Неуследимая


НЕУСЛЕДИМАЯ

2018 год

* * *
Тихим шелестом коленчатой травы,
гнутым куполом июньской синевы,
солнцерукими сосновыми стволами
очарованный, ходил я по земле,
запекал картошку сладкую в золе,
и приманивал судьбу свою словами.
Шкандыбала в брезентухе налегке,
нож на поясе и дудочка в руке,
и под эту, боже, музыку с финтами,
эх, была моя горбушка солона!
Доставал картошку палкой из огня –
шкурку чёрную снимал с неё слоновью.
Видел: ветер пошевеливает лист,
видел: путь мой человеческий тернист,
весь пронизанный печалью и любовью.

* * *
В кормушке пшеницу клюёт снегирь,
умён, почти человек!
А я заварил мировой чифирь,
в окошко смотрю на снег.

Наверное, свадьба земли живой
и неба. Так выпьем за…
за то, чтобы небо над головой
искали всегда глаза.

* * *
Тянется в ельник чудовище дыма,
и в котелке плотва.
Сердце остыло – большая льдина –
бьётся едва-едва,

или по рёбрам внезапно грохнет
камешком из пращи.
Но если Небо совсем оглохнет,
Оно всё равно мой щит.

Компас проверю, километровку:
тот ли ручей? Другой?
Дождик умоет мою ветровку,
ветер споёт отбой.

Гуси летят высоко, крылаты.
Север необозрим.
Выворотень
когтистые лапы
расставил,
хватая синь.

* * *
Чибисы, вязы, щука,
звонкие перекаты –
река называлась Луга,
женщину звали Катя.

Она говорила: «Трудно
горе мыкать на свете».
Наше гребное судно
гнал расторопный ветер.

Где в Лугу река Лемовжа
впадает смело и вольно,
я понял: судьба похожа
на выстрел – на то и больно.

На ландышевой поляне
под соснами над обрывом
ночью казалось: тянет
петь о чём-то счастливом –

то ли, что всё приснилось,
то ли это про детство.
За наши души молилось
бобров большое семейство.

Оно за рекой шумело,
стволы осинам ломало.
Такое вот, в общем, дело,
и небо нас понимало.

* * *
Ночью светло на крутом берегу.
Плачет кукушка: ку-ку да ку-ку,
где вы, мои кукушатки?
Что-то не спится в палатке.
Угли раздую, подкину дровец,
старый шарманщик, усталый гребец,
выну железную кружку.
«Сколько ещё?» – и кукушку
слушаю час, а потом и второй –
видно, мне век до могилы сырой.

* * *
Свободе таёжной завидуют ангелы в небе,
и чудно, и дятел отчаянно бьёт в барабан.
Упавшие сосны – в лесу это лучшая мебель,
сидим у костра – это лучший лесной ресторан.
Подбросишь еловую ветку, и бойкое пламя
метнётся, как рыжая девка блудить за порог.
А сердце… ему не прикажешь! И только ивана-
да-марьи цветы неразлучны. Кончается срок
житья беззаботного – город нас манит беседой
с каким-нибудь умником: Бога ему опиши!
Ну как вам сказать? Это пёстрая птица вот в этой,
нетронутой тлением, ветхозаветной глуши.

* * *
Николаю Неронову

Где под соснами рос фиолетово-жёлтый марьянник,
где внизу протекала река величаво и плавно,
мы палатку поставили, спички достал мой напарник,
задымил костерок, расплескав золотистое пламя.

Я дрова шевелил сыроватой осиновой палкой
и открыл для похлёбки последнюю банку тушёнки.
И представилась жизнь грубоватой, нечесаной, жалкой,
потерявшей чулочки свои, башмачки и гребёнки.

Но когда мой товарищ сказал: – А представь, как другие
этой жизни твоей позавидовать нынче готовы! –
вдруг подумалось: «Господи, кто мы такие –
золотое зерно отделять от ненужной половы?»

Мы молчали о главном, и только взыскующий шорох
раздавался откуда-то – может быть, с неба? Оттуда?
Задождило, и крышу палатки в текучих узорах
перетряхивал ветер, и жизнь
улыбалась, приблуда.

* * *
Где большую осину свалили бобры,
над рекою горят голубые миры,
и кукушка, мудрёная птица,
говорит, что бессмертие снится.
Вот и наша палатка стоит у ручья.
Чья вселенная эта? Возможно, ничья,
но из ночи большими глотками
пьётся дивное небо, и сами
мы стоим перед выбором: жить или нет?
В изголовье спасательный бросить жилет,
засыпая, смотреть через полог
на пылающий звёздный осколок.

* * *
Корнями – в землю, а вершиной – в звёзды.
Какие сосны мачтовые тут!
Не зря гроза вколачивает гвозди,
и волосы прозрачные текут.

Играй, мой лес, кантату Себестьяна
и воздух разрывай, как полотно!
А не с тобой ли Мастер мирозданья
меня казнит, и любит заодно?

Когда зажжёт недремлющее око
сосновый сон печалью золотой,
я так скажу: «Да, трудно, да, жестоко,
но как замысловато, боже мой!»

* * *
Приближался закат. Я сидел на высоком обрыве
над рекой, уносившей извилисто сонные воды, –
ах, какое спокойствие чудилось в каждом извиве,
и мелькали в осоке бобров деловитые морды!

Только шорох какой-то послышался в сумрачной чаще.
Что он значил – не знаю, откуда пришёл – неизвестно.
Сердце вздрогнуло вдруг, ощутив: этот мир настоящий –
для любви, для надежды вполне подходящее место.

Облака собирались карминово-красные томно –
пиротехник заметил бы: «Ясно, добавили стронций».
И подумалось: «Вот оно счастье. Как небо огромно!»
Я мобильник достал и тебе позвонил, моё солнце.

* * *
Кто-то в Ниццу! Кто-то в Турцию – на море!
Стой! Куда же ты, товарищ мой, куда ты?
Проплывает по реке большое горе –
перекаты расшумелись… перекаты…

Наши лица исхлестал таёжный ветер,
наша лодка налетела на корягу.
Но покуда костерок полночный светел,
пережить и эту можно передрягу –
эти серые упорные осадки,
эти сумерки, чреватые финалом.
Комарьё гудит за стенками палатки,
кто-то небо подрывает аммоналом,
но бежит гроза от нас во все лопатки…

Будем жить. Испишем толстые тетрадки,
всех прощая, восхищаясь небывалым!

* * *
Восемь тысяч герц птичьего блюза,
где бобровые тропы от звезды к воде.
Я ушёл из города – я был нигде.
Минус на плюс получилась Плюсса.

А когда река становилась шире
и дубы сменили сосновый космос,
я подумал: «Это живое в мире
одолеет смерти тупую косность!»

* * *
Нарезал хлеб, открыл тушёнки банку,
и заварил целебную дымянку,
костёр поправил. Слышно: в озерце
плеснула щука, словно очумела.
Подмешано в туман ведёрко мела…
Прекрасна жизнь! Особенно, в конце!
Но думалось: «А мы ещё немного
на свете поживём, попросим Бога
устроить ветер, тучи разогнать».
И в небе просияют адаманты,
и хвойные густые ароматы
нас поведут, как если бы канат
над пропастью натягивали эльфы.
Что крикну, покидая Землю? «Эй, вы
там, во вселенной! Слышите меня!»
В огне – огонь – огнём –
огню – огня!

* * *
Нежности веришь, любить спешишь
и ошибаешься… Бесполезно
что-то пытаться исправить – лишь
где-то над нами сияет бездна.
Вот и стоишь, словно кто окно
вдруг приоткрыл – надышаться ветра!
Смерти, я думаю, нет – одно
тление плоти. Душа
бессмертна!

* * *
Близилась ночь. Замыкала уста
хвойная тишь муравьиного братства.
Ты говорила: «А если проста
формула счастья? Допустим, расстаться…» –
«С чем?» – «Да со всем: с чепухой, с барахлом,
да и со страхом». – «Шушара, конечно!»
Мы замолчали, прислушались: Он
звёзды зажёг и, казалось, так нежно,
бережно всё мироздание длит –
даже склоняет молиться и плакать
чёрное озеро, красный гранит,
Веспер, над лесом встающий из мрака…

* * *
Ах, мы неразделимы, как земля и корни
(глубоко уходят, извилисты, упорны)!
Жёнушка, Шушарочка,
серебряная льдинка,
парная иголочка, ты – моя хвоинка.

Вытянется к небу дерево любви,
живому, голубому, прозрачнее слюды.
Говорите нежное, бледные уста:
«Не скрипи, колясочка! Не боли, сустав!»

* * *
Горе, как масло в моторе –
сердце на то и стучит!
Бед пресловутое море
в руки случайно ключи
от пенсионной хрущобы
вынесло, рассвирепев.
Счастье? Оно! О, ещё бы –
город какой! Закипев,
чайник свистит, и любимой
хочется в полночь густой
нежности над красотой
истины неуследимой.

* * *
Мне танк игрушечный купил
на батарейке с пультом
Володя, дядька мой. А был
в работе очень лютым,

но никого не убивал
и не обидел муху.
Двадцатку суд ему впаял
за якобы мокруху.

И от звонка и до звонка,
живя среди народа,
сидел он двадцать лет, пока
не вышел на свободу.

Он говорил: «Везде живут,
на зоне тоже люди.
А что свобода, парень? Шут
его поймёт!» По сути,

он был, я думаю, буддист.
Хотя болело сердце,
носил он музыку в груди,
и как-то на концерте

случайно умер через год.
Прости, Володя, вот я
какой-то скверный анекдот
пересказал. Забота

теперь иная у тебя,
а мне дают на сдачу
с десятки мелочью. Скорбя,
смотрю на всё и плачу.

* * *
Народ называет больницу «Последний путь».
В окне короба новостроек, ночные дали.
На койке, что слева, таджик – переломан, жуть!
А справа какой-то – не помнит,
как его звали.

Зато у дверей с церебральным лежит клиент
и только воняет, а так он совсем спокойный.
Меня обязательно вылечат – элемент
внушения важен, как пуля
внутри обоймы.

А прямо – старик, умирать поступил сюда.
Мне что-то вкололи, и боль утихает, сука.
В окне золотой огонёк – самолёт? звезда? –
проворнее смерти, быстрее
скорости звука.

* * *
Как в полутёмном выстуженном морге
недвижно мертвой женщины лицо,
забывшей СПИД и дым вчерашних оргий,
так неподвижно время. И крыльцо
больничное лишь это подтверждает –
все с теми же болезнями везут
сюда страдальцев – в сентябре и в мае
рак, язва и какой-нибудь сосуд
злокозненный... В палате пахнет хлоркой.
Рыдает безнадежный инвалид
и стонет: «Мама, ма...» – «Заешь икоркой
таблеточку!» – старушка говорит.
Сосед вздыхает: «Знаешь ли, Серёга,
проходит всё и, кажется, сама
Земля пройдёт…» – «Молчите, ради бога!»
Протяжный всхлип.
Молчанье…
Тишина…

* * *
На ресницах – небо, под пятой – земля,
на висках сухое серебро горит.
Скоро ль жахнет в сердце бабища-зима?
Свет в тоннеле, камень –
может быть, гранит.
Ты меня запомни гордым и красивым!
На венках еловых ленточки. Смотри,
осыпает небо снегом и курсивом,
а земля – живая
с памятью внутри.





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 36
Опубликовано: 17.06.2018 в 18:32
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1