Школа


Школа
                                                                                                           Школа                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                       Город Балхаш, знойный летом, зимой пронзительно холодный, особенно для тех, кого "временно изолировали от общества", пропечатав в приговорах чёрным по белому, что они лишены свободы на какой-то определённый срок. А о лишении здоровья в приговоре ничего не сказано. И балхашский зимний ветер с пульпой как будто действует заодно с судьями: забирается под телогрейку и достаёт до голого тела, на которое разрешается одевать только тонкую хлопчато-бумажную куртку под довольно известную "телогрейку". Чего-либо согревающего тело одевать нельзя - за ношение тёплой нательной одежды полагается ШИЗО - штрафной изолятор, где также работает кто-то из заключённых. Часто это бывает человек, совершенно не питающий тёплых чувств к другим заключённым и потому старающийся не очень жарко топить печи в помещении с камерами.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                     Ветер, который почти всегда дует со стороны Балхашского горно-металлургического комбината, несёт мельчайшую пыль светло-серого цвета, называемую пульпой. Она забивается во все складки одежды, скрипит на зубах, заставляет при ходьбе прикрывать глаза, ориентируясь по ногам впереди идущих в строю. И к концу перехода от жилой зоны в производственную, или обратно, длинная колонна из из тёмно-серых, почти чёрных человеческих фигур кажется обсыпанной мелким грязно-серым снегом. И кажется что ветер несёт эту пыль только на ИТК-36 усиленного режима, стоящую обособленно от города, но всё-таки гораздо ближе к комбинату, чем к городу. А в вечерней школе рабочей молодёжи, находящейся в этой ИТК, куда меня устроил Михаил Викторович Шишмагаев, знавший наверное все зоны СССР и их начальников, тихо и тепло. По какому делу Михаил Викторович уже досиживал свой очень длительный срок, я никогда у него не интересовался, а он не рассказывал. Не заведено это было. Даже где он ночевал, я не могу сейчас вспомнить... Иначе можно было бы посмотреть табличку , прикреплённую к его кровати, где обычно была информация о заключённом: инициалы, статья или статьи, срок. В школе он работал завхозом и одновременно преподавал некоторые точные предметы. Хороший психолог и человек, он понял, что мне с моим характером очень неуютно заниматься на производстве коллективным трудом и этим участвовать в так называемом соцсоревновании, придуманном садистами для угнетения одним человеком другого. С кем он разговаривал по поводу моего перевода с производства в хозобслугу, мне неведомо, но наверное пообещал и начальнику отряда, в который входила хозобслуга и работники школы, Сторожко Вадиму Вадимычу, что я, работая в школе, буду полезен для его отряда, помогая в оформлении стенгазет, плакатов. Но больше я всё-таки находился при школе, где зимой топил углём две печки и мыл полы в двух классах. Это была часть школы, занимавшая с торца два помещения жилого барака, именуемые классами, с небольшим отделённым стеной от одного из классов закутком, где находились физприборы и стоял КПШ-1, предназначенный для демонстрации учебных фильмов. Основное здание школы стояло рядом. Хватало работ и по ремонту, какой мы делали в лето 1970 года. На производстве, с которого я был переведён в школу,  успел я поработать на сборке мебели, в погрузо-разгрузочной бригаде, где эту мебель грузил в вагоны, в цехе мягкой мебели. На какие-либо занятия личными делами времени оставалось очень мало, а места для занятия живописью и того было меньше - пространство до кровати соседа, обозначенное стоящей между кроватями тумбочкой. С переходом в школу я обрёл ненормированный рабочий день и мог рисовать днём, когда ученики сидели в классах, а я был свободен, конечно относительно. Уже до этого назначения я немного обзавёлся красками, кистями, а вместо холста использовал льняные полотенца, натянутые и загрунтованные на самодельных подрамниках, на которых писал этюды и отсылал их по почте через спецчасть по адресу: Москва, Армянский переулок, 13, НАРОДНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ КУЛЬТУРЫ им. Н.К.Крупской. Было вот такое название - из песни слов не выкинешь. Но это был единственный вариант в моём случае для общения с преподавателями, которые могли помочь мне советами в освоении рисунка, живописи. Ещё я был обладателем 10-ти томов "Школы изобразительного искусства", которые купил у другого заключённого. Были разговоры, что он был членом известной банды в Казахстане и явился с повинной после того, как все его подельники уже отбывали данные им судом сроки. Конечно я спросил о поводе приобретения им этих книг. На что он ответил, что ему было интересно почитать об изобразительном искусстве и потому он купил эти тома через "Ленкнигу" И вот сижу, листаю эти книги, читая некоторые публикации. Вдруг открывается дверь в класс и забегает парень, о котором я знал, что он, но точно утверждать не могу, из Темир-Тау, и тоже рисует. Потому его и прибрал в "помощники" Чикинов Игорь, осужденный за ограбление сберкассы в городе Сарани, а в зоне устроившийся художником и даже как-бы главным, так как других официально не было. По приходу на зону я тоже некоторое время помогал ему красить плакаты, чтобы не торчать в бараке, да и интерес какой-то вызывал этот человек, но его преступлением я не восторгался, и вскоре отношения между нами испортились из-за моего наивного вопроса о том, стал бы он при ограблении стрелять в женщин в сберкассе... Парень прибежал от Чикинова и сообщил мне, что в данный момент Чикинов попросил начальника конвоя или дежурного помощника начальника колонии (ДПНК), кого именно, уже по прошествии стольких лет я забыл, провести у меня обыск, чтобы изъять краски. Как и сегодня в этой стране, так и тогда, конфисковать краски у меня никто не имел права... Но это в теории. До этого никто не посягал на мои художественные принадлежности. А в тот момент Чикинову понадобились какие-то краски, и он решил таким способом, как я понял со слов прибежавшего его помощника, их приобрести. Я стал соображать, куда спрятать всё то, что я приобрёл различными путями: через директора школы, учителей. Было лето, и нужды топить печи не было. Какие-то этюды я затолкал в печь - на всякий случай, хоть и не о них шла речь. Но что у вертухаев на уме, не узнаешь. Взгляд мой остановился на окнах класса. Низ окон между рамами был проложен ватой. Подумал, что никому не придёт в голову трогать годами слежавшуюся вату. И я под неё по всем окнам быстро разложил все тюбики с краской и стал ждать вертухаев. Сегодня, спустя 48 лет, я уже не помню прихода вертухаев, так как они попросту  не пришли. Всё осталось у меня, и я дальше продолжал писать этюды не только в помещении школы, но и выходил на территорию зоны с самодельным мольбертом-раскладушкой, чем мог провоцировать начальство, но меня никто не трогал. И даже в день освобождения в марте 1971 года начальник отряда Сторожко Вадим Вадимович, который когда-то порвал мой этюд для прекращения назревающего конфликта с начальником конвоя, вынес мои этюды и сотни набросков, чтобы у меня не конфисковали их при выходе через вахту. Жаль, что после освобождения я больше не встретился с парнем, который очень хотел мне помочь, судя по его информации, и даже не узнал его адрес и не помню его имени, так как общались мы очень редко ещё потому, что находились в разных отрядах. И ещё: после этого события он мог попасть на какой-нибудь этап в другое место, или освободиться по истечению срока, и мы могли просто больше не встретиться. А после моего освобождения жизнь на воле так закрутилась, что многое хоть и не забылось, но отошло далеко на задний план. Мог я его найти? Может быть мог, если бы знал общих знакомых. И однажды я зашёл в Темир-Тау к одному знакомому, с кем был в одно время в одном отряде и мы совместно создавали наглядную агитацию. Вадима дома не оказалось, а его мать сообщила мне, что он выронил паспорт в ювелирном магазине, когда совместно с другими участвовал в его ограблении. По паспорту и нашли его...  Мне нравились его наброски, рисунки, пригодился и опыт совместной, можно сказать творческой работы. Жаль, хороший рисовальщик...



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ История
Ключевые слова: школа, рисунок, живопись,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 49
Опубликовано: 08.06.2018 в 20:32
© Copyright: Михаил Нейфельд
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1