Неуследимая


НЕУСЛЕДИМАЯ

2018 год

* * *
В кормушке пшеницу клюёт снегирь,
умён, почти человек!
А я заварил мировой чифирь,
в окошко смотрю на снег.

Наверное, свадьба земли живой
и неба. Так выпьем за…
за то, чтобы небо над головой
искали всегда глаза.

* * *
Над ниткой звериного следа
(за что же дана благодать?)
алмазное светится небо.
Глаза голубые следят

оттуда за нашей дорогой –
такие нам стелют снега,
что кажется: только потрогай –
и сгинешь: – Не трогай!.. – Ага!..

Лесное безбрежное море,
позёмки сухой порошок…
Опять колокольное горе
мне в самое сердце вошло!

* * *
Тянется в ельник чудовище дыма,
и в котелке плотва.
Сердце остыло – большая льдина –
бьётся едва-едва,

или по рёбрам внезапно грохнет
камешком из пращи.
Но если Небо совсем оглохнет,
Оно всё равно мой щит.

Компас проверю, километровку:
тот ли ручей? Другой?
Дождик умоет мою ветровку,
ветер споёт отбой.

Гуси летят высоко, крылаты.
Север необозрим.
Выворотень
когтистые лапы
расставил,
хватая синь.

* * *
Чибисы, вязы, щука,
звонкие перекаты –
река называлась Луга,
женщину звали Катя.

Она говорила: «Трудно
горе мыкать на свете».
Наше гребное судно
гнал расторопный ветер.

Где в Лугу река Лемовжа
впадает смело и вольно,
я понял: судьба похожа
на выстрел – на то и больно.

На ландышевой поляне
под соснами над обрывом
ночью казалось: тянет
петь о чём-то счастливом –

то ли, что всё приснилось,
то ли это про детство.
За наши души молилось
бобров большое семейство.

Оно за рекой шумело,
стволы осинам ломало.
Такое вот, в общем, дело,
и небо нас понимало.

* * *
Ночью светло на крутом берегу.
Плачет кукушка: ку-ку да ку-ку,
где вы, мои кукушатки?
Что-то не спится в палатке.
Угли раздую, подкину дровец,
старый шарманщик, усталый гребец,
выну железную кружку.
«Сколько ещё?» – и кукушку
слушаю час, а потом и второй –
видно, мне век до могилы сырой.

* * *
Свободе таёжной завидуют ангелы в небе,
и чудно, и дятел отчаянно бьёт в барабан.
Упавшие сосны – в лесу это лучшая мебель,
сидим у костра – это лучший лесной ресторан.
Подбросишь еловую ветку, и бойкое пламя
метнётся, как рыжая девка блудить за порог.
А сердце… ему не прикажешь! И только ивана-
да-марьи цветы неразлучны. Кончается срок
житья беззаботного – город нас манит беседой
с каким-нибудь умником: Бога ему опиши!
Ну как вам сказать? Это пёстрая птица вот в этой,
нетронутой тлением, ветхозаветной глуши.

* * *
Николаю Неронову

Где под соснами рос фиолетово-жёлтый марьянник,
где внизу протекала река величаво и плавно,
мы палатку поставили, спички достал мой напарник,
задымил костерок, расплескав золотистое пламя.

Я дрова шевелил сыроватой осиновой палкой
и открыл для похлёбки последнюю банку тушёнки.
И представилась жизнь грубоватой, нечесаной, жалкой,
потерявшей чулочки свои, башмачки и гребёнки.

Но когда мой товарищ сказал: – А представь, как другие
этой жизни твоей позавидовать нынче готовы! –
вдруг подумалось: «Господи, Господи, кто мы такие –
золотое зерно отделять от ненужной половы?»

Мы молчали о главном, и только взыскующий шорох
раздавался откуда-то – может быть, с неба? Оттуда?
Задождило, и крышу палатки в текучих узорах
перетряхивал ветер, и жизнь
улыбалась, приблуда.

* * *
Кто-то в Ниццу, кто-то в Турцию на море…
Ах, куда же ты, товарищ мой, куда ты?
Проплывает по реке большое горе,
перекаты расшумелись, перекаты.

Наши лица исхлестал таёжный ветер,
наша лодка налетела на корягу.
Но покуда костерок полночный светел,
пережить и эту можно передрягу –

эти серые упорные осадки,
эти сумерки, чреватые финалом.
Комарьё звенит за стенками палатки,
собирается гроза над перевалом.

* * *
Восемь тысяч герц птичьего блюза,
где бобровые тропы от звезды к воде.
Я ушёл из города – я был нигде.
Минус на плюс получилась Плюсса.

А когда река становилась шире
и дубы сменили сосновый космос,
я подумал: «Это живое в мире
одолеет смерти тупую косность!»

* * *
Нежности веришь, любить спешишь
и ошибаешься… Бесполезно
что-то пытаться исправить – лишь
где-то над нами сияет бездна.
Вот и стоишь, словно кто окно
вдруг приоткрыл – надышаться ветра!
Смерти, я думаю, нет – одно
тление плоти. Душа
бессмертна!

* * *
Ах, мы неразделимы, как земля и корни
(глубоко уходят, извилисты, упорны)!
Жёнушка, Шушарочка,
серебряная льдинка,
парная иголочка, ты – моя хвоинка.

Вытянется к небу дерево любви,
живому, голубому, прозрачнее слюды.
Говорите нежное, бледные уста:
«Не скрипи, колясочка! Не боли, сустав!»

ЧЕМПИОНАТ

Течёт куда-то река Фонтанка.
Июньская ночь. На улицах пьянка.
Итальянцы лапают русских студенток –
много родится чернявеньких деток!
А мы с Шушарой стоим у бара:
два инвалида – яркая пара.
Ничего не хотим – ни пива, ни колы,
рифмуем «любить» и другие глаголы –
например, «надеяться» или «верить»…
Итальянцы в баре сломали двери.
Один выходит, сытый, довольный,
обнимает деву, как мяч футбольный,
говорит: «Come to the hotel! Вера!?»
Ничего не поделаешь: un italiano vero!

Я жене поправляю носки и туфли:
– Мы с тобой, родная, пока не стухли!

* * *
Горе, как масло в моторе –
сердце на то и стучит!
Бед пресловутое море
в руки случайно ключи
от пенсионной хрущобы
вынесло, рассвирепев.
Счастье? Оно! О, ещё бы –
город какой! Закипев,
чайник свистит, и любимой
хочется в полночь густой
нежности над красотой
истины неуследимой.

* * *
Мне танк игрушечный купил
на батарейке с пультом
Володя, дядька мой. А был
в работе очень лютым,

но никого не убивал
и не обидел муху.
Двадцатку суд ему впаял
за якобы мокруху.

И от звонка и до звонка,
живя среди народа,
сидел он двадцать лет, пока
не вышел на свободу.

Он говорил: «Везде живут,
на зоне тоже люди.
А что свобода, парень? Шут
его поймёт!» По сути,

он был, я думаю, буддист.
Хотя болело сердце,
носил он музыку в груди,
и как-то на концерте

случайно умер через год.
Прости, Володя, вот я
какой-то скверный анекдот
пересказал. Забота

теперь иная у тебя,
а мне дают на сдачу
с десятки мелочью. Скорбя,
смотрю на всё и плачу.

* * *
Как нагретый на солнце, чернеющий густо гудрон,
эта вязкая жизнь прилипает к рифлёным подошвам.
На прокуренной кухне кричит голубой быдлотрон,
и семья заедает тоску творожком нехорошим.

И не надо уже говорить – расползаются так
по кроватям своим, чтобы душные сны обещали
Средиземное море, а если кошмары – барак,
как оно и случится с такими живыми вещами.

Утром едут на службу – кряхтит пожилой «москвичок»
по колдобинам мимо какой-нибудь стройки державной…
Что же ты-то пример не берёшь, патриот, дурачок?
Что ты лирикой этой ненужной, копеечной, ржавой
потрясаешь старух? Не спустить ли
поэму в толчок?



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 11
Опубликовано: 17.06.2018 в 18:32
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1