Крила. Глава 71


Я рад был, что Маме, как няньке, перепоручили Сына. Мама сказала, что на редкость хорошо и быстро его успокоила, и он с ней нормально и спокойно себя вел, не вредничал. Он так и остался спать на ее кровати, она его уже не перекладывала, чтобы не «сорвать себе спину». Мама то ли всю ночь не спала, так чутко и бережно относясь к нашему птенчику, со всей присущей ей трогательной заботой и вниманием, то ли он ее толкал во сне ногами всю ночь, покоя не давал, зато мы, дети, сами выспались. Мама не подходила к нашей комнате с суеверным страхом оттого, что здесь спала и жила Бабушка, но мы относились к комнате без предубеждения, не придавая никакого значения ни энергетике, не смущаясь то того, что здесь были все те же кровати и мебель, сама обстановка и та же комната, которая находится в том же виде, как и при Бабушке- только все заправлено иначе, убраны бабушкины вещи, лекарства и любимая чашка. «Революции» на месте не произошло. Интересен сам факт, что эта комната для Мамы сама по себе психотравмирующая. Мама избегает ее от суеверного страха, потому что многое у нее связано воспоминаниями, «живо предание», поэтому и обходит стороной. Все же Маме не то, что лень или некогда менять внутреннее убранство комнаты, а было просто недосуг и цейтнот разобраться со многими вещами к нашему приезду. Успеть все сразу и все подряд сделать было не реальным- когда ты одна, в твоем распоряжении целый дом и какое никакое, но придомовое хозяйство. Для того, чтобы все сделать по уму, нужно было иметь несколько жизней, не спать ночами, и посвятить все время только этому занятию, со всем рьяным усердием и самоотдачей-потому что семья и сродники требовали к себе не меньшего внимания, чем живность во дворе, природа и грядки, и складированный в каждой комнате отдельный мир мертвых вещей. Поэтому кучи и нагромождения коробок от скопидомства просто были накрыты красивыми покрывалами и накидками, как драпировками, «Потемкинскими деревнями», для того, чтобы скрыть то, с чем уже нет времени и возможности дальше возиться. Подойдя ближе, как исследователь, я вскрывал эти «культурные слои» разложенных на столах вещей- это был какой-то разнообразный хендмейд из маминых занятий поделками- полудрагоценные камни для ручных браслетов, вышивка, вязание, макраме, или многое другое, к чему тяготела ее нежная и страстная душа. «Перкурсоры» будущих художественных и декоративных изделий, кучно лежащие, как надкушенные яблоки, или по очереди открытые, чтобы распробовать, банки с вареньем- которым дали еще шанс. Творческая стихия была ей настоящей отдушиной, когда она всецело поглощалась процессом, находя в нем спасение и выход, занимая себя этим для самоуспокоения и победы над ежедневным стрессом и рутиной. Маме нравились занятия, для того, чтобы иметь возможность себя применить, но я помню, как в детстве, она часто распускала связанное из-за ошибки в петельке, ворчала, напряженно сосредоточившись на вязке, еле слышно говорила: «ах ты ж падлюка, скотина!» на свою работу, ругая себя, губами, удерживая в них еще свои металлические заколки для волос. Конечно в этих россыпях камней бисера и декупажа, браслетов для часов и каменьев для самодельных украшений и плетения макраме есть свой ареол и скромное очарование. Изделия хранят тепло ее рук, ее прикосновений, даже какие-то не «доведенные до ума» заготовки. Даже что-то начатое и оставленное до лучших времен, оставленные задумки «на потом». Даже то, на что она успела переключиться в приоритете. Я думаю, что всему придет свое время-она столько всего оставляет «в прогрессе», не рассчитывая свою силу, стараясь «объять необъятное», и тоже хочу, чтобы непременно бралась за что-то еще, веря в то, что и на это ее хватит. Бабушка часто говорила «не знаю, за шо хвататься», «дай менi спокiй», имея хоть какое-то элементарное представление о чувстве меры, рассчитывая по здоровью, возможностям и силам- Мама же без удержу включается во все сразу, не боясь надорваться. Мама surround. Она свято верит в то, что ей все по плечу и она как Мидас обращает в золото все, к чему прикасается. Как «где Жуков, там Победа». По вещам было ясно, что ей интересно, и чем она живет, наглядно раскрывало всю широту и богатство ее внутреннего мира. Но то, как все было обставлено- оставляло перед собой впечатление шмона, спешной подготовки к нашему приезду, чтобы показать товар лицом. Во всем чувствовалось усердие и старание не дать нам разочарования. Все это мы видели уже не раз, психологически были готовы к тому, что все также будет и сейчас, поэтому и не корили ее, чтобы лишний раз не расстраивать ее по мелочам.

Брат упрекал, что купленная Мамой швейная машинка до сих пор стоит неразобранная, в закрытой упаковке. Мама отбивалась, говоря, что кредит по ней она уже выплатила: «у меня такая возможность была, и я ее реализовала». И в этом противостоянии- дуэли, где Брат подыскивал каждый раз новые аргументы, чтобы Маму уколоть побольней, я не видел, что его критика как-то благоприятно, плодотворно и конструктивно на ее действует. Я видел, что наше сыновье общение во многом строится на парной игре «плохой- хороший следователь», в котором Брат на себя старательно примеряет роль «злого следователя», требуя от Мамы правил соблюдения полного порядка в доме или критикуя за мшелоимство. Я понимал и поддерживал его в самом направлении его работы, но мне нравились его методы, были явно не по душе. Мама каждый раз огрызалась, как задерганное и затравленное раненое животное от того, что Брат «на людях» выставляет ее не такой. «Я шо тебе, дурочка?»- Мама отбивалась и защищалась, как могла, привыкшая сносить постоянные упреки и колкости, незаслуженные претензии и придирки в свой адрес. Как Брат говорил, что если ей не указывать, если ее не критиковать, то будет хуже, потому что она будет себя запускать. Мамины горы и нагромождения вещей были, как верхушки айсбергов, большая часть из которых была сокрыта в воде. Но теперь я уже четко понимал, что лезть туда разбираться и наводить порядок самому, не посоветовавшись с ней- опять наступить на те же грабли, поступить как Брат, снова сорваться на скандал, и омрачить наши отношения.

Само наше общение было не в радость, было стрессовое и нервное, что доставляло мне изрядный повод для беспокойства и раздражения. В нем не хватало элементарной человеческой теплоты-была излишняя нервозность и напряжение- как будто мы собирались в дорогу или куда-то ехали, что требовало от нас максимальной самоотдачи и концентрации, из-за чего мы были готовы клевать тех, кто в мелочах «тормозит» и «косячит». Это как в тех словах, что требовательность без любви становится придирчивостью, где любое качество человека и отношение к другому должно обязательно сопровождаться компонентом любви, потому что она преображает все, переплавляя сухое в живое.

В этот день Брат еще оставался в городе, а мы уезжали в село. Мы сбирались ехать до райцентра, отчего я с утра побежал за билетами в кассу. Это реально было делом нужным, потому что контролеры и водители заводили одну и ту же шарманку, сразу отправляя в кассу. Как бы люди не просили и не уговаривали, чтобы платить поменьше. Мы потащились все вещами и пришли на станцию отправления. Брат тащил вещи и опять с новой силой критиковал Маму «куда она бежит?». Мама поспешила за хлебом. «Что она делает?». На любое действие приходилась немедленная вербальная атака Брата. От Мамы я узнал, что тир напротив «пушки», куда я хотел сводить Сына, больше не работает. Все поменялось в округе. Одни ломбарды, обменники валют, салоны сотовой связи. Как пчелиные соты, первые этажи домов, занятые всякой всячиной.

Уже в автобусе Мама заговорила с младшей сестрой Духа, которая неожиданно оказалась нашей попутчицей. Я хотел спросить ее за брата, но разговор у нас не вязался из-за постоянной суеты внутри салона. Я все время впускал пассажиров в автобус, чтобы дали нам возможность нормально поговорить и мне задать вопросы по теме. Она показывала мне в телефоне договор аренды, я ее консультировал, и говорил, что для меня это был уникальный опыт консультировать прямо в пыльном Икарусе односельчан по украинскому законодательству, и еще по дороге в родное село. В ее чертах лица я не угадывал ровным счетом ничего от Духа, хотя мне очень хотелось сильно расспросить ее про него, хотя бы, что она знает. Не для этой книги, а большей частью для себя лично, как вопросы, которые я задаю самому себе и не могу найти ответа. Вот был человек, пересекались мы с ним, что-то почерпнул от него, развился дальше самостоятельно. Нельзя отрицать то, насколько это мне пошло на пользу. Был плохой человек- я модерировал себя, чтобы не стать таким же-хороший-пытался бы ему подражать в том, что хотел перенять у него. Все же, по сравнению с другими односельчанами, я относительно много знаю об этом человеке, и в определённой степени, в известной мере, он во многом на меня повлиял ничуть не меньше, чем на меня повлияли товарищи во время учебы. Эти люди мои учителя, которые сделали меня морально крепким, стрессоустойчивым, жизнестойким, разборчивым в людях. Таким же крепким меня сделали те же самые коллеги, все те злыдни, которые встречались у меня на жизненном пути, отравляли мне рабочую атмосферу. Именно им я обязан тому, кем я стал. А не те безвольным статистам, друзьям и прихлебателям, которые меня все время окружали. Мои идеологические враги и противники, люди, которые меня подводили и подставляли- дали мне несоизмеримо больше. Поэтому если рассуждать об антигероях, злая наука взаимодействия с ними только отточила и закалила меня.

Сестра Духа была с грудным младенцем, которого стала кормить при мне. Я бросил взгляд на грудь и стало неловко просто оттого, что не понял сразу всей картины. Я перевел взгляд в глубину коридора, уже не смотрел ей ни в глаза, ни в треугольник между лбом и глазами, в область переносицы, говорил и советовал, как будто ни в чем не бывало после ее засвета. Я уже переключился на работу, и не думал об ее стеснении ко мне, и об их семействе ее брата и сестры. Брат потом прокомментирует что это первая женщина, которая ему показала себя. На что я ответил: «твiй комментар дуже допомiг Украiнi».

Когда она кормила, я невольно вспоминал схожую ситуацию в своем далеком прошлом, и понял, что она больше из всей своей семьи мне напоминала одну женщину, которая также приходила на консультацию и без тени стеснения кормила грудью, а я видел smth strange и не понимал, в чем же дело. Я не понимал, что происходит, и только через какое-то время догонял, что грудь открыта, и ребенка кормят по физиологическим природным законам, и но никакого интереса к ней не просыпалось. Я вспоминал ту женщину, которая после этого грудного периода резко осунулась и постарела от судов и стрессов. После грудного периода наступил трудный. Все смело временем и от нервов- вместо молодой, дивной и живой жизнерадостной женщины стала похожа на свою пенсионерку мать и сухофрукт, потому что ходила в старом жупане, в каком-то старом пальто, которое было старомодное, не подчеркивало в ней женщину. Еще в какой-то шляпе, полу-панаме, как крот «крочек» из чешского мультика, и поэтому она также «забила на себя», отчего все изъяны ее внешности усилились и усугубились, включая где-то кривые зубы, оттого что она перестала быть интересной женщиной, притягательной, умеющей привлекать и удерживать внимание к себе, и как-то провоцировать, attractive. Пора кормления- пора цветения, чудесная пора. Все женщины, как деревья в первоцвете, который еще не облетел после первых майских сильных дождей.

Мы приехали в райцентр. Мы проезжали все знаковые для меня места. Ленина не было, был новый памятник. Все знакомые здания–администрации, местного клуба, центрального магазина, были на месте. Тот же зеленый, «вечнозеленый», вечнозакрытый ларек -тот же тенек и холодок местного автовокзала, который принимает, как оазис в миражах усталых путников и одиноких странников с их баулами и незакрывающимися сумками, с содержимым, накрытых тряпкой или полотенцем. Люди, ехавшие из облцентра до райцентра, чтобы продолжить свой путь к селам, вышли и вошли обратно в салон.

Сестра Духа встретила подругу, они стали сразу общаться, как две мамочки и обмениваться телефонами. Ей уже было явно не до меня. С подругой у нее тем общих было гораздо больше. Да и бизнес ее интересовал в последней степени-главное было себя показать, и своего ребенка.

От спутницы я вернулся к своим, хотя физически оставался на том же автобусном месте. Показывал Сыну парк по дороге домой, потом мельницу, когда проезжали мост через реку. Я хотел показать Жене известные мне места, но водитель очень быстро пролетел, проскочив мельницу. Я видел только крышу в кущах. Прежней характерной вони от сахарного завода не было, которая сразу ударяла в нос неожиданно, пронзительно и отрезвляюще, как и все «пропускаемые голы» во время драк на сельских дискотеках. По пути разглядывая окрестности, я искал глазами карьер с белой глиной. Также не увидел место спиленного дуба. Опять всматривался, но вроде бы увидел, не уверен, но сказал всем, что увидел то место. Что, зря искал? Я же знаток этих мест. Мама говорила Сыну: «смотри сюда и запоминай, это соседнее село»- что-то не примечательное, не фиксируя его на каких-то узнаваемых местах, которые бы цепляли взгляд. Везде деревья, коровки и сама дорога -как ребёнок поймёт? Я говорю: показывай на памятники погибшим односельчанам, магазины, автобусные остановки, как на визитные карточки, к чему прицепится внимание ребёнка, покажется интересным.

Я и сам живо воспоминал все детские маршруты, каждый раз воскрешая все в памяти, когда я ехал по этой дороге из райцентра в село. Этой же самой дорогой Бабушка с Мишком водила корову домой. Я все время думал «что за тупость вести корову из другого села или еще из села за райцентром? Это ведь неправильный подход. Терять целый день. Проще же взять и довезти!». В этом была сокрыта огромная людская и житейская мудрость, всех селян, людей хозяйственных и практичных, которые сильны своим природным умом. Мне потом или Мама, или Серхио рассказали, как делают люди покупки коровы. Сначала у всех «розпитують». У всех внимательно расспрашивают и узнают про корову, собирая всю инфу. Потом определяются с «кандидатурой» после смотрин. Потом корову нужно вести от «двора к двору», и нужно, чтобы корова сама, своими ножками, прошла это расстояние, какое бы оно длительное не было, хоть целый день идти, «от рассвета до заката», а не везти ее на транспорте. Как будто корова от страха, что ее грузят, может подумать, что ее везут на скотобойную базу, и у нее вообще пропадет молоко от нервов и стресса. Здесь важно, чтобы еще за время пути корова успела психологически адаптироваться и привыкнуть к новому хозяину. Первый контакт.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 02.06.2018 в 09:39
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1