Штурман крейсера "Варяг"


Штурман крейсера "Варяг"
В семье обрусевших немцев, проживавшей в Тифлисе, родились два мальчика: в 1876 г. – Евгений, а в 1879 г. – Михаил. Их дед – адмирал Евгений Андреевич Беренс – сражался на бастионах Севастополя в Крымскую войну, был старшим флагманом Балтийского флота.
Отец Евгения и Михаила, прокурор в Тифлисе, довольно рано скончался – мальчикам в ту пору исполнилось 12 и 8 лет. После его смерти семья оказалась в затруднительном материальном положении, что и объясняет решение матери в неполные 13 лет отдать Евгения в Морской кадетский корпус. А через три года в стенах этого привилегированного военно-морского учебного заведения появился и Михаил. Корпус, пользовавшийся превосходной репутацией, давал не только прекрасное образование, но и приучал к суровой морской службе. Достаточно сказать, что в первое длительное плавание на корвете «Боярин» Евгений Беренс отправился в 15 лет. В 1895 году, по выпуске из корпуса он служил производителем гидрографических работ в отдельной съемке Белого моря. Плавал в Балтийском море на учебном судне «Верный» и броненосце береговой обороны «Не тронь меня!». Штурманом миноносца «Властный» офицер в 1902 г. совершил переход в Тихоокеанскую эскадру. В последующем он служил старшим штурманом на крейсере 2 ранга «Забияка» в Порт-Артуре. А в августе 1903 года Евгений Андреевич был назначен старшим штурманским офицером крейсера 1 ранга «Варяг». Интересный факт: на этом посту он сменил своего брата Михаила, переведенного на эскадренный броненосец «Севастополь».
26 января (8 февраля по н. с.) 1904 года командиру крейсера «Варяг», стоявшего на рейде порта Чемульпо, адмиралу В. Рудневу был вручен ультиматум адмирала Уриу, следующего содержания:
«Сэр, ввиду существующих в настоящее время враждебных действий между правительствами Японии и России, я почтительно прошу Вас покинуть порт Чемульпо с силами, состоящими под Вашей командой, до полудня 27 января 1904 года. В противном случае я буду обязан открыть против Вас огонь в порту.
Имею честь быть, сэр, Вашим покорным слугой,
С. Уриу
Контр-адмирал, командующий эскадрой
императорского японского военного флота».
Капитан «Варяга» Руднев собрал офицеров и сообщил о предстоящем бое, старший штурман лейтенант Евгений Беренс, улучив минуту, написал торопливое письмо матери...: «Дорогая моя, милая, родная и любимая мама, пишу тебе при тяжелых условиях, может быть перед смертью...»
В 11:20 «Варяг» и «Кореец» снялись с якорей. Через пять минут на них сыграли боевую тревогу. Английские и французские корабли встретили проходящую русскую эскадру звуками оркестра. Нашим морякам предстояло с боем пройти узкий 20-мильный фарватер и вырваться в открытое море. В половину двенадцатого с японских крейсеров поступило предложение сдаться на милость победителя, русские проигнорировали сигнал. В 11:45 японцы открыли огонь…
Руднев вывел «Варяг» и принял бой со значительно превосходящими силами японцев.
Из рапорта командира крейсера 1-го ранга «Варяг» управляющему морским Министерством 5 марта 1905 года:
«27 января, утром в 7 час. 30 минут командиры иностранных судов: английского — «Talbot», французского — «Pascal», итальянского — «Elba» и американского — «Vicksburg» получили извещение с указанием времени сдачи уведомления от японского адмирала о начале враждебных действий между Россией и Японией и что адмирал предложил русским судам уйти с рейда до 12 час. дня, в противном случае они будут атакованы эскадрой на рейде после 4 час. того же дня, причем предложено иностранным судам уйти с рейда на это время, для их безопасности.
Эти сведения были мне доставлены командиром «Pascal» и вслед за ним подтверждены командиром «Elba», с которым я поехал на «Talbot» для разъяснения. Во время заседания на «Talbot» мною было получено письмо (в 9 час. 30 мин. утра) через русского консула от японского адмирала, извещающего о начале враждебных действий между правительствами России и Японии. Контр-адмирал Уриу предлагал мне уйти с вверенными мне судами с рейда до 12 час. дня и в случае отказа обещал атаковать на рейде.
В заседании командиров были разобраны различные комбинации, затем, в секретном от меня совещании, решили: если я останусь на рейде — они уйдут, оставив меня с «Корейцем» и пароходом «Сунгари». Вместе с сим решили послать адмиралу протест против производства нападений на рейде. На запрос командиров о моем мнении я ответил, что сделаю попытку прорваться и приму бой с эскадрой, как бы она велика ни была, но сдаваться никогда не буду, также и сражаться на нейтральном рейде.
Вернувшись на крейсер, я собрал офицеров, объявил им о начале военных действий и каждому дал соответствующую инструкцию. Офицеры единодушно приняли решение: в случае неудачи прорыва — взорваться и ни в каком случае не отдавать крейсер в руки неприятеля. Впоследствии приготовили в минном погребе запальный патрон со шнуром Бикфорда. Производство взрыва я поручил ревизору мичману Черниловскому-Сокол. Решение идти на прорыв и принять бой вне рейда считал удобнее на следующих основаниях:
1) узкий рейд не давал возможности маневрировать;
2) исполняя требование адмирала, имелась слабая надежда на то, что японцы выпустят из шхер и дадут сражение в море; последнее было предпочтительнее, так как в шхерах приходится идти определенными курсами и, следовательно, нельзя использовать все средства защиты и нападения;
3) уничтожение крейсера на рейде, без попытки прорваться и принятия боя, совершенно не могло иметь места; предполагая возможную гибель крейсера так или иначе, конечно, надо было нанести неприятелю возможно больший вред, не щадя своей жизни.
По окончании обеда команды ее вызвали наверх; в кратких словах, объявив о начале войны, разъяснил обязанности каждого, особенно комендоров.
Обратился приблизительно в таких словах: «Сегодня получил письмо японского адмирала о начале военных действий и предложение оставить рейд до полдня. Безусловно, мы идем на прорыв и вступим в бой с эскадрой, как бы она сильна ни была. Никаких вопросов о сдаче не может быть; мы не сдадим ни крейсера, ни самих себя, сражаясь до последней возможности и капли крови. Исполняйте ваши обязанности точно, спокойно, не торопясь, особенно комендоры, помня, что каждый снаряд должен нанести вред неприятелю. В случае пожара тушите его без огласки, давая мне знать. Помолимся Богу перед походом и с твердой уверенностью на милосердие Божие пойдем смело в бой за Веру, Царя и Отечество. Ура».
Музыка сыграла гимн.
Слова мои были встречены взрывом горячего энтузиазма.
В 11 ч. 20 м. крейсер снялся с якоря, имея в кильватере лодку «Кореец», и с музыкой двинулся вперед. На иностранных судах построились во фронт команды, караулы и офицеры, итальянцы играли русский гимн, и при нашем проходе все кричали «ура».
Японская эскадра, в числе 6 крейсеров: «Asama», «Naniva», «Takashiho», «Chiyoda», «Akashi», «Niitaka» и 8 миноносцев, под общей командой контрадмирала Уриу, расположилась в строе пеленга от о-ва Риши к северному проходу, прикрывая оба выхода к морю. Миноносцы держались около своих судов.
Сведения о числе и названии судов были получены после боя с английского крейсера. Адмирал сигналом предложил сдаться, но ответа не получил, что японцы приняли за пренебрежение к ним.
В 11 ч. 45 м. с крейсера «Asama» грянул первый выстрел из 8 д. орудия, вслед за которым вся эскадра открыла огонь.
Произведя пристрелку при выходе с рейда, открыл огонь по «Asama» с расстояния 45 кабельтовых.
Один из первых снарядов японцев попал в крейсер, разрушил верхний мостик, произведя пожар в штурманской рубке, и перебил фок-ванты; при этом был убит младший штурман, определявший расстояние дальномером — мичман граф Нирод, и все дальномерщики станции № 1 убиты или ранены (по окончании боя нашли руку графа Алексея Нирода с дальномером; ребро и внутренности упали на орудие II). После этого выстрела снаряды начали попадать в крейсер чаще, причем недолетавшие снаряды разрывались при ударе о воду, осыпали осколками и разрушали надстройки и шлюпки.
В данном случае выказалось преимущество железных шлюпок — они пробивались, но не давали осколков и не загорались.
Последующими выстрелами было подбито 6 д. орудие III; вся прислуга орудия и подачи убита или ранена и одновременно тяжело ранен плутонговый командир — мичман Губонин, продолжавший командование плутонгами и отказавшийся идти на перевязку, пока, обессилев, не упал.
Непрерывно следовавшими снарядами был произведен пожар на шканцах, который потушили стараниями ревизора мичмана Черниловского-Сокол; на нем одежда была разодрана осколками. Пожар был серьезен, так как горели патроны с бездымным порохом, палуба и вельбот № 1 (деревянный). Возгорание произошло от снаряда, разорвавшегося на палубе, причем подбиты: 6 д. орудия — VIII, IX; 75 мм — № 21; 47 мм — №№ 27, 28. Другими снарядами почти снесен боевой грот-марс, уничтожена дальномерная станция № 2, подбиты орудия №№ 31, 32, а также произведен пожар в рундуках броневой палубы, вскоре потушенный. При проходе траверза о-ва Иодольми один снаряд перебил трубу, в которой проходят все рулевые приводы, и одновременно с этим осколками другого снаряда (разорвавшегося у фок-мачты), влетевшими в проход у боевой рубки, был контужен в голову командир крейсера, убиты наповал трое из прислуги пушки Барановского, квартирмейстер для передачи приказаний и стоявшие около командира по обеим сторонам штаб-горнист и барабанщик; ранен в спину тут же стоявший рулевой старшина Снигирев (не заявивший о ране до конца боя, оставаясь при исполнении своей обязанности; рана оказалась впоследствии средней тяжести). Одновременно ранен в руку ординарец командира квартирмейстер Чибисов (отказался идти на перевязку, говоря, что, пока жив, не покинет ни на минуту своего командира).
Управление крейсером было немедленно переведено на ручной штурвал в румпельное отделение, так как паровая труба к рулевой машинке также была перебита. При громе выстрелов приказания в румпельное отделение были плохо слышны, приходилось управляться машинами, и крейсер плохо слушался, будучи, кроме того, на сильном течении.
В 12 час. 15 м., желая выйти на время из сферы огня для исправления по возможности рулевого привода и тушения возникавших в разных местах пожаров, — стали разворачиваться машинами и, так как крейсер плохо слушался руля и ввиду близости острова Иодольми, дали задний ход (крейсер поставило в невыгодное положение относительно острова в то время, когда был перебит рулевой привод при положенном лево руля).
Расстояние до неприятеля уменьшилось, огонь его усилился и попадание увеличилось; приблизительно в это время снаряд большого калибра пробил левый борт под водою, в огромное отверстие хлынула вода и третья кочегарка стала быстро наполняться водой, уровень которой подходил к топкам. Кочегарные квартирмейстеры — Жигарев и Журавлев задраили угольные ямы, которые наполнились водой.
Подвели пластырь, вода все время выкачивалась, уровень стал понижаться, но тем не менее крейсер продолжал крениться на левый борт.
Снарядом, прошедшим через офицерские каюты, которые были разрушены, пробита палуба и зажжена мука в провизионном отделении над броневой палубой.
Вслед за этим пробиты коечные сетки на шкафуте над лазаретом, причем осколки попали в лазарет, а койки в сетках загорелись; пожар был быстро потушен. Серьезные повреждения заставили выйти из сферы огня на более продолжительное время, почему и пошли на рейд, продолжая отстреливаться левым бортом и кормовыми орудиями.
В течение сражения одним из выстрелов 6" орудия XII был разрушен кормовой мостик крейсера «Asama» и произведен на нем пожар, причем «Asama» временно прекратил огонь. Кормовая башня его, по-видимому, повреждена и до конца боя более не действовала.
Один из неприятельских миноносцев утонул на глазах у всех. Впоследствии выяснилось, что крейсер «Takashiho» получил столь серьезные повреждения, что затонул по дороге в Сасебо, имея 200 раненых, взятых после боя с эскадры для доставки в госпиталь. Крейсера «Asama» и «Naniva» ушли в док для исправлений.
Также японцы свезли в бухту А-сан 30 убитых во время боя. (Сведения эти получены от наблюдавших иностранных офицеров, наших миссий в Японии и Сеуле, из японских и английских источников.)
При подходе крейсера к якорному месту и когда огонь японцев мог быть опасен для иностранных судов, они его прекратили и преследовавшие нас крейсера вернулись к эскадре за остров Иодольми.
Расстояние настолько увеличилось, что продолжать огонь нам было бесполезно, почему прекратили его в 12 час. 45 мин.
В начале 2-го часа, став на якорь на прежнем месте, приступили к осмотру и исправлению повреждений, подвели второй пластырь и развели оставшуюся команду по орудиям, в ожидании возможного нападения неприятельской эскадры в 4 часа на рейде.
По осмотре крейсера, кроме перечисленных выше повреждений, оказались еще следующие:
1) все 47 мм орудия негодны к стрельбе;
2) еще пять орудий 6 дюймовых получили различные серьезные повреждения;
3) семь 75 мм орудий повреждены в накатниках и компрессорах;
4) разрушено верхнее колено третьей дымовой трубы;
5) обращены в решето все вентиляторы и шлюпки;
6) верхняя палуба пробита во многих местах и сожжена;
7) разрушено командирское помещение;
8) поврежден фор-марс;
9) найдено еще четыре подводных пробоины, а также много других повреждений.
Машины сохранились, благодаря броневым крышкам, также и шахты подачи, хотя прислуга, стоявшая около них, вся пострадала. В течение часового боя выпущено снарядов:
6 дюймовых 425
75 мм 470
47 мм 210
1105
С момента выхода с рейда мореходная канонерская лодка «Кореец» держалась соединенно, но ее выстрелы вначале не могли быть действительны, вследствие недолета снарядов, и потому стрельба была прекращена. При сближении с эскадрой пушки лодки действовали исправно. «Кореец» не получил никаких повреждений и не имел никакой потери в людях — очевидно, все внимание японцев было обращено на «Варяг», по уничтожении коего предполагали быстро покончить с лодкой.
Подробности действий лодки изложены в рапорте командира.
Иностранные суда, несмотря на готовность к уходу с рейда, прислали немедленно шлюпки под флагом Красного Креста с врачами и санитарами для перевязки раненых.
Действие японских снарядов с лидитом, кроме большого разрушения судна, производит большой урон в личном составе; от дробления снарядов на мелкие куски получались ужасные раны и часто в большом количестве. Некоторые люди были покрыты сплошь впившимися мелкими кусками, доставать которые представлялось трудным и занимало много времени.
Оказалось убитых:
Мичман граф Алексей Нирод
и 30 нижних чинов.
Раненых:
Тяжело в ногу — мичман Губонин.
Легко — Лобода.
« — Балк.
Нижних чинов, более или менее серьезно, — 85.
Легко, не заявивших после боя, — более 100 человек.
Контужен и ранен в голову — командир крейсера.
Убедившись после осмотра крейсера в полной невозможности вновь вступить в бой и не желая дать неприятелю возможность одержать победу над полуразрушенным крейсером, я отправился на крейсер «Talbot», где заявил о намерении уничтожить крейсер, за полной его непригодностью, и получил согласие на перевоз команды. По возвращении на крейсер сообщил собранию офицеров, которые единогласно признали этот выход единственным. После чего приступили к перевозке раненых на присланных с иностранных судов шлюпках при офицерах, за невозможностью пользоваться своими шлюпками.
Командир французского крейсера «Pascal» капитан 2-го ранга Victor Senes прибыл на «Варяг» и лично содействовал перевозке раненых и команды. Когда команда покинула крейсер, старший и трюмный механики с хозяевами отсеков открыли клапана и кингстоны и отвалили с крейсера. Пришлось остановиться на потоплении, вследствие заявления иностранных командиров не взрывать судна, чтобы не подвергнуть опасности на узком рейде их корабли, а также уже потому, что крейсер все более и более погружался в воду.
Командир со старшим боцманом, удостоверившись еще раз в отсутствии людей на судне, последним покинул крейсер в 3 часа 50 минут, сев на французский катер, который ожидал его у трапа вместе с командиром крейсера «Pascal».
«Варяг» постепенно наполнялся водой и, продолжая крениться на левый борт, в 6 часов 10 минут погрузился в воду.
После 4 часов сообщения с крейсером не было, вследствие настояния командиров, ожидавших входа японской эскадры на рейд. Командир мореходной канонерской лодки «Кореец», получив от меня извещение о предполагаемом затоплении крейсера, ввиду безысходного положения, по общему решению, взорвал лодку.
Капитан парохода «Сунгари», испросив мое разрешение, и по соглашению с агентами пароходства, сжег свой пароход.
Команда распределилась так:
На крейсере «Pascal»:
1) часть команды «Варяга» с большею частью тяжелораненых;
2) вся команда «Корейца»;
3) впоследствии охрана миссии, состоявшая из команды броненосца «Севастополь», фельдшера с «Полтавы», 11 казаков и 2 стрелков.
На крейсере «Elba»:
1) часть команды крейсера «Варяг»;
2) тяжело раненный мичман Губонин.
На крейсере «Talbot»:
1) часть команды «Варяга»;
2) команда парохода «Сунгари».
Американский авизо «Vicksburg», хотя прислал своего врача для перевязки, но принять людей для спасения от кораблекрушения отказался за неимением подлежащего разрешения. Услуги врача были отклонены. Командир не был на заседаниях и отказался подписать протест. Впоследствии командиры судов получили от своих посланников полное одобрение и благодарность за их действия.
Ввиду того, что перевозка раненых заняла очень много времени при участии всего личного состава, с перевозкой остальной команды пришлось слишком спешить, вследствие требования командиров окончить погрузку до 4 часов дня. Были взяты судовые документы и командой малые чемоданы. Офицеры же, занятые отправкой раненых и исполнением своих обязанностей, не успели захватить решительно никаких вещей. Как я, так и офицеры, потеряли решительно все имущество.
С начала сражения — до вступления на чужие суда — офицеры и команда выказали стойкость, беззаветную храбрость и безупречное исполнение долга.
Подписал: Капитан 1-го ранга Руднев.»
Пораженный храбростью русского командира японский император-микадо наградил капитана 1 ранга Руднева Орденом Восходящего Солнца за храбрость, а по возвращении все офицеры были награждены за героизм Георгиевскими крестами.
Младший брат Евгения Андреевича – Михаил – тоже отличился в Русско-японскую войну. За оборону Порт–Артура лейтенант М.А. Беренс был награжден орденами Святой Анны III степени с мечами и бантом и Святой Анны IV степени с надписью «За храбрость».
Михаил окончил Морской корпус в 1898 году, а затем – штурманский класс. Практически сразу же молодой офицер оказался в гуще мировых событий. Служа на канонерской лодке «Гиляк» в составе Тихоокеанской эскадры, во время Боксерского восстания в Китае он участвовал в штурме форта Таку (1900 г.). С началом войны, с Японией находился в Порт–Артуре на эскадренном броненосце «Севастополь», а затем командовал миноносцем «Бойкий», с которым прорвал японскую блокаду и был интернирован в иностранном порту. За проявленную храбрость был награжден именным золотым оружием.
Евгений Андреевич по возвращении в Россию после Чемульпинского боя в 1904–1905 гг. плавал старшим штурманом на крейсерах «Вестник» и «Генерал-Адмирал» в Балтийском море. В 1905–1906 гг. был младшим отделенным начальником Морского корпуса в Петербурге. В 1906–1909 гг. служил на эскадренном броненосце «Цесаревич», входившем в состав Отдельного отряда судов, плававшем с корабельными гардемаринами. Сначала был старшим штурманом, затем – помощником и, наконец, старшим офицером броненосца. На «Цесаревиче» три кампании провел в Средиземном море. За помощь, оказанную экипажами русских кораблей местному населению во время землетрясения в декабре 1908 г. в Мессине, был награжден итальянским правительством специальной серебряной медалью.
С ноября 1910 года Е.А. Беренс – на военно-дипломатической службе, стал морским агентом (так тогда называли военно-морских атташе) в Германии и Голландии. В 1914 году – одновременно и командиром строившегося в Германии легкого крейсера «Адмирал Невельской». Во время Первой мировой войны капитан 2 ранга Беренс был морским агентом в Италии. А в 1917-м после Февральской революции Временным правительством он был отозван в Россию.
Михаил Андреевич продолжал службу на Балтике, плавая на крейсерах «Рюрик» и «Диана». В 1908–1914 гг. командовал эсминцами «Легкий», «Туркменец-Ставропольский», «Победитель». А в апреле 1915 года его назначили командиром самого современного эсминца «Новик».
Очень напряженной выдалась кампания 1915 года. Почти 9 месяцев экипаж практически не сходил на берег. Особенно запомнился морякам бой 4 августа в Ирбенском проливе. Тогда «Новик» вступил в бой с двумя германскими эсминцами и нанес им сильные повреждения, в результате чего один из них затонул.
Вот описание боя, данное Г.К. Графом «В 11 часов ночи мы приняли радио «Кондратенко», что в залив прорвались два неприятельских миноносца и что он с ними имел перестрелку, но потом, из-за полной темноты, потерял из виду.
После всех событий дня и прорыва миноносцев в залив ночь на 4 августа все провели очень тревожно. Все время приходилось быть начеку, чтобы вовремя отразить возможную минную атаку. Ночь была очень темная: за полкабельтова ничего не было видно. Это одновременно и улучшало, и ухудшало наше положение.
Около 3 часов ночи мы вдруг увидели на горизонте вспышки выстрелов и сейчас же пробили тревогу. Вскоре из радио миноносца «Войсковой» выяснилось, что, идя с «Украиной» на смену «Кондратенко», он встретил неприятеля и вступил с ним в бой, который длился всего лишь несколько минут. За это время «Войсковой» получил несколько легких пробоин и имел трех тяжелораненых матросов.
С 4 часов утра в дозор предстояло вступить «Новику», и поэтому, еще за полчаса до этого времени, мы снялись с якоря и пошли на позицию.
Уже светало. «Новик» шел вдоль позиции. На горизонте был виден Михайловский маяк. Вдруг с мостика заметили, что нам навстречу полным ходом идут какие-то два миноносца. В первый момент показалось, что это миноносцы 9-го дивизиона, но, всмотревшись хорошенько, мы сразу различили, что это что-то не то и, чтобы окончательно удостовериться, подняли опознавательные. Ответа не последовало. Тогда стало очевидным, что это именно и есть тот неприятель, который прорвался ночью и имел столкновение с «Кондратенко» и «Войсковым».
Командир приказал открыть огонь. После первого же нашего залпа миноносцы повернули и стали отвечать нам. Их снаряды ложились очень хорошо, давая только небольшие недолеты и перелеты, но попаданий в нас пока не было.
Наша стрельба, в свою очередь, была безукоризненной. Третьим залпом мы накрыли первый миноносец и сбили ему трубу; на его полубаке возник пожар. Он весь окутался клубами пара и дыма, и на корме у него было видно яркое пламя. Стрельба его сразу ослабела и потеряла меткость, но он все еще стрелял.
Пора было приниматься и за другой миноносец, и командир приказал перевести огонь. Опять наша стрельба была губительна: и на этом миноносце также были видны пожары, и его стрельба перестала быть меткой. Вдруг мы заметили, что первый как будто бы стал понемногу оправляться и медленно ворочать к берегу. Пришлось снова перевести огонь, и было видно, как в него попало еще несколько снарядов. Возникли новые пожары, и он сильно погрузился кормой. Тем не менее, миноносец продолжал медленно двигаться к берегу, выпуская белые и красные ракеты, и, по-видимому, стремился выброситься на мелкое место.
В это время мы вторично перевели огонь на задний миноносец и нанесли ему еще несколько повреждений, так что и он оказался в тяжелом положении.
Тогда, очевидно, как последнее средство самозащиты второй миноносец выпустил дымовую завесу. Это средство, лишь недавно введенное в морские бои, было превосходно использовано противником, и при такой тихой погоде, какая была, завеса совершенно закрыла от нас оба миноносца. Продолжать стрельбу было бесполезно.
Между тем, за время боя мы понемногу приблизились к месту расположения сетей и мин, и дальнейшее преследование неприятеля было бесполезно.
Весь бой длился 17 минут; наше маневрирование было самым несложным, так как обе стороны были стеснены близким расположением минных заграждений. Командир все время только старался, по возможности, сохранять постоянный курсовой угол и расстояние. Ход за все время боя мы имели постоянный и не более 17 узлов; это тоже во многом способствовало успеху.
Таким образом, результат боя надо считать для нас блестящим, так как противник, в сумме, был значительно сильнее нас, имея шесть 100-млллиметровых орудий против наших четырех того же калибра.
Миноносцы, с которыми мы имели бой, принадлежали к современному типу судов и строились до войны по заказу Аргентинской республики. С началом военных действий они были реквизированы германским правительством и вошли в строй его флота.
В общем, «Новик» нанес неприятелю очень тяжелые повреждения и надолго вывел оба миноносца из строя, если только на пути они не затонули или не выбросились на берег. В нас же, собственно говоря, попаданий совсем не было. Только два снаряда разорвались у самого борта, так что их осколками были нанесены некоторые мелкие повреждения. Так, 2-й моторный деревянный катер получил небольшие пробоины, его шлюпбалка и два пиллерса заднего мостика оказались в нескольких местах пробитыми и тому подобное. Кроме того, в телеграфной рубке сильной струей воздуха были сорваны со стены приборы отправительной станции. Но возможно, что это было сделано и своими орудиями при стрельбе на предельных носовых курсовых углах.
Потерь и ранений в личном составе не было, и только двум матросам попали в ноги два маленьких осколочка величиною с горошину; считать это ранением, конечно, нельзя.
Такой выдающийся результат боя надо приписать прежде всего заслугам командира «Новика» М. А. Беренса, который своим поразительным хладнокровием и талантливым управлением кораблем много способствовал успешности стрельбы и вселял спокойствие и уверенность в действия всего личного состава. Этот бой еще раз доказал его блестящие военные дарования.
Управление огнем нашей артиллерии лейтенантом Д. И. Федотовым также нельзя не признать исключительно блестящим, дающим ему полное право считать себя одним из главных виновников этого успеха.
Действия остального личного состава, в особенности плутонгового командира мичмана Ц. Н. Бергштрессера, артиллерийского кондуктора М. З. Попова и остальной прислуги орудий, были выше всяких похвал. Каждый из них отлично доказал знание дела, храбрость и сознание долга.
Этим боем мы, новиковцы, по праву можем гордиться, да и не только мы, а и весь наш Балтийский флот, так как он является одним из самых выдающихся эпизодов за эту войну на нашем театре военных действий.
К концу боя к нам подошли три миноносца 5-го дивизиона, под командой капитана 1 ранга П. М. Плена. Нельзя не отметить огромную выдержку и понимание обстановки этим начальником, который, сразу оценив положение, не позволил своим судам вмешаться в наш бой, чем не внес беспорядка в стрельбу и не нарушил ее стройности. В то же время он держался настолько близко, что мог в любой момент оказать нам поддержку.»
Как итог – Михаил Андреевич Беренс через одиннадцать лет после Евгения был удостоен ордена Святого Георгия IV степени, а также награжден Кавалерским крестом французского ордена Почетного легиона.
К тому времени Балтийский флот начал пополняться новейшими линкорами. На один из них – «Петропавловск» командиром назначили Михаила Андреевича.
По возвращении из-за границы в Петроград капитан 1 ранга Е. А. Беренс возглавил статистический, а затем иностранный отдел Морского Генерального штаба (МГШ). В период между Февралем и Октябрем Беренс предложил несколько проектов реорганизации Генмора, но не получил никакой поддержки ни в Морском министерстве, ни со стороны Временного правительства, занятого борьбой с надвигавшейся революцией.
После Октября в МГШ состоялось собрание личного состава. Часть офицеров призвала саботировать новую власть. Нижние чины выступили с контрлозунгами. И когда страсти накалились до предела, в зале прозвучал негромкий, но твердый голос капитана 1 ранга Е.А. Беренса. «Надо помнить о России, – сказал он. – И работать, господа, работать!». 16.11.1917 г. Е.А. Беренс был избран начальником Морского генерального штаба. В условиях развала и революционных потрясений он обеспечил сохранение органов военно-морского управления, руководство флотом и спасение кораблей. Трудна и многообразна была его работа, протекавшая в сложной политической и военной обстановке.
Генмор, возглавляемый Беренсом, вел огромную военно-организационную работу, обеспечивал оперативное руководство действиями флотов и флотилий на фронтах гражданской войны, ведал комплектованием и вооружением боевых кораблей и матросских отрядов. Он готовил материалы по демобилизации личного состава дореволюционного флота, ведал составлением оперативных планов обороны морских рубежей, разрабатывал проекты организации и штатов различных флотских учреждений и штабов. Ряд ответственнейших заданий Советского правительства выполненных флотом в 1918 году, связан с именем Е. А. Беренса. Генмором были подготовлены основные положения Гангутского соглашения с Германией, устанавливавшие демаркационную линию и режим плавания кораблей в Балтийском море. В невероятно тяжелых условиях и суровой метеорологической обстановке весной 1918 года по планам, разработанным Генмором, был совершен исторический Ледовый поход кораблей Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт и Петроград. Было спасено почти 250 кораблей различных рангов — ядро Балтийского флота.
Серьезное внимание Генмор и его начальник уделяли мерам по обороне Петрограда с моря. Вскоре после Ледовой одиссеи Беренс совместно с комиссаром Генмора приехал в Кронштадт, где провел совещание с представителями командования Балтийского флота. Охарактеризовав военно-политическую обстановку в стране, и в частности на Балтике, Беренс определил основные задачи флота в обороне Петрограда. Он подчеркнул, что полагаться на Брестский мир нельзя, угроза нападения со стороны кайзеровской Германии не снята. Поэтому надо принять срочные меры для укрепления боеготовности флота.
Комиссар Генмора балтийский моряк С. П. Лукашевич отметил в своем дневнике за 1918 год, что многие офицеры Генмора саботировали и срывали мероприятия Советского правительства, поэтому ему и Беренсу стоило большого труда обеспечить выполнение правительственных заданий.
«Официально во главе Генерального штаба остался прежний помощник Капниста, капитан 1 ранга Е.А. Беренс. Этот немолодой уже и очень дельный офицер (он перед войной был агентом в Германии, а с 1915 по 1917 г. — в Риме), до большевиков ни у кого не возбуждавший сомнений в своей внутренней порядочности, своим добровольным оставлением на службе у большевиков задал нам всем, его былым товарищам и друзьям, крупную загадку. По совести могу сказать, что из морских офицеров высшего ранга, вполне безупречных в нравственном смысле, он был единственным, согласившимся верой и правдой служить большевикам. В чем же дело? Впоследствии, перед моим отъездом на Дальний Восток (весной 18-го года), мне удалось с ним несколько раз потолковать по душе. Он заявил мне, что остался на службе у большевиков в унизительной и трудной роли исполнителя нелепейших велений главарей большевизма и кучки безграмотных матросов, составивших "Верховную морскую коллегию", с единственной целью ведения тайной работы для поддержания и воссоздания должного, небольшевистского, конечно, порядка…»
С.Н.Тимирев. "Воспоминания морского офицера"
Михаил Беренс пользовался большим авторитетом у экипажа линкора и был избран командиром. Но однажды отношение матросов к командиру резко изменилось. Поводом послужило то, что Михаил Андреевич без согласования с судовым комитетом принял на корабль офицера, против кандидатуры которого возражали матросы. Комитет потребовал отменить приказ командира, а капитан 1 ранга, воспитанный «без вольностей», отклонил требование матросов. И был арестован. Только благодаря вмешательству командования флота его удалось вызволить.
В то время Военно-морской флот Республики возглавлял Василий Андреевич Альтфатер, умерший скоропостижно в апреле 1918 года… После смерти В.А. Альтфатера командующим Военно-морским флотом Республики был назначен Е.А. Беренс.
В мае 1918 года по поручению Совета Народных Комиссаров Беренс составил доклад о политической, экономической и военной обстановке в Черноморском бассейне в связи с оккупацией немцами юга Украины и захватом Крыма. В докладе говорилось: «...уничтожение судов в Новороссийске надо произвести теперь же, иначе они несомненно и наверно полностью или в части попадут в руки Германии и Турции». Это был единственно правильный в той обстановке вывод. На этом докладе В. И. Ленин написал: «Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно». Беренс принял все меры, чтобы ленинская директива была выполнена. Он держал связь с Высшим военным советом, с Наркоминделом, с командованием Черноморского флота. В телеграмме командующему флотом Е. А. Беренс предупреждал, что препятствующие уничтожению судов «будут покрыты позором всей страной и революцией, как малодушные и предатели».
Ирония исторических судеб: старший брат выступил за потопление флота, а младший через два с половиной года уходил с его остатками в Константинополь, а затем стал последним командиром Черноморской эскадры, почившей на африканском берегу во французской Бизерте…
В 1919 году Е.А. Беренс участвовал в Гражданской войне – на флагманском корабле (это был бывший пассажирский волжский пароход) в боях за Царицын.
В Гражданскую войну, когда большинство морских портов молодой республики оказалось захвачено интервентами, Е.А. Беренс перенес операции флота… в глубь страны, создав множество речных и озерных флотилий, которые успешно поддерживали части Красной Армии. Летом 1919 года флоты и флотилии были выделены из фронтов и подчинены непосредственно командующему, который теперь являлся помощником главкома по морской части. Этим значительно расширялись функции и права командующего морскими силами. По инициативе Беренса укреплялись и создавались новые озерные и речные флотилии, число которых к концу 1919 года достигло почти двадцати. Флотилии оказывали существенную помощь частям Красной Армии. Позже, на совещании командующих флотилиями, Беренс говорил: «Каждому из нас, конечно, приятнее плавать на море, чем на реке, но есть обстоятельства, которые доказывают последнее, а именно приходится плавать на реке, пока не завоюем моря», И далее он подчеркивал: «Как бы флотилии ни были малы, все-таки их роль довольно большая».
Конечно, трудно поверить в то, что Евгений Андреевич Беренс разделял большевистскую идеологию. В то же время нужно отметить: Е.А. Беренс глубоко переживал раскол, происшедший в русском офицерстве после Октября. Весной 1920 года, когда польские армии вели наступление в Белоруссии и на Украине, Евгений Андреевич составил воззвание. В этом документе – сегодня его можно было бы назвать манифестом национального примирения – говорилось: «Обращаемся ко всем морякам, всякого звания, чина и положения, где бы они ни находились, за пределами Советской России, и в особенности к морякам Черноморского флота, с искренним и горячим призывом. Забыть рознь, происшедшую за последние годы, и соединиться с нами для спасения русского народа и его земли. Теперь не время рассчитывать на интервенцию и искать выхода во всяких других средствах. Пора признать, что русский народ всем ходом последних лет показал, как он хочет жить и за что борется».
Итоги боевой деятельности флота за два года гражданской войны были подведены на съезде командующих флотилиями, состоявшемся под председательством Беренса в начале 1920 года. Выступивший на съезде Беренс отметил, что флот сыграл важную роль в защите Советской республики и оказал действенную помощь Красной Армии в боях с белогвардейцами и интервентами. Он определил основные задачи флота на ближайшее будущее, обратив особое внимание на необходимость усиления боевых средств Волжско-Каспийской флотилии, которой предстоит борьба за полное овладение бассейном Каспийского моря.
Вскоре Советскому правительству опять понадобились его разносторонние знания и опыт многолетней дипломатической службы: в 1920 году начиналась полоса мирных переговоров с капиталистическими странами. В феврале 1920 года Беренс назначается уполномоченным при Реввоенсовете Республики по особо важным поручениям, военно-морским экспертом по переговорам с иностранными государствами. Все лето и осень 1920 года он состоял морским представителем в делегации по мирным переговорам с Финляндией в Юрьеве.
Так же успешно выполнял Беренс и другие дипломатические поручения. За сравнительно короткий срок — два года — он участвовал в работе трех международных конференций — Генуэзской, Лозаннской и Римской. Е. А. Беренс собрал огромный материал по флоту для международной экономической Генуэзской конференции (1922 год), на которой он присутствовал в составе советской делегации в качестве военно-морского эксперта. Этот материал советские дипломаты использовали при обсуждении «русского вопроса», когда представители империалистических держав потребовали возмещения «убытков», понесенных иностранцами в результате революции и гражданской войны.
Деятельное участие он принял в Лозаннской конференции (1922–1923 гг.), обсуждавшей условия мирного договора с Турцией и вопрос о режиме Черноморских проливов.
Особенно значительную роль играл Беренс на Римской конференции (1924 год) по ограничению военно-морских вооружений. На этой конференции Советскому Союзу было предложено сократить флот до 6 линкоров с тоннажем в три раза меньшим того, что был во флоте в 1921 году. Тогда представитель Советских Военно-морских сил Беренс выступил с протестом против такого ограничения и потребовал, чтобы на четырех морских театрах Республики осталась хотя бы половина указанного тоннажа. При этом он настаивал на возвращении из Бизерты русских кораблей, уведенных туда белогвардейцами из Крыма и интернированных французским правительством, закрытии для военных судов прохода через проливы Бельт и Зунд и пересмотре Лозаннского договора в целях воспрещения следования военных кораблей через Босфор и Дарданеллы.
С осени 1923 года Беренс назначается морским экспертом при советском полпредстве в Англии, а с марта 1924 года утверждается там военно-морским атташе.
При утверждении Е. А. Беренса военно-морским атташе в Англии произошел любопытный инцидент. По согласованию Реввоенсовета с НКИД решено было присвоить Беренсу воинскую категорию старшего флагмана, что соответствовало чину вице-адмирала, в то время как среди аккредитованных тогда в Англии атташе других держав не было офицера чином старше капитана 1 ранга. Считая свое положение в этих условиях не совсем удобным, Беренс просил несколько «снизить» его в чине. Тогда он был «разжалован» в флагманы, т. е. контр-адмиралы.
После признания Францией СССР (1925 г.) по совместительству являлся военно-морским атташе и в этой стране.
Подробные и интересные донесения Беренса из Англии и Франции за 1923–1926 годы содержат богатейший материал по истории международных отношений в этот период, и безусловно свидетельствуют, что его дипломатическая деятельность во многом способствовала укреплению взаимопонимания и нормализации отношений между этими странами и Советским Союзом.
Е. А. Беренс занимался научной работой, много переводил. Его статьи представляют несомненный научный интерес. Особенно переводы мемуаров Тирпица, Грооса и Черчилля.
Осенью 1927 года Е. А. Беренс поехал в Женеву в качестве морского эксперта на 4-ю сессию Комиссии Лиги Наций по подготовке конференции по разоружению. Эта поездка была последней. Там он был отравлен. Е.А. Беренс ослеп на один глаз, заболели ноги и в январе 1828 года его поместили в Московский госпиталь в Серебрянном перулке, где он и скончался 7 апреля 1928 года 52 годов от роду.
Похоронили его на Новодевичьем кладбище 10 апреля 1928 года, около Северных ворот – сразу слева. На его могиле был УСТАНОВЛЕН ДЕРЕВЯННЫЙ КРЕСТ, где было УКАЗАНО, что он БЫЛ ГЕРОЕМ КРЕЙСЕРА «ВАРЯГ». В дальнейшем его могила была уничтожена стараниями английских агентов влияния.
Лишь в конце восьмидесятых годов ХХ века полковник Ерофей Михайлович Левшов обратился к своим соратникам-ветеранам, среди которых была группа военных моряков с идеей восстановления могилы штурмана крейсера «Варяг». Именно они помогли ему достать КОРАБЕЛЬНЫЙ ЯКОРЬ С ЦЕПЬЮ для создания памятного знака на месте уничтоженного инобесными уродами захоронения Беренса.
Зарайский скульптор Николай Павлов изготовил табличку из нержавеющей стали. Эту табличку привинтили болтами к верхней (хвостовой части) якоря.
25 июля 1989 года Патриотическим союзом «Россия» в Исполком Моссовета была направлена «ДАРСТВЕННАЯ ГОРОДУ МОСКВЕ», со следующим текстом:
«Патриотическая общественность г. Москвы, в ознаменование выдающихся заслуг перед Отечеством героя крейсера «Варяг» Беренса Евгения Андреевича (1876-1928) на постах начальника Штаба флота (1917-1918) и командующего Морскими Силами Республики (1919-1920), тожественно передает 30 июля 1989 года в День Военно-Морского флота СССР – в дар г. Москве – памятный знак, увековечивающий память советского военноначальника, для установки на месте уничтоженного в 30-е гг. его захоронения на Новодевичьем кладбище».
Но вертлявые чиновники Моссовета категорически отказались принимать в дар этот памятный знак и устанавливать его на Новодевичьем кладбище под надуманным предлогом: у них якобы не имелось никаких сведений о том, где был похоронен Евгений Андреевич Беренс. Впоследствии выяснилось, что место на Новодевичьем кладбище, где находилась могила штурмана «Варяга», было обещано одному высокопоставленному партийному вору из Министерства внешней торговли СССР. Чтобы не потерять крупный куш, московские взяточники отказались поддержать инициативу патриотов по восстановлению захоронения Беренса Е.А. Поэтому памятный знак активисты Патриотического союза «Россия» решили установить на Новодевичьем кладбище самостоятельно, вопреки корыстному ведомственному беспамятству.
Михаил Андреевич Беренс, впрочем, как и другие представители русского морского офицерства, не услышал призыва Евгения Андреевича Беренса. Хотя в конце 1917 года служебные пути братьев вновь соприкоснулись – в течение очень короткого отрезка времени Михаил был исполняющим должность начальника МГШ.
После увольнения в отставку (12 января 1918 года) М.А. Беренс уехал на Дальний Восток и с приходом адмирала А.В. Колчака к власти исполнял обязанности командующего Морскими силами на Тихом океане. Здесь же был произведен в контр-адмиралы. В январе 1920 года он возглавил уход отряда судов с Морским училищем из Владивостока в Китай, а в начале осени, прибыв в распоряжение генерала П. Н. Врангеля, становится командиром отряда судов на Азовском море, а 27 октября – командиром 2-го отряда судов Черноморского флота и старшим морским начальником в Керчи.
В ноябре при эвакуации армии Врангеля Беренс стал одним из организаторов погрузки войск и беженцев. 24 ноября, уже после ухода из Крыма, он занял пост младшего флагмана переформированной из флота Черноморской эскадры. А вскоре Беренс становится одним из тех морских начальников, которые руководили переходом оставшихся кораблей и судов из Турции в Тунис. Здесь, во французской Бизерте, обосновалась русская колония из 5,3 тыс. моряков и членов их семей, сплотившихся вокруг 33 кораблей Черноморской эскадры. После отъезда вице-адмирала М.А. Кедрова в Париж М.А. Беренс принял командование эскадрой, став последним ее командующим.
Михаил Андреевич много сделал для содержания того, что было в его подчинении. Он обеспечил ремонт кораблей, сохранил основной состав и систему обучения гардемарин в Морском корпусе до разоружения эскадры после признания Францией СССР 29 октября 1924 года. Именно ему выпала печальная честь отдать приказ спустить Андреевский флаг, под которым доблестно сражались его дед, брат и он сам.
Однако судьбе было вновь угодно пересечь пути братьев.
Советское правительство очень надеялось увеличить мощь своих морских сил за счет кораблей бывшей русской эскадры. Требование вернуть корабли большевики начали выдвигать с августа 1921 года, однако на тот момент юридического обоснования у подобных претензий не имелось. Однако после того как Франция признала СССР, после спуска Андреевского флага, возвращение стало бы логичным и возможно скорым для всех событием. Была назначена комиссия с русской и французской сторон для сдачи с одной и приема с другой, оставшихся в эскадре кораблей. В ноябре 1924 года известный отечественный кораблестроитель А.Н. Крылов, находившийся тогда в Англии, получил предписание выехать в Париж, дабы возглавить прибывающую из Москвы комиссию, задачей которой являлся прием кораблей Черноморской эскадры. Во французскую столицу отправился также советский военно-морской атташе в Великобритании Евгений Андреевич Беренс, назначенный членом комиссии и по совместительству военно–морским атташе во Франции. Через Марсель комиссия выехала в Тунис.
Резидентура ОГПУ информировала, что для организации слежки за комиссией Крылова в Бизерту французской разведкой были направлены шесть сотрудников, а также два польских агента. Одновременно в Тунис «были отправлены специальные люди из Парижа для того, чтобы привести в возможно более негодное состояние наши эскадры». Это делалось для того, чтобы у «большевиков пропала всякая охота требовать такой хлам».
Члены комиссии первоначально опасались, что корабли эскадры могут быть заминированы. Однако еще в июле 1924 г. бывший военно-морской агент в Париже Дмитриев сообщил Е.А.Беренсу «о недопустимости попытки уничтожить суда, слишком она нелепа и бессмысленна».
После приезда в Бизерту французские власти подтвердили слова Дмитриева. Отношение французских морских властей к членам советской комиссии в целом казалось довольно доброжелательным, однако французы очень опасались какой – либо большевистской пропаганды со стороны прибывших из СССР и все предполагаемые работы по подготовке кораблей к переводу в советские порты желали осуществлять лишь собственными силами. С еще оставшимися в Бизерте чинами Русской эскадры советские моряки контактов никаких не имели, да и французы старались оградить их от таковых.
О том, что, несмотря на неприятие советской власти, большинство моряков эскадры не только не было склонно уничтожить корабли, а с предельным пониманием отнеслось к тому, что они вновь попадут в Россию, свидетельствовала записка бывшего командира эсминца «Цериго» с перечнем книг и корабельной документации, адресованная «первому красному командиру «Цериго».
Из книги А.Н. Крылова «Мои воспоминания», которая была издана в блокадном Ленинграде. Издательство Академии Наук СССР. Москва – 1942 – Ленинград. Стр. 216-221. В 1942 году, в осажденном Ленинграде, академик Крылов, работая над этой книгой своих воспоминаний, говорил своим близким: «Как бы пригодились сейчас Ленинграду орудия главного калибра линкора «Генерал Алексеев!»:
«В конце ноября 1924 г, я получил предписание с уведомлением, что морской атташе Е. Беренс и я должны выехать в Париж, явиться там к и. о. торгпреда Скобелеву и включиться в прибывающую из Москвы комиссию из т. т. Ораса, Ведерникова и Иконникова, я — председателем и Беренс — членом. На эту комиссию возлагалось: осмотр находящихся в Бизерте судов военного черноморского флота, уведенных туда Врангелем, подготовка их к буксировке в Черное море; на предварительные расходы в мое распоряжение открывался кредит в 10000 ф.ст.
По прибытии в Париж почти целый месяц ушел на переговоры нашей комиссии с французской, назначенной французским Морским генеральным штабом, и т. Скобелева с представителем французского правительства де-Монзи. В последних числах декабря наша комиссия с назначенным для связи французскими властями лейтенантом Arzur выехала через Марсель в Бизерту.
Был мертвый штиль, ночь была темная, безлунная, на небе ярко блестели Юпитер, Марс и Венера, точно указывая плоскость эклиптики, и на темном фоне неба по эклиптике совершенно ясно выделялся зодиакальный свет, что мне и много плававшему Беренсу пришлось видеть в первый раз.
В Бизерту мы пришли около полудня; нас встретил чиновник местного портового управления и свез в гостиницу, где для нас были отведены комнаты, и сообщил, что главный командир порта вице-адмирал Jehanne (Жанн) примет комиссию на следующий день.
Бизерта — небольшой приморский городок с бухточкой, в которой стоят рыбачьи суда, расположен как по берегу моря, так и естественного глубокого (около 12 м) и широкого (около 150—200 м) водопротока, соединяющего почти круглое, диаметром около 35 км озеро с морем. На этом озере в 30 км от берега моря устроена военная гавань, мастерские, жилые дома, портовое управление близ селения Сиди-Абдаля. Здесь же находились и суда, подлежащие нашему осмотру.
На следующий день вице-адмирал Жанн принял меня. С обычною в таких случаях любезностью он расспросил о цели нашего приезда и перешел от чисто официальной как бы к частной беседе.
По некоторым печатным воспоминаниям французских моряков я знал, что Jehanne — старая морская фамилия и что в 50-х и 60-х годах адмирал, носящий эту фамилию, был начальником Французского морского училища, командуя кораблем “Borda”, поставленным на мертвые якоря в Бресте. На этом корабле и помещалось Французское морское училище. По этим воспоминаниям видно было, что Жанн пользовался таким же уважением и любовью воспитанников, как у нас начальник Морского училища, предшественник Епанчина контр-адмирал Римский-Корсаков.
Я спросил Жанн, не его ли отец был начальником Французского училища, столь популярный среди моряков. — „Да это был мой отец. Откуда вы о нем знаете?"— „Это не трудно, стоит прочесть воспоминания моряка о том времени".
Наша беседа перешла на системы морского образования и продолжалась еще около 20 мин., как будто мы не в первый раз в жизни виделись, а были старые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки.
Жанн вышел в соседнее помещение, где я ему представил членов нашей комиссии, а он меня познакомил с председателем французской комиссии контр-адмиралом Bouis (Буи), сказав ему: „Вот вы были начальником Морского училища, командуя “Borda”, адмирал Крылов отлично знает биографию моего отца. Вы видите, что я с ним так заговорился, что заставил вас ждать. Адмирал 32 года состоит профессором Морской академии; вы будете иметь не раз случай беседовать о системах морского образования и узнать много интересного".
Таким образом, сразу установились хорошие отношения между комиссиями.
Вскоре был подан паровой катер, и мы отправились для осмотра судов,
Ближайшим был „Корнилов", бывший „Очаков", старый крейсер; его осмотр продолжался недолго, ибо наша комиссия решила, что вести его в Черное море нет надобности, а надо продать на слом.
Следующий корабль был линкор „Генерал Алексеев", первоначально „Император Александр III". Я прежде всего обратил внимание адмирала Буи на силуэт корабля: четыре башни, все в одном уровне, две боевые рубки и две трубы, две мачты американского образца (точнее, образца Шухова, предложившего гораздо раньше такую конструкцию) с наблюдательными постами, и более ничего, тогда как на французских линейных кораблях были построены целые замки и минареты. Беренс добавил: „Стоит только в ту сторону выстрелить — не промахнешься".
На „Александре III" была еще одна особенность — броня была собрана не просто впритык, плита к плите, а на шпонках, сечением в двойной ласточкин хвост; для этого на броневом (Мариупольском) заводе был построен прочный и вполне точный шаблон той части борта корабля, к которому должна была прилегать броня, которая пригонялась таким образом вполне точно плита к плите, без малейших щелей и уступов, неизбежных при обычной установке.
Когда мы подошли к трапу, я попросил адмирала Буи обратить внимание на сборку брони, не указывая, как она сделана. Корабль стоял уже в Бизерте четвертый год, ни разу не красился, так что вся краска и шпаклевка слезла и пригонка броневых плит была отчетливо видна. Адмирал сказал: „С’est epatant a peine que je crois mes yeux" (изумительно, я едва верю своим глазам).
Я предложил сперва произвести общий осмотр корабля, а следующий день посвятить детальному его осмотру, с целью определить, что надо сделать, чтобы обеспечить безопасность буксировки, помятуя наглядный пример броненосца “Marceau”, выкинутого на берег милях в 4—5 от Бизерты, вследствие неумелой буксировки.
Мне незачем было обращать внимание адмирала Буи на особенности нашего корабля. Ему особенно понравилось расположение противоминной артиллерии из орудий 130-мм калибра, расположенных за бронированным бортом в башённо-подобных щитах, по два орудия в отдельных плутонгах, разделенных броневыми траверзами один от другого и от остальной палубы — продольной броневой же переборкой. Каждая пара орудий имела и свой патронный погреб под броневой палубой с непосредственной подачей патронов элеватором прямо к орудиям. На французских судах таких отдельных плутонгов не было, на многих даже не было ни траверзных, ни продольных переборок, так что в батарейной палубе хоть кавалерийское учение производи.
Я обратил внимание адмирала и на наши снаряды, длиною 5,5 калибра, из которых некоторые лежали в кранцах. Привлекали его внимание и наши трех-орудийные башни для орудий 12-дюймового калибра и снаряды к ним, длиною по 6 ф. 5 д., т. е. в рост довольно высокого человека, и некоторые другие детали. Я нарочно все время молчал и только отвечал на редкие вопросы адмирала.
Когда мы сели на катер, то адмирал Буи мне сказал: «Amiral, c’est la premiere fois que je vois qu’est ce que c’est un cuirasse» (адмирал, я в первый раз вижу, что такое броненосец).
Подробностям технического осмотра и подготовки линкора к буксировке по специальному их характеру здесь не место, как и составленному мною расчету самой буксировки на двух якорных канатах самого корабля.
Оставались еще яхта „Алмаз", старый броненосец «Георгий Победоносец», обращенный в блоклиф, старый минный крейсер „Сакен" — все эти суда, по решению нашей комиссии, были предназначены в продажу на слом.
Кроме вышеперечисленных судов, оставалось еще 6 эсминцев и 4 подводных лодки типа „Голланд".
Рядом со стоявшим крайним эсминцем, можно сказать, борт о борт стоял французский эсминец того же возраста и того же водоизмещения (1350 т), как и наш.
Разница в боевых качествах была разительной, как то наглядно показывает следующая таблица (академик публикует в своей книге эту таблицу).
Само собой разумеется, что адмирал Буи не мог не обратить внимания на столь явно заметную разницу в боевом вооружении, которую он выразил словами: “Vous avez des canons, nous avons des petoires” (у вас пушки, у нас пукалки). Нечего и говорить, что по дальности, настильности траектории и величине разрывного заряда наши пушки приближались к французской шестидюймовке.
— „Каким образом, — спросил меня адмирал Буи, — вы достигли такой разницы в вооружении эсминцев?"
— „Взгляните, адмирал, на палубу, кроме стрингера, в котором вся крепость, все остальное, представляющее как бы крышу, проржавело почти насквозь, трубы, их кожухи, рубки и т. п. — все изношено. А теперь посмотрите на ваш эсминец, на нем все как новенькое, правда, наш миноносец шесть лет без ухода и без окраски, но не в этом главная суть. Ваш миноносец построен из обыкновенной стали и на нем взято расчетное напряжение в 7 кг на 1 мм2, как будто это был бы коммерческий корабль, который должен служить не менее 24 лет. Наш построен целиком из стали высокого сопротивления, напряжение допущено в 12кг и больше, — местами до 23 кг/мм2. Наш миноносец строится на 10—12 лет, ибо за это время он успевает настолько устареть, что не представляет более истинной боевой силы. Весь выигрыш в весе корпуса употреблен на усиление боевого вооружения, и вы видите, что в артиллерийском бою наш миноносец разнесет вдребезги по меньшей мере четыре ваших, и причем раньше, чем они приблизятся на дальность выстрела своих пукалок.
— „Comme c’est simple!" (вот как это просто!) – сказал Буи.
Адмирал заинтересовался нашими компасами, дефлектором системы де Коллонга, картушкой Штемпеля, и я понял, что теорию девиации компаса и вообще компасное дело он знает. Оказалось, что до назначения начальником Морского училища он в нем преподавал теорию девиации, тогда я просил его принять на память о совместной работе компас с дефлектором де Коллонга и картушкой Штемпеля, а также великолепно изданную книгу Н. Н. Оглоблинского и гр. Ф. Ф. Ридигера «Руководство по девиации компаса», оказавшуюся в штурманской рубке корабля…
…Но вся работа комиссии пропала зря — вмешались политики и дипломаты…»
В результате эскадра осталась на месте. Потом постепенно стали исчезать корабли. «Разрезаны на металлолом» — такова официальная версия исчезновения большинства судов.
В 1928 г. «Генерала Алексеева» продали на слом французской компании «Клиагин» (названной так по фамилии ее владельца, русского инженера А.П. Клягина), но следующие три года он продолжал стоять в Бизерте. В этот период линкор, набрав забортной воды, сел на грунт на своей якорной стоянке. После подъема корабль отбуксировали в бухту Себра и там разобрали на металл. Его двенадцать 305-мм и восемнадцать 130-мм орудий в 1935 г. выгрузили на берег для хранения в арсенале в бухте Сиди-Абдалла.
В 1939 г., с началом «Зимней войны» между СССР и Финляндией, фирма «Клиагин», по согласованию с французским правительством, решила продать двенадцать 305-мм орудий финнам. Первые восемь удалось достаточно быстро доставить в Финляндию, где они использовались, в частности, в составе батарей на островах Макилуото, Куйвассари и Исосаари.
Двухорудийная батарея на Исосаари (близ Хельсинки) была закончена постройкой лишь к 1960 г. Через 20 лет одну из установок разрезали на металл, вторую сохранили как музейный экспонат.
Запасные стволы и орудийные станки использовались финскими военными для восстановления артиллерийских установок на железнодорожных платформах, взорванных советскими войсками при эвакуации с полуострова Ханко в 1941 г. После заключения перемирия с СССР в 1944 г. железнодорожные орудия, возвращенные советской стороне, несли службу до 1960 г. Впоследствии одна из установок стала частью мемориального комплекса береговой обороны, организованного на форте Красная Горка в окрестностях Ленинграда.
А четыре орудия перевозили на пароходе «Нина», прибывшем в воды Норвегии 11 марта 1940 г., т. е. за день до подписания мирного договора, положившего конец «Зимней войне». По каким-то причинам пароход оставался в норвежских водах еще некоторое время, вплоть до момента вторжения в Норвегию германской армии. Немцы, захватив пароход с орудиями, включили их в состав батареи, сооруженной на острове Гернси (Нормандские острова в проливе Ла-Манш).
Батарея первоначально получила название «Нина» (по названию парохода, перевозившего орудия), а в августе 1942 г. батарею переименовали в честь капитана 1-го ранга Рольфа Мируса — известного деятеля военно-морской артиллерии Германии, погибшего в ноябре 1941 г. — «Мирус». В течение войны русские орудия неоднократно открывали огонь по кораблям союзников в Ла-Манше.
Командир бизертской эскадры контр-адмирал М. А. Беренс к моменту приезда советской комиссии уехал в тунисскую столицу. Почему младший брат не стал встречаться со старшим? Сейчас о мотивах можно лишь гадать. Но, весьма возможно, что встреча братьев все-таки состоялась – об этом пишет Владимир Щедрин, тоже проследивший судьбу двух адмиралов Евгения и Михаила и Беренсов.
Привожу часть его статьи, касающейся судьбы братьев Беренсов.
«Черноморский белый фронт умирал. Умирал мучительно и страшно, словно тяжело больной организм, когда-то мощный и слаженный. Один из самых сильных и надежных к началу 1920 г., он уже весной трещал по швам, сжимался, словно шагреневая кожа, агонизировал. Фронт был обречен. В ноябре 1920 г., еще находясь в море, генерал Врангель напишет: «Русская армия, оставшись одинокой в борьбе с коммунизмом, несмотря на полную поддержку крестьян, и городского населения Крыма, вследствие своей малочисленности не смогла отразить натиск во много раз сильнейшего противника, перебросившего войска с польского фронта. Я отдал приказ об оставлении Крыма; учитывая те трудности и лишения, которые русской армии придется претерпеть в ее дальнейшем крестном пути, я разрешил желающим остаться в Крыму, но таковых почти не оказалось. Все казаки и солдаты русской армии, все чины русского флота, почти все бывшие красноармейцы и масса гражданского населения не захотели подчиниться коммунистическому игу. Они решили идти на новое тяжелое испытание, твердо веря в конечное торжество своего правого дела. Сегодня закончилась посадка на суда, везде она прошла в образцовом порядке. Неизменная твердость духа флота и господство на море дали возможность выполнить эту беспримерную в истории задачу и тем спасти армию и население от мести и надругания. Всего из Крыма ушло около 150 тыс. человек и 120 судов русского флота. (Среди беженцев был внук А.С. Пушкина Александр - последний прямой потомок великого поэта по мужской линии).
Настроения войск и флота отличные, у всех твердая вера в конечную победу над большевиками и в возрождение нашей великой Родины. Отдаю армию, флот и выехавшее население под покровительство Франции, единственной из великих держав, оценившей мировое значение нашей борьбы».
Франция, спустя четыре года, признает Советскую Россию и прекратит тем самым существование последнего оплота русского флота в Бизерте, тогда еще никому не известной, даже тем, кто плыл туда через штормовое Средиземное море в ноябре 1920 г.
Из более чем 120 судов лишь два не дошли до Турции. Эскадренный миноносец «Живой», словно вопреки своему названию, канул в лету, вернее, в студеную черноморскую пучину. Выйдя из Керчи, он не прибыл в порт назначения, когда миновали последние сроки ожидания. Суда, посланные на поиск эсминца, вернулись ни с чем. Кораблем командовал лейтенант Нифонтов. На борту эсминца находилась небольшая команда и около 250 пассажиров, главным образом офицеры Донского полка. Еще одной потерей стал катер «Язон», шедший на буксире парохода «Эльпидифор». Ночью команда, насчитывавшая 10—15 человек, обрубила буксирные тросы и вернулась в Севастополь. Бог им судья!
Эвакуация завершилась. Русские корабли стали на якоре на рейде Мода.
Через две недели после прихода в Константинополь огромный русский флот как по мановению волшебной палочки превратился всего лишь в эскадру, состоящую из четырех отрядов. Ее командующим был назначен вице-адмирал Кедров, командирами отрядов — контр-адмиралы Остелецкий, Беренс, Клыков и генерал-лейтенант Ермаков. Никто не знал, что эскадре было отмеряно лишь четыре года жизни.
Между тем, сыновья Гаскони и Наварры, Прованса и Бургундии никогда не забывали о своих интересах. В обеспечение расходов, связанных с приемом беженцев из Крыма, французы «приняли» в залог весь русский военный и торговый флот! Приняли охотно и грамотно. Вновь сформированная эскадра под командованием вице-адмирала Кедрова насчитывала уже всего лишь 70 «вымпелов» - более 50 судов исчезли. В Бизерту же пришло всего лишь 32 корабля!
Но и там, в уютном североафриканском порту, словно летучие голландцы, исчезали и растворялись в тумане и в лазурных водах Средиземного моря русские корабли. Иногда они появлялись, как привидения, в составе ВМС Франции — перекрашенные и подновленные, с незнакомыми именами и командирами. Итог печален и поучителен: русская Черноморская эскадра так и «ушла» за долги, те самые, царские, которые Россия во второй раз начала платить с подачи мерзавцев Горбачева, Шеварднадзе, Ельцина…
Эскадра исчезла, растаяла, растворилась, оставшись лишь в памяти людей и на редких фотографиях и рисунках участников тех событий.
Однако на века осталась пламенная доблесть русских солдат и генералов, матросов и адмиралов. Пафос их борьбы и веры в Отечество сохранился в их книгах и в дарственных надписях на них.
Советской России корабли так и не были переданы. Постепенно зачахла и русская колония. Пути братьев разошлись навсегда.
Младший брат надолго пережил старшего. Когда эскадра перестала существовать, он уехал в Тунис, устроился на работу в местную сельскохозяйственную дирекцию. До последних дней жизни активно участвовал в делах местного отдела Военно-морского союза, пользовался авторитетом у французских властей. Тем не менее, в начале 30-х годов Михаил Андреевич был уволен, отказавшись принять французское гражданство в соответствии с законом о натурализации государственных служащих. До самой смерти он перебивался случайными заработками – герой Порт-Артура и Ирбена изготовлял деревянные игрушки и женские кожаные сумочки. Скончался М.А. Беренс 20 января 1943 года.
Немного друзей пришло проводить адмирала в его последний земной путь – на севере Африки шли боевые действия, Бизерта и Тунис подвергались налетам авиации, транспорт практически не работал…
С годами в запустение пришли русские кладбища. Увы, но могила Михаила Андреевича Беренса была утеряна. Однако благодаря подвижничеству хранительницы традиций и истории русской колонии в Тунисе Анастасии Александровны Манштейн-Ширинской, а также инициативе в то время президента фонда «Москва–Севастополь» адмирала Игоря Касатонова и при поддержке командующего Черноморским флотом России адмирала Владимира Комоедова безымянная могила была отыскана, останки М.А. Беренса достойно преданы земле, а затем его память увековечена в сентябре 2001 г. в Тунисе во время визита ГРКР «Москва» под флагом начальника штаба ЧФ вице-адмирала Александра Татаринова.
Может быть, удивительно, а может, наоборот, закономерно: должное воздано и старшему брату. Могила Евгения Андреевича Беренса, находящаяся на Новодевичьем кладбище рядом с памятником Н. Г. Кузнецову и В. М. Альтфатеру, пребывала в неудовлетворительном состоянии. Адмирал И.В. Касатонов лично взялся за возвращение памяти – на могиле Евгения Беренса появился достойный памятник. Примечательно и символично: оба памятника на местах упокоения братьев – и в Москве, и в Тунисе – сделал черноморец, севастопольский скульптор Станислав Александрович Чиж.
Факт остается фактом: общая по своей сути патриотическая идея, преданность флоту, как это ни парадоксально, сделали братьев Беренсов врагами. А в том, что Евгений Андреевич и Михаил Андреевич были патриотами, сомневаться не приходится.

Источники:

1. «Известия ВЦИК», 1928, 8 апреля;
2. Некролог В. Е. Егорьева, опубликованный в «Морском сборнике», 1928, № 4, стр. 3—7; 3. Пять лет Красного Флота. П-д. 1922, стр. 207;
4. ЦГАВМФ, ф. 406, оп. 9, д. 247. Послужные списки Е. А. Беренса за 1906—1915 гг.; там же, ф. р-1, оп. 3, д. 2119, л. 82. Справка о Е. А. Беренсе;
5. ЦГАВМФ, ф. р-1, оп. 3, д .2119, л. 82;
6. ЦГАВМФ, ф. р-402, оп, 2, д. 70, лл, 27, 47, 124;
7. «Красный флот», 1928, № 7, стр. 38—39;
8. «Советский флот», 1960, 12 августа;
9. ЦГАВМФ. ф. р-402, оп. 2, д. 70, лл. 59—62. Протокольная запись;
10. Моряки в борьбе за власть Советов на Украине. Сб. документов и материалов. Киев. 1963, стр. 139;
11. ЦГАВМФ, ф. р-342, оп. 1, д. 453. л. 21. Приказ Реввоенсовета Республики № 945 от 5 июня 1919 года;
12. ЦГАВМФ, ф. р-1, oп. 3, д. 450, л. 152. Протоколы съезда;
13. ЦГАВМФ, ф. 432. оп. 3, дд. 122—125. 129—132. 147—152, 165—171;
14. ЦГАВМФ, ф. р-1, оп. 3, дд. 773, 776 и 777;
15. ЦГАВМФ, ф. р-1, оп. 3, дд. 2108, 2109, 2119, 2874, 2875;
16. Программа судостроения в Англии. — «Морской сборник», 1925, № 11; Высшее английское морское командование в мировой войне в оценке Черчилля. — «Морской сборник», 1928, № 4 и № 5;
17. Тирпиц А. Воспоминания. «Морской сборник», 1920, № 6—9.
18. Гроос. Война на море, 1914—1918. Т. I. П-д, 1921;
19. «Мировой кризис» У. Черчилль 3 том;
20. Граф Г.К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб., 1997;
21. Тимирев С.Н. Воспоминания морского офицера СПб., 1998;
22. Русские моряки в Мессине // Огонек. № 3. С. 14. 1952;
23. Русско-японская война. 1904—1905 гг. Действия флота. Документы. СПб., 1911. С. 162-175;
24. Бюллетень Общества офицеров Российского Императорского флота в Америке (до 1953 г. — Общества бывших русских морских офицеров в Америке). Нью-Йорк, 1948–1978;
25. Морской журнал. Прага, 1928–1941;
26. Часовой. Париж, 1929–1940;
27. Апальков Ю.В. Российский Императорский Флот 1914–1917 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. 1998. № 4;
28. Хесин С. Личный состав русского флота в 1917 году // Военно-исторический журнал. 1965. № 11. С. 99—104;
29. Хесин С.С. Русский флот накануне Октября (положение численность, состав) // Исторические записки. Т. 81. М, 1968. С. 68—100;
30. Моисеев С. Военные корабли и суда, похищенные интервентами у молодой Советской республики // Пропагандист и агитатор. 1951. № 5. С.46–50;
31. Луконин Ю.В., Новиков С.С. Россияне в Тунисе / Российская диаспора в Африке. 20—50-е годы. Сб. ст. М., 2001. С. 70–90;
32. Кузнецов Н. Эмигрантские судьбы // Флотомастер. 2005. № 3. С. 22–25;
33. Кадесников Н.З. Краткий очерк Белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озерах и реках России в 1917–1922 гг. Л, 1991;
34. Зонин С. А. Крестный путь флотского офицерского корпуса // Очерки военно-морской истории. № 7. С 36–41;
35. Главный штаб ВМФ: История и современность 1696–1997. М. 1998.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Очерк
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 27
Опубликовано: 03.06.2018 в 10:31
© Copyright: АлексейНиколаевич Крылов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1