреневый да клеверный
росный луг! А лямками натёртое плечо,
словно и не мучает. Сердце бьётся — дерево
с облаками белыми.
Да что с ним?
Ничего!

* * *
Горе, как масло в моторе —
сердце на то и стучит!
Бед пресловутое море
в руки случайно ключи
от пенсионной хрущобы
вынесло, рассвирепев.
Счастье? Оно! О, ещё бы —
город какой! Закипев,
чайник свистит, и любимой
хочется в полночь густой
нежности над красотой
истины неуследимой.

* * *
Смотрю в окно —
снег выпал по колено,
спешит, сутулясь, ранний пешеход,
и материт природу откровенно,
и мыслит: «Апокалипсис!» И вот
машины скорой помощи сирена
вдали звучит.
А мне бы выпить чашку
цейлонского и сесть за монитор.
Ещё живу, ещё люблю бедняжку
малютку-жизнь!
И швейный свой набор
я достаю, и штопаю тельняшку,
и глажу кошку — хитрая зверюга
в доверие втирается, урчит,
как если бы Равенна, солнце Юга
и от «феррари» в тумбочке ключи…

А мы с тобой по-прежнему, супруга,
друг друга любим.
Ладно, не ворчи!

* * *
Мне танк игрушечный купил
на батарейке с пультом
Володя, дядька мой. А был
в работе очень лютым,

но никого не убивал
и не обидел муху.
Двадцатку суд ему впаял
за якобы мокруху.

И от звонка и до звонка,
живя среди народа,
сидел он двадцать лет, пока
не вышел на свободу.

Он говорил: «Везде живут,
на зоне тоже люди.
А что свобода, парень? Шут
его поймёт!» По сути,

он был, я думаю, буддист.
Хотя болело сердце,
носил он музыку в груди,
и как-то на концерте

случайно умер через год.
Прости, Володя, вот я
какой-то скверный анекдот
пересказал. Забота

теперь иная у тебя,
а мне дают на сдачу
с десятки мелочью. Скорбя,
смотрю на всё и плачу.

* * *
Рюмочную назвали «Дружба» — не зря глаза
тут заливают водкой лузеры всех мастей:
жулики, журналюги, демоны соцсетей,
девушки, у которых в сердце живёт гюрза.

— «Жизнь насекомых» помнишь?
— Помню. Давай по сто!
Вот и селёдка с луком, и овощной салат…
— Время такое, знаешь. Нервы опять шалят…
— Не повезло, мой ангел: Смута, зима, Восток...

В гулком окне ночная перекипает боль,
движутся пешеходы, кружится синий снег.
Смерть потому, что любит горестно человек,
оптимистична очень, как Бельмондо Жан-Поль.

Как? Неужели, правда, обречены земле
Вовка, Наташка, Ленка?.. Я говорю: — Постой!
Не уходи, мой ангел!.. Смута, зима, Восток,
слёзы, стихи, винтажная
сумочка на столе.

* * *
В дежурной больнице, на койке распластанный,
лежал я, тоскуя, и одолень-
травой полечился бы или пассами.
А было нас пятеро — мы безгласными
остались, и каждый — простая тень.

Пришла Натали, принесла мне яблоки,
из тумбочки выгнала трёх жильцов
усатых, а я был уже на облаке
и вот закемарил в конце концов.

И снилась иная земля мне дальняя,
где люди спокойнее и добрей,
где даже и музыка — капитальная…
Лежал я, и жизнь, как стрела фатальная,
вонзилась мне в сердце: «Сергей! Сергей!

Давай просыпайся — тюрьма по-прежнему
нас любит!» — «Да ну тебя, Натали!»
И было мне горько, солдату нежному,
ассенизатору всей земли…

* * *
Как в полутёмном выстуженном морге
недвижно мертвой женщины лицо,
забывшей СПИД и дым вчерашних оргий,
так неподвижно время. И крыльцо
больничное лишь это подтверждает —
все с теми же болезнями везут
сюда страдальцев — в сентябре и в мае
рак, язва и какой-нибудь сосуд
злокозненный... В палате пахнет хлоркой.
Рыдает безнадежный инвалид
и стонет: «Мама, ма...» — «Заешь икоркой
таблеточку!» — старушка говорит.
Сосед вздыхает: «Знаешь ли, Серёга,
проходит всё и, кажется, сама
Земля пройдёт…» — «Молчите, ради бога!»
Протяжный всхлип.
Молчанье…
Тишина…

* * *
Так после операции во двор
босой выходишь в белые сугробы.
Горят ступни, а холода раствор
течёт в крови —
какие, к чёрту, тромбы!

Стоишь под этим небом пожилым,
и галки на деревьях суесловят.
А лёгкая, прозрачная, как дым,
душа летит, и на провисший провод
садится, и оглядывает снег:
катают комья розовые дети,
и снеговик — разумный человек —
«Не переплавит!» — думает о смерти.

* * *
Ночью в заснеженном ельнике,
словно сушина, стоял.
В белых шапках отшельники
меня окружали. Мал
и глуп человек, а всё ж таки
космоса часть, волна.
Ему медвежата-ёжики
дары приносят, луна
поёт свою колыбельную.
А вот стою и снежок
с ладони ем — эту белую
надежду, зубной порошок.
И кажется мне: обнимается
природа и человек!
Звёзды с неба срываются,
плюхаются на снег.
Шепчутся ёлки по-дружески —
недаром ночь, Рождество.
Столько повсюду музыки!
Столько вокруг всего!
Кружатся в небе ангелы —
птицы иных миров,
и на душе, как факелы,
горят январь
и любовь.

* * *
Нежности веришь, любить спешишь
и ошибаешься… Бесполезно
что-то пытаться исправить — лишь
где-то над нами сияет бездна.
Вот и стоишь, словно кто окно
вдруг приоткрыл — надышаться ветра!
Смерти, я думаю, нет — одно
тление плоти. Душа
бессмертна!




Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 96
Опубликовано: 17.06.2018 в 18:32
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1