Роман ЛЕЙБОВ: «P.S.»


https://romanleibov.wordpress.com/2017/06/08/2845/

Ненависти верлибр

Кого мы не возьмем в коммунизм?

Того, кто стоит на траволаторах.
Того, кто говорит о «дегуманизации», когда его называют козлом.
Того, кто всегда расплачивается в супермаркетах мелочью.
Того, кто носит потную жилетку камуфляжной расцветки.
Того, кто разговаривает о политике у стола с закусками на фуршетах.
Того, кто употребляет выражение «от слова «совсем».
Того, кто испытывает сексуальное возбуждение от политических карт.
Того, кто запрещает любые слова.
Того, кто цинично варит капусту в общественных местах.
Того, кто лечит котов гомеопатическими препаратами.
Того, кто закладывает страницы книг фантиками от шоколадок фабрики «Красный Октябрь».
Того, кто в компании сперва пердит, а потом смеется.
Того, кто подпевает на улице мобильным телефонам.
Того, кто придумал одеколон «Спецназ».
Того, кто знает наизусть всего Бродского.
Того, кто носит розовое с оранжевым.
Того, кто пишет «вообщем» и «в крации».

Того, кто не возьмет нас в коммунизм.

Ну и коммунистов тоже, конечно.


Лытбыдр

иду красивый молодой
пятидеститрехлетний
и пахну кельнскою водой
как день последний летний

лучом вечерним солнце грей
плешивую макушку
природы пышный даунгрейд
пленителен как пушкин

сияй сияй прощальный свет
сочувствием привета
хоть в этих строчках смысла нет
но нет его и в этой


Тютчев и Фет

ветреная геба
в ноябре скупа
тихо сеет с неба
манная крупа

по микрорайону
мухой в молоке
черная ворона
ползает в тоске

воздух точно вата
плоть его бела
и великовата
плотность для крыла


Глядя на лес вьюжным вечером

Кто это там остановился на опушке
нашего леса, за озером?* – думает Пушкин.

Няня, – кричит, – погляди-ка, не курьер ли с разрешеньем на выезд?
Не Анна ли Петровна из Риги надумала к нам назад?
Стоят в сумерках. Смотрят вдвоем, а вьюга известью лепит, слепит глаза,
того и гляди – выест.

Вернулись в дом.
Снег за окном
сгущается, исчезают очертания всадника и его лошадки.
Кто же это был, – гадают Пушкин и няня, – тот или та?
Включается темнота.

Лишь узоры мороза на стеклах, белых пальцев его отпечатки.
__________
* А ответ прост:
Роберт Ли Фрост


Ленинградская песенка

где атланты держат небо на расправленных плечах
там солдатиков не треба не расплавленных в печах

переплавка перековка оловянная судьба
строевая подготовка для усталого раба

полой флейты сиплый посвист фонари как строй солдат
на ветру остыла повесть вечер хмур и лениздат

вечер щурится зараза как бурят или якут
и из бронзового глаза капли серые текут


Моя борьба

Сперва в знак протеста
выйду из подъезда,
в знак протеста пойду там,
в пространстве холодном, ветром продутом,
потом в знак протеста против исключения
сяду в автобус, исполнен высокого значения,
выйду из автобуса в знак протеста исключения против,
дойду до кафедры, подскакивая на каждом повороте:
в знак протеста против возможного
исключения Ценципера из ПЕН-центра
приму экзамен у какого-нибудь неосторожного
студента.


Цайтгайст по прозванию Циннобер

Вроде и фашизм,
да какой-то куцый.

Ярость благородная вскипает,
как волна в бассейне,
хлорка щиплет глаза.

– Питон, питон, я – гюрза.
Переведи мне на сотовый
сто рублей
на покупку кораблей.
У меня денег на такси нема,
поплыву по морю синему
из сивого Севастополя
в сирую Сирию,
мыча, как брюнет на сырой простыне
в немом синема.

Попыхивает молча трубкой в рубке капитан.
Лошади беззвучно ржут в трюме,
как говорится, в такой тесноте.

Попахивает папахами.

И фашизм, вроде,
да куцый какой-то.


Баллады

1.

Сорокалетняя преподавательница математики
из областного университета
обнаружила в порночате
своего студента Максима.

Не то чтобы она все время ходила по порночатам.
Ну, знаете, как это бывает?
Нажала куда-то не туда.

Максим, оказалось, звезда порночата.
У него там куча поклонниц и поклонников.
У него там высшие баллы.
Не то что на зачете по статистике.

Максим послушно делает то и это,
изгибается, улыбается, одевается, раздевается,
трогает себя, где скажут,
облизывает губы, подмигивает,
ловко цокает по клавишам, просит за движения условных денег,
говорит: не хватает на новый айфон,
говорит: в универе задолбали,
говорит: летом хочу поехать в Грецию.

Как-то втянулась, заходит каждый вечер,
знает уже, когда он появляется,
зарегистрировалась, внесла деньги,
иногда подкидывает Максиму немного,
но ни о чем не просит.

У него зеленые глаза,
пушистые ресницы,
а на плечах – веснушки.

За окнами метель гудит без толку.
В аудитории гудят лампы дневного света,
гудят батареи парового отопления,
в аудитории жарко.
Хочется снять одежду.
Слишком усердно топят.

Завкафедрой говорит: воруют.

2.

Когда ему стукнуло двадцать два,
в 1983,
он не вернулся осенью после каникул в институт,
домой тоже не вернулся,
искали с милицией, сбились с ног,
одна Наташа чуть не отравилась,
просто сел в поезд человек в Магнитогорске
и не вышел из поезда в Москве.

Появился через десять лет,
в 1993,
приватизировал какую-то скважину,
хвастался похождениями в артели,
сверкал добытыми золотыми зубами,
рассказывал, как жил в Монголии,
ездил по Москве на «Мерсе»
с рыжим глухонемым шофером,
вкладывал средства в современное искусство,
купил квартиру у Покровских ворот,
выдвигался в депутаты от партии беспартийных,
снова сошелся с одной Наташей,
а когда ему стукнуло тридцать три,
опять исчез.

Появился через десять лет,
в 2004
был случайно встречен скульптором Аксельродом
в пригородной электричке,
ходил по вагонам,
продавал брошюры о здоровом образе жизни,
об арийской диете,
о ведической перистальтике,
сам был похож на овощ: сто одежек,
камуфляжный жилет, как у Вассермана,
под ним майка с портретом Блаватской,
под ней клетчатая рубаха,
Аксельрод заговорил с ним, проводил до дому:
частный сектор в дальнем Подмосковье,
пять собак, более пятнадцати кошек,
куры кивают друг другу, клюют во дворе ерунду,
каждый день с пяти утра под окнами собираются
молчаливые женщины, приезжают со всей России,
на каждую у него отведено по полчаса,
заходят мрачные, выходят со светлыми улыбками,
Наташа следит за порядком в очереди.
Аксельрод вернулся через год:
дом заколочен, соседи молчат, как грибы.

Пятьдесят пять.
В этом году ему стукнуло пятьдесят пять.

3.

Кто читает стихи Бродского,
кто приглашает в нанайский ресторан
на соленого зайца в нефтяном соусе,
кто мускулами поигрывает
и улыбается по-детски,
кто просто с ходу хватает за выпуклые части тела,
а этот приманивал женщин
на прогноз погоды.
Заходит в метро,
выбирает красотку
в красном обтягивающем или в голубом свободном,
становится сзади на эскалаторе,
постукивает пальцами по гулкому поручню
и говорит гипнотическим голосом,
как бы ни к кому не обращаясь:

«Завтра облачно, местами дожди,
температура + 17 градусов Цельсия,
ветер 3 метра в секунду,
влажность воздуха 85%,
атмосферное давление 760 миллиметров ртутного столба».
Всегда оборачиваются.
Некоторые сразу.
Некоторые потом, но оборачиваются всегда.
По крайней мере после четвертого повторения.

Правда, познакомиться и завязать отношения
покуда так и не удалось.

Не судьба.

4.

Павел Андреевич Пастухов
или просто Паша
после демобилизации
проживал в Иванове в начале шестидесятых годов
прошлого века,
вставал на заре под звуки гимна,
шел по коммунальному коридору тишком,
чистил зубы мятным порошком,
брился опасной бритвой,
душистым «Шипром»
орошал румяные щеки,
завтракал яичком вкрутую,
запивал это дело грузинским дегтярным чаем,
выходил из подъезда, закуривал «Беломор»,
автобусом ехал на ткацкую фабрику,
где работал наладчиком.

Каждый день окруженный жужжаньем, гуденьем, пряденьем,
каждый день среди тысячи пчел в рабочих платках и халатах,
в стеклянном улье,
в камвольном космосе,
одинокий мечтательный пастырь железного стада станков.

Как известно, Иваново – город невест,
незамужние ткачихи платочки свои теребят,
по статистике один
сперматозоид
на десять тысяч яйцеклеток,
да и тот командировочный.

Люська подкатывала.
Тамарка подкатывала.
Люська похохатывала.
Тамарка и вовсе руками похватывала.
Только Павел Андреевич
или просто Паша
не поддавался на провокации.
С танцев сбегал,
одиноко курил у акации.

Он имел одно виденье, непостижное уму:
Валентина Терешкова вечно грезилась ему,
то в скафандре с буквами «СССР»,
то на трибуне Мавзолея,
то в окруженье пионеров
в Крыму.
И покуда я рождался,
отращивал первые зубы,
вставал на ноги, то есть –
весь конец 1963 и первую половину 1964 года
Павел Андреевич Пастухов
или просто Паша
вырезал ее портреты из газет.
Оклеил ими всю комнату,
потом коммунальную кухню,
коридор и туалет,
потом послал письмо в Москву, написанное в стихах.

Стихи на случай сохранились, я их имею, вот они:
«Валя, Валя, Валентина,
я страдаю от любви,
ты, прекрасная картина,
от меня ее прими,
ты мое составишь счастье,
как всемирный океан,
не помеха нашей страсти
Николаев Адриян».

И так далее, восемь страниц
мелким почерком
с картинками: ракета,
пылающее сердце,
пятиконечная звезда.

То ли Терешкова прочитала письмо,
то ли соседи стукнули,
но в октябре 1964 года
приехала за Павлом Андреевичем
или просто Пашей
психическая «Скорая помощь».

Четыре грубых санитара,
как Гамлета, его скрутили
и на носилках унесли
туда, где хлорка да карболка,
казенное белье сырое,
на окнах толстые решетки
и два соседа по палате –
аминазин и сульфозин.

Много лет пролетело и зим.
Прошло десять лет.
Прошло двадцать лет.
Прошло тридцать лет.
Прошло сорок лет.
Полвека прошло, привет.

Валентина Терешкова
развелась с Адрияном Николаевым,
снова вышла замуж,
побывала делегатом четырех съездов КПСС,
позаседала в президиумах,
повозглавляла разные общества дружбы,
поговорила с трибун головой,
поносила олимпийские факела,
ныне она член фракции «Единой России»,
вместе с Еленой Мизулиной и Ириной Яровой
защищает христианские ценности.
Такие дела.

А Павла Андреевича Пастухова
или просто Паши
давно уже нет.
Просто нет, без подробностей.
Ни рая нет ему, ни ада.

Такая вот, извините за выражение, баллада.

5.

Бабушка моя,
Ирина Сергеевна,
была человеком блестящих
девяностых.
Нюхала кислоту,
танцевала под песни Высоцкого,
бывала на лекциях знаменитых философов:
Соловьева, Бердяева, Подороги,
я не удивлюсь,
если выяснится, что у бабушки
был даже нелицензированный секс.

Однажды, рассказывала бабушка,
на выходе из кафе «Хот-доги»
она столкнулась с личным советником
Ленина –
нет,
как его звали,
который был, когда президенты еще умирали,
Сталина, да, точно –
с личным советником Сталина
Гелием Петровским.
Он на нее внимательно
посмотрел
поверх очков, –
рассказывала бабушка, –
и пошел куда-то.

После смерти бабушки
я разбирала ее жесткие диски,
надеясь найти там какие-нибудь запрещенные
кассеты Пелевина,
детские фотографии Набокова,
русско-английский словарь или
«Поваренную книгу либерала».

Но диски были зашифрованы
256-битным ключом,
и я их спрятала
за иконами в киоте.


Времена года

еще нас любят

Еще не отцвела сирень, и май
стоит в своей горчайшей половине.
Не уходи, помедли, подожди…
Еще тугие черные дожди
деревья отучают от гордыни,
и на слуху минувшая зима.

еще нас любят

Еще нам август «Радуйся» поет
и на трубе играет, и срывает
зеленый теплый лист, на лацкан ладит
и добряком глядит, и ветром гладит
по волосам, но что-то там скрывает
в руке – и приглядеться не дает.

еще нас любят

Еще ноябрь, покинувши кровать,
брюзжит с утра впотьмах на стаи галок,
орущих на обветренных кустах,
дрожащих не за совесть а за страх,
пронизывающий и тех, кто жалок,
и тех, кто горд, и тех, кому плевать.

еще нас любят

Но вот декабрь: борода из ваты,
и вся любовь, как ласточка в норе,
уснула, спи, дюймовочка, голубка,
как шапка в коридоре полушубка,
как мандаринка в жаркой кожуре,
как в рыбах оловянные солдаты.


Историческая элегия

В Киеве сломали
кинотеатр имени Довженко.

Мама вспоминает:
она видела, как Довженко
однажды на киевском пляже
был потревожен случайно
попавшим в него мячом
пляжных волейболистов.

Довженко тогда молча
взял ножик
и взрезал мяч, как арбуз.

Жест, достойный мастера
эпохи трансмутации авангардизма
в соцреализм, перехода от
рваного крика немого кино
к длинному молчанию звукового.

Желчный старый противный
четырежды изолгавшийся
гений на мелком мягком
днепровском песке среди пения
«Спидол» и шипенья ситро.

Крупный план: мяч на песке.
Крупный план: рука с ножом.
Крупный план: ломти арбуза.
Средний план: волейболисты замерли,
ждут подачи мэтра.
Общий план: пляж с птичьего полета.
Затемнение. Голос за кадром:

«В кинотеатре имени Довженко
я пережил когда-то что-то вроде
инициации. Там проходило
собрание дружины пионерской
отчетное и выборное тоже.
И на отчетно-выборном собранье
я – было мне, наверное, двенадцать –
решился на отчаянный поступок.
Я воздержался.
Дело было так:
в совет дружины (или как там это
вот называлось?) избирался мальчик,
который мне был крайне неприятен.
Он был такой смазливый и при этом
нахальный, смесь подлизы с хулиганом,
типичный, в общем, будущий вожак
вечнопохмельной комсомольской стаи.
И вот, когда голосовали «за»,
я смело, повторяю, воздержался.
Моя рука торчала одиноко
в кинотеатре имени Довженко,
как та сосна на Севере на диком.
Ужасный был скандал! Меня призвали
в учительскую и склоняли хором
во всех возможных русских падежах.

Я вышел, пошатываясь,
маленький, но гордый,
и в коридоре меня догнала
учительница французского языка.
Я не помню, как ее звали.
Помню, что она была старая,
хромая, седая и курила.

Рассказывали, что в прошлом
у нее был как раз дикий Север,
а может быть – дальний Восток.
Вы понимаете, о чем я.

Учительница французского языка
отвела меня в свою подсобку,
закурила папиросу «Казбек»,
а может быть – «Беломор»,
посмотрела печально,
покачала головой и сказала
примерно такие слова:

«Мальчик, ты понял,
где ты живешь и как
тут надо голосовать?»

И вот теперь кинотеатр сломали,
и там построят новую коробку,
не хуже и не лучше, просто выше;
мяч не вернулся, шарик улетел,
учительница умерла, пожалуй.

А я так и не понял ничего».
  



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 11.06.2018 в 15:23
© Copyright: Владимир Гладких
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1