Главы из романа


Моим читателям
----------------------------

Из предисловия к роману "Лолита" Владимира Набокова

...Как художественное произведение «Лолита»
далеко выходит за пределы покаянной исповеди;
...мы должны признать нравственное ее воздействие
на серьезного читателя, ибо этот мучительный
анализ единичного случая содержит в себе и общую мораль.
...Красочные персонажи единственной в своем роде повести...
предупреждают нас об опасных уклонах...
«Лолита» должна бы заставить нас всех – родителей,
социальных работников, педагогов – с вящей бдительностью
и проницательностью предаться делу воспитания более здорового
поколения в более надежном мире.

Джон Рэй, д-р философии
Видворт, Массачусетс
5 августа 1955 года

("Лолита" Владимир Набоков)


 Рискну...

Да что уж там, уже рискнула... Нос высунула...

Дорогие мои читатели! Хочу предложить вашему вниманию часть неоконченной работы, которая

Светлой памяти Михайловой Олечки

посвящается...

Наташе Невольной, Оле Четверговой, Сереже Петухову-

всем, в жизни встретившимся...

И всем, не встретившимся...

Детям - жертвам родительской жестокости

В нашей бывшей и нынешней стране жестокость в семьях долгое время была узаконена. Родители порой издевались над детьми до последней, роковой черты... И у наших авторов в «Избушке» много произведений об этом. Не буду перечислять, чтобы никого не обидеть...

А я удивляюсь... Я порой так удивляюсь...

Одна дама (с горизонта моих знакомств) поехала с ребёнком в Данию.
В супермаркете её арестовали, и недели две продержали в европейской кутузке. Что меня удивило? Умная, образованная женщина долго не могла понять: за что? Ну, подумаешь, наорала на ребёнка в магазине, отвесила подзатыльник...

Молоденькая учительница на уроке заклеила мальчику пластырем рот - много болтал!
Замечательная женщина, кстати, эта учительница: весёлая, зажигательная! Сколько праздников, экскурсий, походов организовала родителям и детям!
Закончила, как сейчас модно, два института, образование – педагогическое и психологическое.
Знаете, мне кажется, что не она такая плохая... Что-то у нас в обществе не так, если ничто не удержало её.Слишком низкий уровень нравственности...

И ещё одна история... Совсем историческая... Многим известная...

На рубеже 19-20 веков в Смоленской губернии жила княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. Удивительная женщина! Меценатка с энциклопедическими познаниями в искусстве, певица, художник, историк, архитектор, археолог, учёный, педагог и писатель.

Её имение почти четверть века являлось крупным художественным центром России. Под её крылом подолгу жили художники и создавали свои бессмертные творения. М.А. Врубель, Н.К. Рерих, И.Е. Репин, В.М. Васнецов – это не полный список.

Узнав, что терпит нужду, просто бедствует, отец четверых детей, талантливый мастер, "изобретатель" матрёшки Сергей Васильевич Малютин, княгиня пригласила его в своё имение. Годы, проведённые здесь, стали самыми продуктивными в жизни уникального резчика по дереву.

Княгиня, не имевшая счастливого детства, лишённая материнской заботы, не обошла своим вниманием и крестьянских детей-сирот, проявляя к ним неподдельную любовь. Была организована школа с постоянным проживанием, в которой чему только детей ни учили! И точные, и сельскохозяйственные науки, пение, рисование, резьба по дереву...

«Я люблю свой народ и верю, что в нём будущность России...» -писала Мария Клавдиевна.

Оркестр балалаечников, хор, театр, зимние лыжные прогулки, на коньках... Всего не перечислишь! Дети отвечали своей попечительнице взаимной любовью. Княгиня давала сиротам путёвку в жизнь. Она всегда приходила на выпускной, сама лично вручала аттестаты. После окончания школы дети поступали в университет, их охотно брали управляющими в имения, да многие и сами начинали успешно вести собственное хозяйство.

У Марии Клавдиевны была единственная дочь. А вот с ней-то отношения не сложились... Сюжет отношений с собственной матерью повторился... Княгиня переживала, но изменить ничего не смогла...

После революции мать и дочь уехали в разные страны, никогда не общались. Дочь однажды приезжала в бывшее родовое имение, ставшее музеем – заповедником. Инкогнито. Уходя, оставила запись в книге отзывов. Когда музейные сотрудники её прочитали, посетительницы и след простыл...

Меня глубоко тронула личная трагедия этой женщины. Если такая умница, одна из лучших женщин России, не смогла преодолеть детскую недолюбленность, то что говорить об остальных?

Вот об этом и пишу... О недолюбленности в детстве... О родительской нелюбви...
Не научную, психологическую книгу, а художественную.
Я постаралась специально для нашей «Избушки» эпизоды из романа сделать читаемыми отдельно.

Если Вам захочется, пишите...

Ваши детские воспоминания, эмоции – все это важно для меня... За критику (любую!) буду благодарна... Стилистические, орфографические ошибки и неточности, эмоциональная и психологическая недостоверность - пишите! Я – в процессе... И мне важно,какой эмоциональный отклик это вызывает.

А в заключение я хочу всем пожелать: любите своих детей!

Пусть родительский дом будет для них надёжным причалом, где всегда примут и поймут.

Никогда не говорите своим детям, что они невозможные! Это им и без Вас скажут... Тысячу раз...

Пусть они будут для Вас единственными и неповторимыми... И Вы для них тоже... И самыми любимыми...

Главы из романа:

1). Унесённый ветром гербарий
------------------------------------------------

Время это - секунды прыгают, минуты длятся, часы тянутся или пробегают без оглядки, а годы...

Вот учительница сказала, что астрономию будут изучать в десятом классе.
- У-уу-ууу! - протянул разноголосым хором класс.
За горами, за долами...
Пока дойдешь, то тридцать три пары железных сапог износишь.
А лето...
Каким долгим казалось оно в первый день - День защиты детей. Но... кончилось, а задание - сделать гербарий - Катя не выполнила, и - удивительно! - оказалась в подавляющем большинстве.
Теперь, в сентябре, все бросились ощипывать деревья и кусты, сушить, мастерить и получать "пятерки".
- Катя, а когда ты принесёшь гербарий? - часто интересовалась Людмила Ивановна.
- Завтра.
- Хватит завтраками меня кормить! - улыбалась учительница. - Неси гербарий!

Катя к делу подошла серьёзно.
В школьной библиотеке из книжки переписала, как правильно его изготовить. А заодно и узнала, что очень большой и научно ценный находится в Лондоне - гербарий Карла Линнея, который он собирал с детства.
Теперь она думала, как раздобыть картон.
Своих денег не было, у мамы просить не хотелось. Родители давали рубль на школьные завтраки (сок или чай с булочкой), но деньги сдавали учительнице за неделю. На большой перемене водили в столовую к столику с бумажкой 2 "Б". На подносе невысокой пирамидкой лежали тёплые румяные плюшки, и , как солдаты на параде, в три ряда стояли стаканы.
Сэкономить не получалось.

Однажды Кате повезло.
Папа оставил на стуле брюки, а карманы (девочка похлопала по ним) были полны монеток.
В карманы она бы не полезла - это воровство!, а потрясти штаны, чтоб из них высыпались деньги - честная добыча, поднятая с полу... Валяются, никому не нужные...
И Катя побежала в магазин покупать картон.

В магазине она призадумалась: - Не нужно ли ещё что-нибудь?
Нет, не нужно...
Листочки у веточек надо будет прогладить утюгом, чтоб побыстрее высушились, а то учительница уже заждалась. Потом приложить их к картону, наметить дырочки, проколоть иголочкой, чтоб ничего не сломать при шитье.
Катя вышла на улицу. И открыла рот от удивления... Все! - деревья и кусты были... голые.
Нигде... Ни одного листочка...
Уже налетал сезонный сибирский ветер и все ободрал подчистую...
Кажется, это было вчера... Или позавчера...

2). Ушла...
---------------
Гулять с младшей сестрой Катя не любила. У неё свои игры: в прятки, прыгать через резиночку, зацепленную за ноги двух девчонок. Сестра крутилась рядом, собирала в ведёрко палочки и камешки, но уже несколько раз умудрялась уйти. Девчонки дружно искали её по чужим дворам. От родителей это удалось скрыть, но Катя боялась не уследить за ней.

Выходной!

Катя собралась на улицу, а мама тут же одела Аньку.

-Мам, - разнылась Катя, - можно я пойду без Аньки?

-Без сестры не выйдешь! Ясно?

Пришлось тащиться с ней…

День был яркий, как мокрая акварельная картинка: синее полотнище неба растянулось без конца и без краю, голые ветки деревьев казались залакированными, а асфальт подсушили солнце и резкий ветер.

Цветными мелками нарисовали классики и «битку» - коробочку из-под сапожного крема – девчонки, прыгая на одной ноге, гоняли по квадратикам.

Медленно, с треском, проезжал по тротуару шкодливый мальчишка - весёлый, с поднятыми руками, совсем не держась за руль мотоцикла...

- Катя! Катя! – позвала Аня сестру.

- Подожди! Сейчас подойду! - Катя ждала, пока мальчишка проедет.

Анька стояла, но когда мотоцикл оказался совсем близко, бросилась к Кате...

Упала девочка прямо под колёса остановившегося мотоцикла и горько заплакала: об асфальт ободрались ладошки.

Катя подняла сестру, отряхнула пальто и заплакала вместе с ней…

Из подъезда вышел отец, взял Аньку на руки и понёс домой. Катя плелась сзади и вдруг расплакалась:

- Папочка! Ну не бейте меня, пожалуйста!

- Ты что? Тебя сейчас кто-то бьёт? – обернувшись, смущённо спросил отец.

- Не бейте! Не бейте меня! – рыдая, закричала Катя.

- Замолчи! – папа почти шипел, - Я тебя сейчас бью?

- Но дома же ты меня изобьё-оошь, я же знаа- юуу,- в голос выла Катя.

Приплелись домой. Отец был зол. Пока рассказывал матери, как Катя орала и позорила его на улице, рассвирепел вконец.

- Я тебя сегодня бить не буду, - отец тыкал пальцем Кате в голову, вбивая каждое слово. – И наказание ты получишь не за то, что Анька попала под мотоцикл, а за то, что орала и позорила меня. Порка отменяется, но мы тебя накажем, как в старину. Поставим в угол на горох!

Отец был доволен.

Анька принесла в банке горох, рассыпала в углу. Отец заставил Катю стать на колени и наказал младшей:

- Анечка, ты посиди на диване, последи за ней, чтоб с коленей не вставала!

Катя стояла-стояла на коленях, а потом уселась попой на пятки.

Анька побежала на кухню к родителям:

- Папа! Папа! Она не стоит на коленях! Не стоит! – восторженно кричала она.

Прибежавший отец так больно вцепился пальцами Кате в шею, что в глазах потемнело...

Это было впервые... Боль, обида, унижение... Это не вынести... Весь мир ненавидит Катю: папа, мама, Анька...

И Катя... ушла...

Это не она стояла на коленях, а другая девочка, на которую она смотрела со стороны. Ей хотелось посидеть, но на диван рядом с послушной Анькой, следящей за сестрой, присаживаться не хотелось. Она покружила по комнате, подула издалека в затылок стоящей на коленях девочке, послала ей воздушный поцелуй и вышла на балкон.

На балконе ничего интересного не было: на подоконнике стояли один в другом два пустых цветочных горшка, а на гвоздике, вбитом в раму, болталась верёвка, к которой зимой привязывали сало для синиц, сушилось бельё, и пододеяльники, раздуваясь обманчивыми перинами, закрывали обзор.

Катя продолжала парить.

С крыш пятиэтажек военного городка тянулись в небо геометрически правильные, голые ветки антенн, ловили невидимые сигналы и несли их в квартиры.

Всё можно посмотреть по телевизору: как жили и живут другие люди, узнать новости с другого конца света, попутешествовать и побывать на концерте...

По южному тракту к городу приближаются немцы. Оккупация уже была, немцев выбили из города, а сейчас они пешие, на мотоциклах и лошадях возвращаются.

Маленький, лет четырех, мальчишка из зоопарка смотрит на дорогу...

"Папа!"

Забора в зоопарке не было: минувшей зимой деревянный штакетник пустили на отопление вольеров.

Что будет на этот раз?

Катя смотрела как звери, потершись о прутья клеток, выходили из них и шли на центральную площадь зоопарка. Так ходили их предки в джунглях на Скалу Совета.

Вот, тяжело ступая, появился тучный Бегемот. Почесав спину о кирпичную стену, повалился на бок.
Бегемот весь серый-серый, как куча асфальта, которую разгребут по дороге и умнут катком, только пар от него не идет. Такой серый, что хочется заглянуть ему в глаза: «Бегемотик, неужели у тебя глазки тоже серые?»
Катя рассматривает все четыре копыта, блестящие и гладкие, словно их специально натянули. Интересно, они кожаные? Нет, наверно, как все копыта, очень твердые... А как огромная туша, лежащая на боку, будет вставать? Неужели сможет?

По деревьям, перебирая длиннющими руками, толпой надвигался обезьяний народ. И живым, шевелящимся ковром ползли змеи и ящерицы.

Разнопёрые птицы рассаживались по веткам.

А, собирающийся председательствовать, Медведь занял скамеечку со столиком.

Страус Эму назначил себя секретарем, вертел головой и следил за порядком.

Облезлые лисы легли как споротые со старых пальто воротники... Волки держались отдельной стаей.

Страус Эму заговорил: «Собрание, посвященное возвращению немецко-фашистских захватчиков, объявляю открытым. На повестке дня несколько вопросов. Первый...»

Прослушав повестку дня, звери загалдели, зашипели, заквакали. Никакой дисциплины. Но все замолкали и внимательно слушали, когда брала слово Сова-чревовещательница.

- Обезьяны и Птицы, - сказала Сова, - не галдите. Вам будет лучше всех. Птиц разберут по домам сотрудники зоопарка, а обезьяны будут жить в конторе.

- А мы-ыы? – провыл Волк, видимо, предводитель стаи, - нас разберут по домам?

- Вас не разберут. Но немцы в зоопарке устроят коптильню, будут коптить себе колбасу. Мальчишки по ночам будут собирать для вас обрезки мяса. Прокормитесь.

- А что ещё немцы устроят в зоопарке? – опустив глаза, задал мудрый вопрос Олень.

- Немецкая часть встанет здесь на постой. Солдаты будут жить в палатках, а офицеры в служебных помещениях.

- А я? Я не умру с голоду?- молодой Верблюжонок с печальными глазами спрашивал робко, стесняясь.

- С голоду не умрёшь, - ответила Сова, - но если будешь увязываться за всеми, канючить еду, то пристрелят.

Верблюжонок тяжело вздохнул.

Послышалось тарахтение немецких мотоциклов.

- Пора расходиться, немцы уже совсем близко, - Сова озабоченно развернула голову и показала затылок. А, вернув её на прежнее место, заключила, - пора расходиться.

«Собрание, посвящённое возвращению немецко-фашистских захватчиков, объявляю закрытым!» - протараторил обычно медлительный страус Эму.

Первыми резво побежали в свои вольеры олени. А Сова крикнула им вслед: «Олени! Вас не съедят! Вам шеи намажут зелёнкой и скажут, что вы больны и заразны!»

Бородавчатый крокодил медленно, с шуршанием, отползал в свой террариум.
- Дорогой Крокодильчик! До встречи после войны! – ободряюще попрощалась с ним Сова.

И всем говорила Сова именно так: «До встречи! До встречи! До встречи!»

Мотоциклы трещали совсем близко.

На улице, где жил Женя, расквартировались немцы.
Не стесняясь ни женщин, ни детей, они, весёлые и фыркающие, обливались водой из колонки, светили голыми задницами. Их сытые, крутобокие лошади косились на не смеющих подойти поближе мальчишек...

Немцы были наглые, готовые все просто отобрать, но некоторые меняли еду на ценные вещи. Мама поменяла золотое обручальное кольцо на курицу и мешок муки.


Женя с братом заболели... У них поднялась температура, болело горло, и душил каркающий кашель. Вызванный фельдшер, осмотрев мальчишек, сказал, что это - дифтерия.
Пришёл белобрысый немец с переводчиком, потребовал срочно отправить детей в больницу. Мама не хотела их отдавать, сказала, что будет лечить дома. Но немец, напуганный заразной болезнью, пригрозил, что тогда детей ликвидируют...

Лежали мальчишки в отдельном боксе. Их кормили и лечили: давали таблетки, ставили уколы...
Пришла мама. Она приходила каждый день, мыла с хлоркой полы.

«Бабушка! Бабушка, которую я никогда не видела... Но всё равно она была...»

У Жени лицо стало круглым, надутым, глаза – щёлками, которые открывались с трудом, а тело покрылось мелкой сыпью... Сывороточная болезнь... Ему назначили горькие порошки. Стало совсем плохо. И хотелось спать, спать, спать...



- Ну, вылезай из своего угла! - сказал Кате отец. - Бери веник и заметай горох. Ты что, не слышишь, что тебе говорят?

Катя тяжело вздохнула. Куда вылезать-то? Дома ей места нету... Даже за столом, если она будет читать книжку, её заденут и обидят...

Катя встала с коленок и пошла за совком и веником.

3) "Криминальное" чтение
-----------------------------------------
Катя помнила большую собаку в тоненьком ошейнике, без поводка и хозяина, сидящую посередине проезжей части дороги... Она увидела эту псину из окна троллейбуса.

Никто бы не поверил в такую раннюю детскую память, слишком маленькой увезли девочку из Ленинграда. Но в голове прочно засела картинка с коричневой гладкой собакой, которая потерялась. Может, Катя придумала друга по несчастью в поддержку собственной неприкаянности? Она же тоже потерялась... Давно... Когда уехала бабушка...

Но мир – чужой и пугающий- становился интересным и заманчивым в книгах.

Дома их было немного, все вмещались на полке под радиоприемником – вещью примечательной. На его нижней выдвинутой челюсти желтели крупные, ровные зубы. Если два зуба утопить, то приемник становился щербатым и голосистым.

Книги – приблудные томики.

Чехова было три: том второй, четвертый и седьмой с темно-золотой подписью писателя на серенькой обложке. На второй странице было написано, что собрание сочинений в двенадцати томах. Значит, девять томов живут в другой квартире, их читает другой ребенок и думает о тех трех книжках, которые читает Катя... А, может быть, они попали к кому-то не все вместе, их разделили по три, или по одному... Вот Гоголь был один, том второй, без собратьев...

Шишков – это отдельная книжка с рассказами о совсем другой, но тоже сибирской жизни. У Кати, устроившейся на своем диване, папа книгу выдрал: «А ну-ка, ну-ка, дай сюда!», открыл на последней странице, стал изучать содержание. Папины глаза скользили по коротким строчкам, пока лицо не расплылось в ухмылке.

-Тоня-я-а! Она «Кралю» читает! - диким воплем прокричал он матери и стал долбить книжкой по Катиной голове,- сука! Проститутка!

Девочка закрывала голову руками, старалась увернуться от отца. Но на диване, открытая и незащищенная, припертая к стенке, она была как заяц в чистом поле.

Размах у папы широкий. Голова билась о деревянный подлокотник, пока он, полоснув резкой болью, не пробил её. Из рассеченной раны пошла кровь...

Диван испачкался, мама влажной тряпкой затерла обивку, и, брезгливо скривившись, залила рану шипящей перекисью.

Книжка лежала рядом. Было жалко ни за что пострадавшую, испещренную крупными трещинами, как корка земли в засуху, обложку...

А «Кралю», которая была почти в самом конце книжки, захотелось прочитать обязательно.

Утром рана засохла комком сбившихся окровавленных волос. В школу идти не хотелось, ну куда с такой головой пойдешь?

Родители выпроводили...

В классе Катя украдкой поглядывала на одноклассницу – Надю Нефедову. Странная девочка: всегда держится в стороне. С ней никто не дружит, она сидит за партой одна, но никто и не трогает: неопрятная, коричневое форменное платье мало, рукава в проймах вечно рвутся и полны хвостиков старых, зашивших когда-то прорехи ниток... Непрочесанная, с приглаженным колтуном... У Кати теперь тоже есть колтун, правда, запрятанный сзади...

А потом Надя пропала. Учительница сказала, что она учится в другой школе, а мама трагическим голосом рассказывала соседкам, что Надю изнасиловал отец, его судили, а девочку отправили в интернат...

Ночью к Кате стал приходить холодный резиновый ужас. Он влажными лягушачьими лапами залезал в подмышки, шевелил волосы, гладил шею...

Надин отец...

Утром Катя просыпалась в мокрой постели...

4). Аккордеон
---------------------
Во время уроков коридоры школы отдыхали в тишине.

Двери классов заглушали и хорошо поставленные голоса учителей, и неуверенные - учеников. Звонок на переменку выпускал весёлые, бурлящие ручейки детей: они спешили в буфет, стайками собирались у окна, переходили из кабинета в кабинет.

Для младших – отдельное крыло. Класс – аквариум для мальков. В углу стояла вешалка для одежды, на крючках которой ночевали мешки со сменкой. По утрам они вытряхивали тапки и раздувались от ботинок или валенок.

Людмила Ивановна Куриленко – "учительница первая моя"...

Добрая и строгая. С длинной линейкой в руках, которая служила то указкой, то грозной хворостиной: призывая к порядку, учительница стучала ею по первой парте. К весне линейка стала значительно короче, а кончик превратился в расщепленный хвостик. Во втором классе Людмила Ивановна поменяла её на новую. А в третьем Катя гадала, где учительница взяла магазинный метр, которым отмеривают ткань. Толстый и надёжный...

Чутким детским сердцем Катя чувствовала тёплое отношение к себе. Людмила Ивановна вызвала в школу маму, сказала ей, что Катя – удивительно умная, способная девочка, но невнимательная, несобранная, летающая в облаках...

В Катином рыжем портфеле, как в карете, ездили «тройки». Эти дважды горбатые создания сидели в тетрадях, смешно задрав ноги и прикрыв лбы чёлками.

Мама встречала Катю словами: «Пришла, троечница? Даже учительница сказала, что ты – расползшаяся куча говна!»

Сколько радости было на лице мамы!

"По просёлочной дороге вечером возвращается стадо... Сзади всех подгоняет пастух, посвистывает, постёгивает кнутом... А коровы с мычанием идут к родным воротам, их ждут хозяйки... Вот какая-то Бурёнка роняет из-под хвоста эту самую кучу... Тёплая, она расползается... Идущие следом наступают... Коровы – счастливые, их ждут дома...
А вдруг я – не куча говна, а заблудившаяся корова с ключом на шее вместо колокольчика?!"

Мама приходила на обед домой: работа была недалеко. В это время Катя старалась не возвращаться.

Из школьной библиотеки библиотекарша гнала её: «Что ты здесь сидишь, читаешь? Тебя же ждут дома!»

В Доме культуры была музыкальная школа. Когда-то сюда ходила Лариска, а Катя поджидала её на стульчике в коридоре. Теперь она просто сидела, вроде как кого-то ждёт... Несколько раз мимо проходила Лидия Алексеевна - бывшая Ларискина учительница. Катя здоровалась с ней и опускала глаза.

Сначала… предчувствие взросления и перемен.

Катин класс из резервации младшей школы влился в общий поток. Уроки стали серьёзней и интересней, учителей много, по всем предметам – разные.

И в Катиной жизни появилась музыкальная школа. Почти случайно.

Места своих «скитаний» Катя меняла. Первые осенние дни, ещё теплые, старалась провести на улице. В тот день в музыкалку её загнал дождик. Она только присела на стульчик, как подошла Лидия Алексеевна.

- Ты хочешь учиться в музыкальной школе?

- Да, но надо же покупать пианино.
Лидия Алексеевна улыбнулась.

- Пойдем!

И завела девочку в класс, где отмучившийся ученик уже собирал ноты. Увидев Катю, он стал делать это очень медленно, видимо, его начало раздирать любопытство...

Лидия Алексеевна терпеливо выждала, пока ученик уйдет, взяла в руки карандаш.

- Так, давай сначала проверим чувство ритма.

«Там-трам-тарарам!» - простучал карандаш.

- Повторить сможешь?

Катя повторила.

- А вот так...

- Да это же «Не слышны в саду даже шорохи...»

- Правильно.

Учительница присела к пианино. Нажимая красивыми, тоненькими пальцами на клавиши, сказала: « Это одна нота, вот так две, а это три. Отвернись и попробуй угадать, сколько клавиш я нажимаю».

После этого испытания она вышла и вернулась с большой, розовой тёткой. Тётка, вообще-то, была рыжая. Но волосы были зацеплены за розоватые ушки. А пухлое лицо, руки и пальцы обсыпали наглые веснушки. Тётка была толстая и нежная.

- Я - директор школы, – представилась она. - Ты можешь нам что-нибудь спеть?

Припомнилась «Капитан Гастелло», её учили на уроке пения.
На втором куплете Лидия Алексеевна стала аккомпанировать.

- Вы знаете эту песню? – удивилась Катя.

- Нет, но ты же поёшь... Вот что... Я веду занятия не только по классу фортепиано, но и аккордеона тоже. Очень хороший инструмент.

Лидия Алексеевна взяла аккордеон. И он, вдыхая воздух и расправляясь, душевным голосом запел.

- Тебе нравится? - с загадочной улыбкой спросила Лидия Алексеевна.

Катя кивнула.

- Тогда мы тебе поможем.

Вечером к Кате домой пришла Лидия Алексеевна (и не одна, а с директором!) и убедила маму отдать девочку в музыкальную школу: аккордеон можно купить дешёво у тех, кто это дело бросил.

Следующим вечером принесли дерматиновый чемодан, в котором был заветный инструмент.

А если честно, то аккордеон Кате не очень-то нравился. Девочка за пианино, это - да! А раздувать меха... Чтобы распускать их только поверху, она «забывала» отстёгивать нижний ремешок. Лидия Алексеевна это замечала, заставляла исправлять «оплошность».

Ноты в классе стояли на пюпитре.

Пю-юу-питр! а не какая-то подставка для нот.

На недоступном зубоскальском пианино учительница частенько проигрывала партию правой руки.

А аккордеон бархатно и мелодично уговаривал примириться с ним.

Да, примириться стоило..

На натянутых струнах нотного стана, открыв тональность скрипичным ключом или выдувшим пузо басовым, разбив чёрточками такты, композитор рассадил ноты своей мелодии. Бемоли и бекары, лиги и триоли - нехитрые знаки с хитрыми названиями – помощники точной записи.
Издалека-издалека тянутся тонкие провода с сидящими на них птахами...

Что бы ни начинали учить, даже этюды, тренирующие пальцы, у Кати был главный вопрос: «А этот К.Черни уже умер?»

Лидия Алексеевна про смерть К. Черни ничего не знала.

Эта хрупкая, изящная женщина на высоких каблуках целых сорок пять минут занималась с Катей. Следила за осанкой, за правой рукой, которая любила «провисать», поправляла локоть.

Девочка от неё млела...

А после занятий бежала в библиотеку узнать, что К. Черни – это Карл Черни (1791- 1857). Австрийский пианист и педагог, глава венской пианистической школы первой половины 19 века.

5) Переезд
----------------

О переезде стали говорить с зимы, а собираться начали летом.

Подъехал грузовик с пустыми контейнерами, откинул борта. Стали выносить мебель и вещи.
Катя попалась матери на глаза, и ей всучили мусорное ведро.

Мусоровозка приезжала в городок и на полчаса останавливалась у дома. К ней приставляли здоровенный сколоченный треугольник с гипотенузой - ступеньками, поднявшись по которым надо было потрясти, постучать ведром, чтобы вытряхнуть в зияющий люк и облепившую дно газетку.
Мусоровозка давно уехала.

На задворках столовой стояли ящики для отходов, а за дальней серой облупленной дверью обитали сторожа. "Дежурный" мог выскочить и начать ругаться. А один вредничал особенно: пытался догнать, заставить забрать мусор и унести обратно.

Катя быстро подбежала к столовской свалке, вывернула ведро и не успела исчезнуть, как вредный вцепился в руку:

- Давай, наваливай полное ведро и неси домой! Это место столовой!

У вредного были холодные и голубые, как небо, глаза, нос - картошка, усаженная проросшими глазками - чёрными жирными угрями. Корявые пальцы с грязными ногтями цепко держали Катю...

- Простите меня, пожалуйста! Я знаю, что сюда нельзя выносить мусор, - попросила девочка, -Я больше никогда сюда не приду. Я сегодня уезжаю. Навсегда!

Вредный сжалился и отпустил.

В подъезде Катя встретилась с плывущим на руках шифоньером. Пришлось уступить дорогу.

Его, здорового, затаскивали на машину, а он открыл дверцу, и разбилось зеркало.
Катя получила от матери не один подзатыльник: "Сволочь! Это ты шла навстречу с пустым ведром! Из-за тебя разбили зеркало!"
Как всегда, она - самая плохая и несчастная. Такая, что умереть хочется...

Девочка пристроилась на обшарпанной табуретке, которую оставят здесь, и стала разглядывать опустевшую комнату: тёмный прямоугольник на стене от серванта, извазюканную стену над диваном.

Последний раз переночевали в квартире на чужих матрацах, а утром покинули таёжный городок навсегда.

Путь пролегал через Москву. Здесь жил отцовский дядька с женой, у него можно было остановиться.

Квартира Селезнёвых - старинная и интеллигентная: тяжёлые книжные шкафы плотно заставлены ровненькими томами, дубовый письменный стол покрыт темно-зеленым, натянутым под деревянный кант, сукном. На столе - вечное место для подставки с перекидным календарём и деревянной карандашницы.

Стол к обеду накрыли с салфетками, вилка лежала слева, нож - справа, водку поставили в графине, а суп принесли в супнице.

Мама за столом завела разговор, как сейчас тяжело воспитывать детей. Они с отцом не знают, что делать с Катей. Она очень плохо вела себя в самолёте, а в такси сказала, что едет из секретного городка.

"Вы понимаете, дядя Коля, - говорила мама, - это же военная тайна -секретный городок!"

Отцовский дядька, бездетный, слушал-слушал и сказал: "Тоня, а оставьте Катю нам. Будет жить у нас, я смогу её прописать, а школа вот, из окна видна".

-Катю прописать в Москве? - мама возмутилась. -Катю нет. Вот если Аню.

-Аня маленькая, - ответил дядька.

От дядьки везли неслыханный подарок - собрание сочинений Джека Лондона. А, прощаясь с Катей, дядя Коля сказал: "Ты прочитай "Мартина Идена", тебе понравится".

На маленький среднерусский городок сверху упал крест дорог с единственным светофором. Нет, нет... Светофоров было четыре. Четыре подмигивающих друг другу столба. А вокруг сгрудились самые важные здания - райком партии, аптека, универмаг и Дом культуры. Остальные, менее важные, выстроились вдоль дороги, прилепляясь друг к другу через годы и десятилетия. За ними прятались частные домишки с огородами, сбегающими к речке гребешками грядок. На дорогу выходило и кладбище с церквушкой.
Военный городок, соблюдая традицию, несколькими домами вылез к дороге, застроившись прямоугольниками белых и красных пятиэтажек.

Не суждено было этому городу процветания...

И всё-таки это был город.

Ходили автобусы с названиями маршрутов "Город", "Поселок", "Завод". Начинали они свой путь от вокзала, а, притормозив на перекрестке, сворачивали каждый на свою дорогу.
На "городском" можно было доехать до музыкальной школы - старинного двухэтажного особняка в запущенном саду.

Это Катя выяснила в первый же день.
Приехали поздно вечером, переночевали в гостинице, а утром она отправилась изучать местность.
К её возвращению уже было известно, что дали трёхкомнатную квартиру. Правда, к большому огорчению мамы, на первом этаже.
Решили, не дожидаясь контейнеров, поселиться там. Пусть спать на полу, но зато дома!

Тихоходом добрались и вещи.
Расставляли мебель, что-то покупали, обустраивались...
Как же Катя была рада, что у неё - отдельная комната! Так рада, что папа задумчиво чесал за ухом: "Тоня, а не слишком ли ей хорошо будет? Давай хотя бы поставим ей холодильник!"
Втюхали белого общественного кормильца.
Катя молча примирилась. Она уже прочитала "Мартина Идена". И, как Мартин Иден, решила, что мир завоевать можно...

Окна вестибюля школы заклеились списками классов. Обленившиеся от лета ученики радовались "новеньким" и проверяли: на месте ли все "старенькие"?

На организационном сборе (за день до начала занятий) Катя познакомилась с классом. Ей так понравилось, что есть три девчонки - жерди! Вчетвером качаться над остальными веселее!
Два года будут учиться во вторую смену, что Кате ещё не доводилось и радовало новизной.

Жизнь пошла по-другому...

6) Рыжик
---------------
Младшая из сестер -Анечка, росла хорошенькой девочкой: пухленькая, с ямочками на щеках, нежная и чувствительная.Любимая и любящая дочка была привязана к родителям. И вместе с родителями воевала против Кати.

Катя пыталась отдалиться от своей семьи: проводила время где-нибудь, просиживала у девчонок. А в выходные, когда все дома, старалась из своей комнаты не вылезать...

Мама написала на листочке: "Осторожно! Злая собака!" и прикрепила его к двери Катиной комнаты.

- Злая собака! А ну выходи! - стучала в дверь Анька.

- Я не злая собака! - огрызалась Катя, - меня Рыжик любит!

- Злая собака! Злая собака! - дразнилась Анька.

- Нет! В журнале была статья про кошек, - горячилась Катя, - у кошек усы, по-научному вибриссы, очень чувствительные. Ими кошки всё определяют. Кота Пино в Италии за 70 километров отправили на самолёте, а он вернулся домой. Они всё знают... Если усы обрезать, то у кошек надолго портится настроение, они теряют ориентировку. Усами кошки чувствуют и перемену погоды и... хороших людей! А Рыжик всё время в моей комнате и спит на моём столе.

Семейство от Кати отстало...

К Новому году зима одумалась и стала похожа на сибирскую - мороз и солнце!
Снег на дорогах из каши, которую месили ногами, превратился в неудавшийся омлет - спёкшийся и подгоревший - так густо его посыпали песком. К Катиному удивлению в школах отменили занятия - морозы. Разве это морозы?

31 декабря в школе поздравили с наступающим праздником, раздали дневники с оценками за четверть. Как обрадовалась Катя почти всем пятёркам!

Вечером родители пришли с работы и занялись готовкой: замесили пирог, запекли утку. Припасённые к празднику дефицитные банки с горошком, майонезом отправились в салат. Катя в подготовке к празднику не участвовала. Только слушала, как стучали крошившие салаты ножи да переговаривались родители.

А потом кухонная возня закончилась.
Родители оделись, нарядили Аньку. По кастрюлям и судочкам разложили новогодние блюда, упаковали в болоньевые сумки и пошли к Петровым встречать Новый год.

Кате оставили миску салата, кусочек утки и пирога.

Окно в Катиной комнате покрылось узором гигантских листьев папоротника...

"Это из подвального оконца идёт тёплый воздух и так расписывает, - догадалась Катя. - Как в сказке. Кай и Герда грели монетки на печке, прикладывали к стеклу, и в отогретое отверстие выглядывали на улицу. А у меня так не получится, окно-то двойное".

Было слышно, как, оживлённо разговаривая, ходили туда-сюда люди, хлопали двери подъезда: кто-то заходил встречать праздник, кто-то выходил.

На столе, как всегда, греясь под настольной лампой, развалился Рыжик.

Катя из секретного места - под нижним выдвигающимся ящиком письменного стола был небольшой зазор - достала тетрадку.

На окнах - непрозрачный лёд,
И нашей улицы не видно...
Совсем одна. Со мной лишь кот.
И мне сейчас до слёз обидно:
Холодный, чудный Дед Мороз
Такой густой узор нанёс.

Я виновата - родилась...
Но я мешать им не хотела.
Как плесень в хлебе завелась,
Незванной гостьей прилетела.
Вот был бы вправду Дед Мороз,
Меня бы в сказку он унёс.


Катя запустила руку в шерсть Рыжика. Он, обычно начинающий мурлыкать только от того, что она к нему наклонялась, сегодня свою урчалку не включил. Катя почесала кота двумя руками, а он удивленно повернул к ней морду.

О Господи! Морда у кота была чужая. Очень похожая, но другая... Рыжик ходил на улицу. Неужели вместо него пришел другой кот, очень похожий?

"Рыжик, это ты?"- Катя поднесла палец к его носу. Кошачий нос стал подёргиваться и заходили короткими щётками... бывшие усы.

Вот оно что! И усы и брови у кота были выстрижены. Под самый корень...

Анька!

Телевизор с "Голубым огоньком" включать уже не хотелось. Катя легла в постель, гладила кота и плакала...

Под утро вернулись родители с сестрой.

-Ты зачем коту выстригла усы? - набросилась на сестру Катя.

-Ну и что! - вступилась за Аньку мама. - Аню водили в парикмахерскую, постригли, а потом она постригла кота.

Ах, если бы это было так!

7) Художник
-------------------

Учителем рисования Катя очаровалась сразу.

Молодой, худой и плечистый, он ходил в отглаженных чёрных брюках и клетчатом пиджаке, а узел галстука был незатянут и слегка приспущен. Короткая стрижка не хотела быть аккуратной, клоки тёмных волос торчали в разные стороны.

Школа – это родные пенаты, куда Александр Иванович вернулся. Многие учителя помнили его мальчиком, и его невесёлая история была всем известна.Чертовски талантливый, он отлично учился в Строгановке. Его выгнали за драку с иностранцем: заступился в кафе за девушку, к которой приставал негр.

Он долго не мог прийти в себя от несправедливости, потом поступил в педагогическое училище.

В школу этот учитель ходил с большой стопкой связанных шпагатом папок. А в рюкзаке таскал будущие натюрморты: гипсовые вазы, деревянные статуэтки, высушенные ветки…

С Александром Ивановичем все начинали видеть игру светотени, глубину пространства, а он объяснял, как это нужно показать.

Дети рисовали в альбомах, а он на доске.

- Ребята, а вы знаете, почему в мастерской художника очень тихо? Чтобы было слышно шуршание карандаша по бумаге, кисточки по холсту.

В классе стояла такая тишина…

На переменке перед его уроком особенно не разгуливались, старались прийти заранее. Учитель почти всё время был в кабинете, занятия начинал сразу после звонка.

«Не переживайте, что живёте в захолустье, - сказал он как-то. - Стать личностью можно и здесь. Всё зависит от самого человека».

- Ребята, а если начнём урок с истории искусства?

- О-о-о! – восторженно стонал класс.

И он рассказывал о жизни и работах художников. Репродукции были и большие, изданные на хорошей лощёной бумаге, и вырезанные из журналов, и на почтовых марках. За марки, наклеенные на листы бумаги, ему было неловко: «Извините, ребята, пока только так... Вы передавайте друг другу по партам».

Когда в классе становилось душно, Александр Иванович приоткрывал дверь и несколько раз другие учителя были застуканы за подслушиванием.

Интерес возбуждал Катю.

И она сразу поняла, что... В любимой книжке об этом написано так: «Его (Мартина Идена) внимание привлекла картина на стене, писанная маслом... Это было красиво, а красота неодолимо влекла его. Он забыл о своей неуклюжей походке и подошел к картине вплотную. Красоты как не бывало. Он с недоумением взирал на то, что теперь казалось грубой мазней. Затем он отошел. И тотчас же картина снова стала прекрасной. «Картина с фокусом», - решил он, отворачиваясь, и среди новых нахлынувших впечатлений успел с негодованием подумать о том, что сколько красоты принесено в жертву ради глупого фокуса. Он не имел понятия о живописи...»

На репродукциях этот самый "фокус" пропадал. Вместе с мазком, почерком художника и эмоциональным воздействием картины. Но не совсем.

Синьяк «Сосна. Сен-Тропез», «Песчаный берег моря». Разве можно не увидеть мелкие-мелкие квадратики несмешанных красок, выложивших картину на холсте? Как детская разноцветная мозаика: каждая деталька на своём месте и надёжно держится на штырьке, всунутом в дырочку планшета.

«Красные виноградники в Арле» Ван Гога кричали тревожным красным цветом.

У «Савояра с сурком» Ватто раскосые глаза зверька такие внимательные... Лежит на ящике-шарманке, вытянул мордочку, – так и хочется погладить пушистую, переливающуюся шерстинками шкурку прирученного предсказателя судеб.
В руках у мальчика флейта – это «Сурок» Бетховена, которого учили в музыкальной школе:

Из края в край вперёд иду
И мой сурок со мною…


Как всё в мире переплелось!

Александр Иванович вёл и кружок рисования. Весной и осенью ходили рисовать в рощу с фанерками- крышками от почтовых посылок, к которым прикрепляли кнопками листочки бумаги.

Через год кружка в школе не стало. Он переселился в Дом культуры и стал платным: восемь рублей в месяц. Ходить на рисование Кате не разрешили...

Папа едко декламировал Агнию Барто:

Драмкружок, кружок по фото,
Хоркружок - мне петь охота
За кружок по рисованью
Тоже все голосовали.

Выбирай себе, дружок,
Один какой-нибудь кружок!


Катя перенесла это молча... Дело, конечно же, не в деньгах: у офицеров зарплаты большие...

Она терпела и вечернюю домашнюю избу-читальню. Папа любил семейные чтения фельетонов, обличительных статей из «Литературной газеты».

- Это орган Союза писателей! Молодцы! Могут себе позволить! - восхищался он.

Наверное, статьи в газете были умными и правильными, но из-за злобного отцовского восторга вызывали отвращение... Как и многое другое...

8) Потрясение

Сердечная благодарность за консультативную помощь

психологу
доктору педагогических наук
профессору
Яковлевой Евгении Леонидовне

врачу-психиатру
кандидату медицинских наук
Звездину Алексею Владимировичу

Пустыннику
https://www.chitalnya.ru/users/shmark/
за римейк басни "Советчица"


Грамоты за призовые места на школьных и районных олимпиадах Катя крепила иголочками к стенке комнаты. Это не нравилось матери, да что там не нравилось... Но Катя себя утешала, что грамоты же вручают, а ветераны носят медали, портреты украшают доску почёта. Конечно, она гордилась собой, что было нехорошо, но и быть «исчадьем ада», как называл её папа, ей не хотелось! В школе, рядом с учительской на стенде «Наша гордость» висели фотографии победителей. Анька, которая уже училась в первом классе, это видела, рассказала матери. Мама не находила себе места, шипела и науськивала отца: «Ты должен пойти в школу и рассказать всем, что она житья нам не даёт! Терроризирует маленькую!! А там все думают, что она такая хорошая!!!»

Папа в руках у мамы, как будильник, который она заводила по вечерам. Выставляла одинокую красную стрелку на нужный час, почти всегда один и тот же, и, накручивая штырек до предела, поднимала на макушке кнопку.

- Дай сюда дневник, - потребовал папа и выписал на бумажку дни, когда уроки классного руководителя – русский язык и литература – последние…

- Ты только не приходи в беретке, - попросила Катя отца. - А то Валваса говорит, что некоторые родители сами не воспитаны, папы даже в школе не снимают головной убор!

- А ты скажи своей Валвасе, что берет – рабочий головной убор, его снимать не нужно, в нём люди работают.

Кате была непонятна логика папы. Конечно, берет – рабочий головной убор у токаря, когда он стоит у станка. Как рабочий головной убор – шапочка у хирурга, колпак у повара. Но он же надевает его не для работы за станком! Почему же, придя в школу, не снимает его?

Катя напряжённо ждала отца дня четыре, потом отпустило... И он явился. На переменке перед последним уроком разгуливал по школе. В коричневом берете. Катя подбежала к нему, берет с головы стянула…

- Отдай!

- Пап, ну я же просила!

- Да кто ты такая!- взвился отец.

Сорок пять минут урока Катя ничего не слышала и не видела. Звонок – приглашение на электрический стул…

- Можно? – в класс заглянул отец. В коричневом берете. - Я хочу рассказать классу о Лавренёвой Кате.

- Пожалуйста, пожалуйста! – вежливо пригласила Валваса.

На кафедре – возвышении перед доской - папа вдохновенно расправил плечи. Катя боялась поднять глаза. Но в поле зрения папа попадал.

- Дети! Вы должны знать, какая Лавренёва на самом деле! День, когда она появилась у нас в семье – это самый несчастный день в нашей жизни... Она – террористка! Она замучила младшую сестру. Она жизни нам не даёт! - папа выставил вперёд руку в кулаке, размашисто покрутил...

- Вот видите, как бывает! – воодушевилась Валентина Васильевна, - мы часто вызываем родителей хулиганов, а они рассказывают, что дома дети добрые и хорошие! А в школе – не знаем, что с ними делать… А тут наоборот! Дома, значит, человек показывает своё истинное лицо...

Катя скосила глаза…. Ей нравилась учительница: она любила свой предмет – литературу, интересно вела уроки, и дополнительно – факультатив. А вот с папой… Как должен вести себя в таком случае учитель?
Катя сидела, уткнувшись в парту. Разглядывала кем-то выцарапанную формулу. Формула была давнишняя, закрашенная зелёной краской. А вот свеженькие слова для словарного диктанта, а это слова - совсем не для диктанта…

- Вы не думайте, что она такая красивая! Она кудели на бигуди накручивает! – распалялся папа. Поднял руки к голове, стал изображать и кудели, и бигуди…

- Этого говорить не надо, - Валваса уже была озадачена.

- Не-ее-ет! Надо! – папа входил в раж, будто хотел устроить военный переворот...

- Да она мать...

- Не надо больше ничего говорить! - попросила Валваса.

Катя плотно-плотно прижала ладошками уши… Заложило… Нарастал самолётный гул…

Отец ушёл.
Дети, стараясь не стучать крышками парт, тихо-тихо вставали и выходили из класса.
Валентина Васильевна стояла у окна и смотрела в зимний тёмный вечер. Последней выходила Катя Лавренёва.

- Катя, - окликнула учительница девочку, - твоя факультативная работа – басня - лучшая. Но какой порок ты высмеиваешь?

Учительница вытащила из стола тоненькую стопку работ. Открыла Катину тетрадку.

Советчица.

Рыбёшка-малышка у Щуки
Важнейшей училась науке!

Настойчиво, снова и снова
Ей мудрая Щука твердила:
– Там, видишь, крючок рыболова,
А рядом – от сети грузило.
Всё это придумали люди,
Чтоб ты оказались на блюде
Изжаренной, рядом с гарниром,
И ты попрощаешься с миром.
По этой – по первой! – причине
Не трогай неясного в тине,
И в чистой воде осторожна
Будь тоже, насколько возможно!

Рыбёшка сказала: – Спасибо!
Вы самая мудрая Рыба!
А в чём же причина вторая
Быть сдержанной, в речке играя?

– Ну, это так просто, малютка! –
Вдруг Щука оскалилась жутко…
– Ведь если б ты людям попалась,
То я бы голодной осталась!

Мораль очень ясная в этом:
Жизнь – вовсе не в парке аллея!
Важны нам, конечно советы,
Но думать – намного важнее!

- Так какой порок, Катя?- переспросила Валентина Васильевна.

- Подлость, - ответила девочка и, не попрощавшись, ушла…

Катя, стараясь не делать резких движений, встала с постели. Натянула шерстяные носки, накинула общественный, единственный на всю палату, тёплый как плед, халат (в нём все выходили в холл) и по лестнице спустилась на первый этаж. У телефонов-автоматов, где часто собиралась очередь, никого не было. Бабка, меняющая одежду на номерки, со спицами в руках охраняла пустой гардероб. И до часов посещения больных довязать серенькую варежку она успевала... За гардеробом был длинный закуток с телефоном и банкеткой. Сюда выходила служебная дверь.

"Свои переживания хочется спрятать. Я не хочу, чтобы меня кто-то видел. Здесь укрыться - милое дело. Если выйдут из двери, то я вроде как пришла позвонить, а номер занят.

Моя память хранит то, что я, кажется, забыла, непоправимыми изменениями в клетках мозга. И вспомнит...

Как в рассказах Брэдбери.

Может так: заходишь в детскую комнату, а двухмерные стены тают и пространство становится трёхмерным и в красках. Оказываешься в саванне. Одоранты насыщают воздух запахами: жухлой травы, близкого водоёма, диких животных. Стереозвук воспроизводит рык, топот и крадущиеся шаги обитателей, а софиты палят как настоящее пустынное солнце.
Главное, успеть вовремя выскочить и закрыть дверь, пока тебя не съели живьем африканские львы.

Или так: посмотришь на картинку, а память прокрутит её как фильм.

Или...

Из школы я вышла на автопилоте. Долго-долго бродила по городку, смотрела вокруг и не видела...

Было холодно. Несвежий, слежавшийся снег укрывал землю. Вдоль заборчика детского сада проходила подземная труба. Широкая полоска живой земли кое-где сохранила зелёную травку. Чернели, согретые подземным теплом, люки на тротуаре... На загнутых концах водосточных труб лежали ледяные корки-козырьки... В домах зажигались окна, через разноцветные шторы шёл свет чужой жизни: люди собирались за столом, проверяли уроки у детей, смотрели телевизор.

Я тогда этого не видела...

А облака, проплывавшие глыбами расколотого льда по чёрной реке, - видела. Они были разбиты на неправильные многоугольники, а тёмное небо плескалось в длинных трещинах. Просвечивала через эту картину зимняя белая Луна…

Портфель я тащила подмышкой, или, обхватив руками, несла впереди себя... Руки, без перчаток, прятались то в карманах, то залезали в рукава друг к дружке...

Я не думала, но чувствовала... Я не могла выразить, но понимала...

Они специально рассказывают обо мне гадости.

Моя якобы порочность – ширма для родителей. За ней они хотят вести себя как угодно, а перед людьми выглядеть хорошо. Никогда, никогда они не могли объяснить, что в моём поведении не так... «Тот сказал про тебя - то, а этот - это...» Эта ширма создает им защиту: если расскажу, что дома творится, мне не поверят... Людям с подмоченной репутацией не верят...

Но я не могла не признать, что доля правды в папиных словах была... И не могла объяснить, почему я это делаю...

В прошлом году я, забрав Аньку из детского сада, вела её в чужой подъезд. «Ты себя плохо ведёшь!- посадив её на подоконник, говорила я, грозно покачивая указательным пальцем,- тебя нужно сдать в интернат! Я тебя сейчас туда отвезу. Или пообещай мне, что будешь хорошо себя вести, и я оставлю тебя дома!»

Анька жаловалась матери, мать или отец избивали меня... Но Аньку я не могла ударить. Ни по заднице, ни по лицу, хотя на меня смотрели злые детские глаза...

Я поняла, я ощутила... Как рыба всем своим рыбьим телом воду...

Соседской Танечке выкатили детскую коляску. Она стала укладывать куклу спать и говорила ей: «Ложись на бочок, закрывай глазки, я тебя покачаю. Детки должны спать, во сне детки растут!» И слова, и интонация, и движения у Танечки были... мамины! Её мамы – тёти Аллы. Девочка даже закидывала на плечо длинный мамин шарф, которого у неё не было!

Вспыхнула зарница...

Что я своим детям говорить буду? Так же, как мой отец буду грозить интернатом? Я перестала «терроризировать» сестру. Но сестра из школы бежала к маме на работу, там делала уроки, боялась идти домой, потому что я – чудовище... Анька кляузничала, меня избивали, а она начинала плакать... И мама говорила папе: «Женя, не бей Катю при Ане! А то Аня смотрит и нервничает...» К Аньке я была великодушна – она маленькая. Я пыталась понять, о чём думает моя мама?

Я долго бродила бесцельно. И в который раз думала о том, что ребёнку, которого не любят дома, идти некуда. Не-ку-да...

Мама открыла дверь. Ясно! - выступление отца считается провальным. Мама вцепилась в воротник моего пальто: «Где ты была?»
То, что произошло дальше...
Это можно вынести полностью обалдевшей… Так какой-нибудь чукча, случайно попав в оперу, смотрит и слушает...

Пусть будет опера. Римского-Корсакова «Золотой петушок».

Папа – солист - подошел к форточке на кухне, открыл её и заголосил... Золотым петушком, но не сопрано, а тенором: «То-оо-няя! Не трогай её, То-оо-оня! Эта проститутка была в казарме, её вые... рота солдат!»

Папа вытянул шею, отставил руки назад и они трепыхались, как крылья.

Мама вступила речитативом ключницы Амелфы - хитрой и злой женщины: «Где ты была? Где ты была?»

У папы-тенора напряглись жилы, он сжал кулаки, они дрожали, а он надрывался: «Они её вые... и в ро-оо-от! И в жо-оо-опу! Проститутка!»

«Где ты была? Где ты была?» - вела свою партию мама.

До чего же удачно построены дома! К лицу нашего дома стоят торцами три других, а за ними, параллельно нашему, ещё один. Такая акустика... В самый раз… для заключительного народного хора – надгробного плача, стенаний забитых людей. Из оперы Римского-Корсакова.

В темноте моей комнаты меня обступил стыд... со всех сторон... Я сидела на стуле, пятками упершись в край, обхватив ноги руками. Хотелось стать маленькой, как зародыш в зерне пшеницы. Чтоб ни зелёного росточка наружу, ничего... И оболочка чтобы была, защищала...

Громыхнула о стенку распахнутая дверь... Мама стояла в проёме, а свет из коридора был подсветкой для нее сзади.

- Женя!- закричала мама.- Ты посмотри, как она сидит!

И мама, красивая женщина, высокая и статная, стала изображать меня. Она стояла, держась обеими руками за косяки двери и разведя ноги в коленках.

- Женя! – надрывалась мама, – Ну, посмотри, как она сидит! Как лягушка!

- И совсем не так, - пробурчала я. И горько подумала: - И это - мама?

Память милостива. Она блокирует нейроны с записями, для разума опасными... Никто не помнит катастрофу, в которой пострадал мозг... Может быть, моя память и была бы добра ко мне, залила бы тушью, замазала красками и затёрла этот день. Для тринадцатилетней девочки это сделать стоило... Но следующим вечером, когда я возвращалась из школы, меня зацепила какая-то бабка.

- Ну что, проститутка, как солдатики-то?

От неожиданности я даже остановилась.

- Какой невинный взгляд! И как они тебя? И в рот, и жопу?

Я забежала в подъезд, а под лестницей меня поджидал Юрка Катафалкин. Прыщавый и противный. Сальные тонкие пряди тёмных волос спадали ему на лоб, а чёрные глаза блестели... Ему было лет шестнадцать, он считался неблагополучным, учился в ПТУ ...
Я выскочила из подъезда, бабка что-то мне отпустила вслед. Ожидая кого-то из взрослых, чтобы войти, я ходила вокруг под её насмешливым взглядом.

Светка Петрова перестала заходить за мной в школу. Ей запретили со мной водиться... А её мать, пьяная, пришла к нам почти ночью.

- Катя, - полная, раскрасневшаяся женщина плохо держалась на ногах. - Я пришла с тобой поговорить... Ты должна быть откровенна с матерью! Пришла менструация – скажи маме... Не пришла менструация – скажи маме...

Я боялась, что она упадёт, так её штормило...

- Мама, - язык у тётки заплетался, - твой самый лучший друг! Пришла менструация, скажи маме...

Мне было ужасно стыдно, как бывает стыдно в 13 лет.

- Я читала в книжке «Вам, девушки», что у девочки – подростка тринадцати- пятнадцати лет месячные только устанавливаются, со временем всё налаживается…

- Она читала!- на пьяную тётку напало хихиканье вместе с икотой.- Её солдаты е…., а она читала! Ой, держите меня!

Её развезло, она отвратительно срыгивала и от нас почти уползла. Мама набросилась на отца: «Ты её так оскорбляешь! Видишь, что из этого получается!»

Я, наверно, ненормальная... Да, я точно ненормальная... Мне стало жалко отца. Он стоял, большой и глупый, с согнутыми в локтях руками, как ярмарочный медведь, который пляшет под бубен. Бубен неожиданно замолк... И, бедный, бедный мишка! Он не знал, что делать! Его вывели на площадь, кругом полно зрителей, он готов приплясывать... Но где же бубен?

Меня стал преследовать Катафалкин.

Утром, когда я ехала в музыкальную школу, он спрятался за остановкой. Я вошла в автобус, и тут появился он. Я забилась подальше, а Калафалкин с вежливым «разрешите пройти» протолкался ко мне. Рукой залез под пальто, гладил ногу и... выше-выше... Женщины, стоявшие рядом, переглядывались, улыбались. Для них это были игры кошки с котом. Но мне было не до игр... Я не знала, что делать...

Я выскочила на следующей остановке и побежала через кладбище. Дорожка пролегала рядом с забором, отделявшим гранитные мастерские от могил... Я бежала быстро, оглянулась... он меня догонял…

Говорят, что от страха душа уходит в пятки. Моя душа выскочила вон и села на ветку растрёпанной кладбищенской вороной. Наклонив голову, она глядела чёрным, живым глазом, как два метра сухостоя (так сказал бы папа), а на самом деле дылда на спичечных ножках с костлявыми коленками, обняв тёмно-синюю музыкальную папку, чтобы не оторвались верёвки, бежит...

Ворона тревожно закаркала... Какая жуть... На кладбище догоняет... фамилия - Катафалкин!
Я бежала к железной дороге. Взобравшись на насыпь, надеялась пробежать по шпалам до моста, а потом ещё чуть-чуть... и уже большая городская дорога.

К мосту приближался поезд. Я надеялась добежать до кармана-балкона в середине моста и, отцепившись от преследователя, переждать состав... На этом балконе я наконец-то перевела дух, и увидела, что Катафалкин шагах в пяти от меня...

Бежать вперёд – поезд был близко и сигналил вовсю... А на узеньком мосту с ним не разминёшься...

Этот гадкий, противный Катафалкин, улыбаясь, показывал длинные, больные зубы. Он залез мне под пальто, мял постоянно болящую, растущую грудь...
Под мостом протекала маленькая речка. Она когда-то была полноводной, у неё были крутые берега... А сейчас – замёрзший ручеек, и, спрыгнув, не спасёшься, только разобьёшься насмерть...

В музыкальную школу я стала выходить на полчаса раньше, обходила дом сзади и, петляя по городку, шла пешком...

После школы я шла не в свой подъезд, а соседний. И долго-долго стояла между этажами, смотрела на чужие двери и ни о чём не думала... Я часто стала бывать в таком состоянии, когда ни о чём не думаешь… Прострация или не прострация... Не знаю... Когда читала про сати - обряд сжигания индийских женщин вместе с трупом мужа - то думала, что последние минуты жизни они находятся в каком-то особенном состоянии. В обычном, нормальном, это вынести нельзя! Индийской вдове даже "помогают"... В разных местностях по-разному... Где-то дают выпить наркотический напиток, где-то огревают дубиной по голове...

Я не была в нормальном состоянии... Но, кажется, именно поэтому я и выжила…

Однажды открылась дверь, и рыжий здоровый десятиклассник Дорофеев стал тащить меня к себе в квартиру... Я цеплялась за перила, он бил меня тренированными кулаками по рукам... Я не могла просить помощи и кричать... Я боялась лишнего шума... Я была опорочена и беззащитна…

Папа выпустил в форточку такое чудовище, которое выросло до невероятных размеров, окольцевало меня ядовитым питоном, отравляло и душило…

В квартиру меня Дорофеев затащил без особого труда… Его родители, видимо, куда-то ушли. Я плакала, умоляла не трогать... И тихо сопротивлялась… Он засунул мою руку себе в штаны, пытался поцеловать. Открытый рот затянула плёнка слюны, как на пластмассовом колечке для мыльных пузырей. Я сжимала губы...

Дорофеев тоже боялся...

Я выходила из этой квартиры очень тихо, чтобы никто не заметил. Как можно объяснить, что я оказалась здесь? Только такая, как говорит обо мне папа, и оказалась... Но из двери напротив вышла женщина, посмотрела на меня... Что она подумала?

Дома в ванной я разглядывала в зеркале опухшее, словно искусанное осами, лицо.
Разлилась трель звонка… Это пришла она… Эта женщина…
Я включила воду на всю мощь, чтобы только ничего не слышать!

Мама вошла ко мне в комнату.

- Что он с тобой сделал? Ты должна мне сказать, дочка, - фальшиво-доброму голосу мамы я не доверяла.- Кому ты можешь сказать, кроме мамы? Что между вами было?

- Ничего, не беспокойся. Он даже брюки с меня снять не смог, булавка помешала...

- Женя!- закричала мама, - между ними ничего не было! Он не смог снять с неё брюки!

- Если сучка не хочет, кобель не вскочит! – отозвался папа."



9) Бунт Гремучей Змеи
----------------------------------

После обеда Катя пошла в холл, где стояли диваны с креслами и телевизор - он был выключен, в отделении начинался тихий час. Ложиться в постель не хотелось: Катя подошла к временам, которые вспоминать не могла…
Она села в кресло под китайской розой. Роза росла в самодельном деревянном ящике и была почти деревом.
"В больницах и всяких общественных местах цветы огромные, раскидистые, дома так не растут. Видимо, им нужен простор... Да-да, отвлекись на цветы, чтобы не думать о змеях. Вернее, о Змее Гремучей".
Когда-нибудь она сделает это... по-другому... Возьмёт тетрадочку, откроет её и на чистом, линованом листе напишет:
Домашняя работа.
Сочинение на тему:
«Бунт Гремучей Змеи»
Не приведи бог видеть русский бунт,
бессмысленный и беспощадный.
А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»
Такой будет эпиграф. А дальше
План:
С планом сложности. К школьным сочинениям Катя писала его в самом конце. Пусть так будет и на этот раз.
Гремучая Змея – это я.
А также я (здесь будут перечислены все-все-все, которыми называли меня дома, а пока можно написать:
волчья сыть – травяной мешок; блудлива, как кошка, труслива, как заяц).Но это таблички на клетках, таких зверей там нет. Поверьте Козьме Пруткову, сказавшему: « Если ты на клетке слона прочтёшь надпись "буйвол" - не верь глазам своим ». Он знал, о чём говорил. А то Вы можете не поверить... надписи. Невозможно принадлежать ко всем зоологическим видам сразу. Я принадлежу к виду Каскавелла или Страшный Гремучник семейства Гадюковых.
Каскавелла – это моё второе имя и оно мне нравится. Первый слог от настоящего и почти как каравелла.
Породнившись с Каскавеллой на фонематическом уровне, я превзошла и её, и себя.
Змея на человека не нападает, столкновения старается избежать, только при его опасном приближении встаёт в позу угрозы – тело сворачивается в тугую пружину, хвост закручивается в спираль и поднимается трещотка. Звуком трещотки змея выражает испуг, беспокойство.
С этой погремушкой – трещоткой змеи не рождаются. Они её… выращивают. После нескольких линек у них на кончике хвоста остаются не сброшенные роговые чехлики.
Я - Каскавелла, подходя к дому, как каравелла, выставляла хвост заранее… А дома нападала и жалила своих главных врагов – родителей, когда им не везло: они были дома.
Первым делом и с попутным ветром, который поддувал мне под хвост, я выжила из своей комнаты холодильник.
Папу угораздило попросить меня принести к столу, за которым он выпивал с друзьями, сыр. Сыр я принесла. А дядя Володя вовремя удивился, почему холодильник стоит у меня в комнате, когда есть место на кухне.
«А это чтоб у папаши повод был ко мне в комнату по утрам заглядывать. Заходит, вроде как за сыром», - как можно ехиднее сказала я.
В тот же вечер холодильник вынесли.
А еще он сдуру залез в мой портфель, пролистал тетрадки, повыступал: «Уж! Замуж! Невперпёж!» Видимо, на глаза ему попались наречия-исключения.
«Может, тебе жениться невтерпёж?» - подковырнула его я.
«Я уже женат»,- смущённо ответил папаша.
«И весьма неудачно, - последнее слово должно быть моим, - раз в школьных тетрадках такие слова выискиваешь, придурок!»
Мамашу я ненавижу лютой ненавистью. И называть ее «мамой» не могу. Обращаясь к ней, я говорю «ты», о ней говорю «она». Ей не нравится «она», о ней, видите ли, надо говорить «мама».
В отместку за брошенную музыкальную школу я пою ей частушки:
В раскоряку Тоня села,
Что-то громко пропердела.
Мамой хочет быть говно,
А она – оно, оно!
Мать из шкафчика достает святую воду, пытается меня побрызгать.
Я ненавижу коммунистов, в рядах которых такая женщина и ненавижу церковь, в которую она тайком иногда ездит.
В отместку за брошенное рисование я рисую на неё карикатуры. Я – злее Кукрыниксов. Мои карикатуры называются: «Попадья с партбилетом в кармане», «Коммунистка с крестом за пазухой». Да и много всяких, я рисую их быстрее, чем художники в ответ на вероломное нападение фашистской Германии нарисовали первую карикатуру на Гитлера.
Я её ненавижу. Я не хочу стать похожей на свою мать. Она – образ антиматери.
Я её попросила припомнить, сказала ли она хоть раз за всю жизнь доброе слово в мой адрес. Она не смогла.
Похвалила ли она меня за что-то хоть раз? Она промолчала.
Теперь я всем, кто приходит к нам в дом, рассказываю о ней гадости. И обязательно оскорбляю.
Кстати, я очень порядочная – ни одного постороннего слова, все исключительно из её репертуара, все с её языка.
По-моему, некоторые специально приходят на мои концерты. Особенно эта, тётя Зина, из семьи, с которой дружат мои, прости Господи, мама и папа.
Она не уходит, слушает и волнуется: «Вдруг у меня тоже такая же дочь вырастет. Пока она маленькая, хорошенькая…»
«Не расстраивайтесь, тётя Зина, - успокаиваю я, - Ваша такой не вырастет, потому что Вы не такая».
Но тёте Зине, похоже, это в голову не приходит.
А мне не дает покоя мысль: « Взрослые, почему вы не видите, что поведение ребёнка – это отражение поведения родителей к нему?»
Я – зеркальце, поймавшее солнечный луч – отношение мамы, и отразившее его солнечным зайчиком.
А меня возненавидели все.
Это горько и обидно, но привычно. Это - единственное чувство, которое не дает мне забыть, что я в этой семье тоже есть. И на этом свете я тоже, вроде бы как существую, ко мне хоть такие чувства испытывают.
А родители затаились и ждали случая отыграться.
Все началось с их поездки на несколько дней к мамашиным родственникам. Сестру они, естественно, взяли с собой.
У меня, как это водится в отсутствие родителей, собрались одноклассники: трое мальчишек и две девочки. Мы вскладчину купили бутылку вина, выпили и развеселились. Танцевали, играли в «кис-брысь-мяу» и целовались в тёмной комнате.
К одиннадцати все разошлись. У всех же дома родители, не засидишься.
Вернувшись, первым делом папаша пошёл по соседям, выспрашивая кто, когда и в каком количестве ко мне приходил. Соседи – люди честные, некоторые знают больше, чем на самом деле было.
Дома он принялся пересчитывать хрустальные стаканы, проверять золотые украшения и добрался до книг. Обнаружил пропажу – трёхтомник Беляева и трёхтомник Дюма. Я стала искать тоже. Книг нигде не было.
Что тут началось!
«Воры! Твои друзья – воры! – орал отец.- Кто приходил, говори! Я пойду к их родителям! Воры!»
«Не могли мои друзья украсть!- предавать друзей и называть их фамилии я не собиралась, и краснеть за папашу, который ходил бы по квартирам, тоже.- Книги надо в чём-то вынести, просто так шесть томов не унесёшь!»
Ударить меня – это для отца дело привычное, а тут он рассвирепел. Я хотела выскочить на улицу, он отшвырнул меня к стенке. С треском порвалась блузка, я упала, вскочила: «Гад! Тебе полицаем у фашистов работать!»
Из носа капала кровь.
У отца от злости побелели глаза. Растопырив свои отвратительные пальцы, он полез ко мне в рот, стал драть дёсна…
Я не могла… Этого вынести я не могла… Я не могла больше терпеть унижения…
И доставлять отцу удовольствие унижать меня не могла тоже…
Я метнулась к двери, отец преградил мне дорогу: «Куда, сука, бежишь?» Я рванула к окну, и, выставив впереди себя руки, бросилась…
Хлопнули четыре стекла сразу, по обе стороны рамы, полетели, разбиваясь друг о друга, осколки… и четыре дыры на свободу оскалились острыми углами застрявших в рамах стёкол…
Соседки, как испуганные голуби, вспорхнули со скамеек у нашего подъезда и присели на скамейки у другого.
В больницу я пошла с cоседкой – молодой, милой женщиной.
«Катя, если бы я знала, как тебе помочь! - плача сама, успокаивала она меня.- Окончишь школу и посыпь дорогу к дому пеплом. Они друг друга сгрызут, твои родители!»
Мне вытащили пинцетом стёкла из ранок, наложили швы.
Я удивительно легко отделалась.
После этого случая в доме наступило затишье.
А примерно через месяц я увидела книги. Они аккуратно стояли на нижних полочках, как ни в чём не бывало.
На мои нападки, откуда они взялись, отец отвечал, что нашёл их во втором ряду шкафа. Но этого быть не могло. Я всё перерыла. Этого быть не могло!
Мне было очень горько. Книги у нас в доме, по меткому выражению какого-то журналиста, - бумажные слоники, для родителей, во всяком случае, точно. Книжное богатство досталось по наследству.
Беляева или Дюма они читать не будут. Мать мусолила только одну книжку. Её же книжка не пропала! Я залезла в её шкаф. Обёрнутая в бумагу, «Новая книга о супружестве» лежала на полке. Закладка-телеграмма открыла книгу на весьма интересной для меня странице.
А телеграмма из Саратова оказалась ещё интересней. На приклеенной в два ряда ленте я прочитала: «трехтомник беляева выслали бандеролью дюма вышлем следующей=фрикаделькины-»
Фрикаделькин – это одноклассник моей сестры.
Отец раскололся сразу. Да, этому Фрикаделькину книги, задолго до обнаружения пропажи, дала Анька, а его семья переезжала. Мальчишка до отъезда заходил несколько раз, но Аньки дома не было, а родителям она просила книги не отдавать. И уже из Саратова его родители их выслали.
Сестра на мой вопрос, как она могла молчать, когда меня так избивали за эти книжки, ответила, что били меня не за книжки, а за то, что приходили друзья. И мама сказала ей, чтобы мне ничего не говорила.
Если бы я не нашла телеграмму…
А мать... Мать попёрла на меня, что я терроризирую ребенка! Анька же переживала!!
«Ты, если ты ещё раз на меня поднимешь руку или оскорбишь меня, - я была на удивление спокойна, - то я пойду в партком. Пусть тобой займутся. Из таких, как ты получаются Иуды и предатели Родины».
Мать взяла гантель. Занеся её над головой, молча шла на меня. Между нами встал отец. Первый раз в жизни.
А я… Я, видимо, поранила свою змеиную шкурку о стёкла и она с меня слезла. Я перестала быть Каскавеллой, а стала истеричной и плаксивой. По любому поводу.
Но главное предательство моей матери было впереди. Её рука, как рука палача, выжигающая на теле преступника клеймо – лилию, выжгла в моей душе такую рану, что она до сих болит и напоминает о себе жутким страхом…

10) Студенческий Новый год
--------------------------------------------

Суматошная студенческая пора – зачётная неделя - вихрем закрутила и мигом приблизила заветный праздник. Многие студенты уехали домой, чтобы вернуться на сессию, некоторые нашли другую компанию, а Катины девчонки решили праздновать в общаге. Всё складывалось: четыре пары, одиноких и разбитых сердец не было.

31 декабря украсили комнату мишурой, серпантином. Из салфеток нарезали снежинок и налепили на стёкла, как в детском саду. Ёлка отогрелась, расправила ветки и благодарно запахла лесом. Ёе украсили дождиком и снежками из ваты.

Катя крутилась перед зеркалом и сама себе- ну очень!- нравилась: длинная, чёрная в ярких листьях юбка, собранная в мягкие складки у талии, чёрная трикотажная кофта с V-образным вырезом на спине, ниточки серебристого дождика в причёске, как у новогодней ёлки – какая же она красавица!

Предусмотрительная Алёнка предложила составить четыре кровати – одно огромное спальное место. Кому охота потом куда-то ехать на ночлег?

Стол получился студенчески новогодний. Шампанского купили с запасом, настрогали тазик салата «оливье»– это уж как полагается, две курицы приготовили в духовке на бутылках. Антон принёс два домашних пирога – подарок от мамы.

Написали втайне друг от друга заветные желания и сложили их в шапку, чтобы в полночь узнать судьбу.

Встретили праздник под бой курантов из радио.

С Новым годом! С новым счастьем!

После первого бокала, а точнее, кружки или стакана, с нетерпением полезли вытаскивать свёрнутые записки.
Алёнка выудила «Свадебное путешествие на Чёрное море». Ясно, это Катино желание с её любовью к морю. Валечке досталось «Свадебное путешествие в Ленинград». Это Антон, очень ему хотелось в этот город, где ни разу не был.
Посмеялись над Катей и Антоном – в противоположные концы собрались, не договорились куда ехать.
Антон должен «поступить в аспирантуру» вместо Алёнкиного Леньки-физкультурника, а Катя «остаться в Москве» вместо Валечки.

Гремела музыка, заманивало дискотечной громкостью веселье.
Спустились на первый этаж. Из читального зала столы вынесли, принесли проигрыватель и магнитофон. И кажется, все, кого Новый год застал в общаге, в азарте прыгали под "Бони М" и "АББА".

Пока переводили дух на подоконнике, Алёнка с Лёнькой решили показать русский народный танец.
Получилось: глаз не отвести.
Лёнька танцевал, как танцуют в деревнях. Руки, ноги, плечи – двигались, плясали, в присядку, с похлопыванием, а лицо - каменное. Алёнка плавным шагом ходила вокруг и улыбалась задумчиво, как русская девушка-скромница.

- Катюш, а давай сбацаем танго? - предложил Антон.

- Я не умею.

- Научу за полчаса! Пошли!

И они побежали на верхний этаж общаги. Там все разъехались, разбежались: ни за одной дверью признаков жизни не было.

- Значит так, у каждого танца свой уровень, Ходим мы на одном, если чуть-чуть согнёшь колени – это вальс, посильнее – танго. Задача, чтобы голова всё время была на одном уровне.

Антон взял Катю и уверенно провёл до конца коридора.

- Держи корпус. Представь, тебя пронзили копьём, ты на него надета. И за это копье ведут. Ведёшься, словно боишься, что малейший сдвиг копья причинит боль.

- Хорошо. Лёгкость танцу придают сила и мощь. Чтобы казалось, что пара идёт легко, идти надо как с двумя тяжеленными чемоданами в руках, напролом – расступись!

- Основной ритм танго – медленно, медленно, быстро-быстро, медленно. Медленно – одно движение на такт, быстро-быстро – два.

Антон показал Кате основные движения. Да и ещё эффектные роки назад:
- Катюш, это просто. Перенос тяжести тела с одной ноги на другую в ритме быстро-быстро, медленно.

С уверенным Антоном всё получалось.

Они побежали в читально-дискотечный зал.

На пластинке нашлось «Танго в Париже» Мирей Матье.

Ритмичное начало, потом завьюжило... и немецкое «Das...» от французкой певицы как русское «Раз...»

Кто-то выключил в Кате окружающий мир. Только Антон... И музыка...

В танго – всё от импульса партнёра, без него партнёрша не сделает ни шагу. Кроме Антона, его токов и музыки для Кати всё остальное перестало существовать... На неё спустился кураж: всё виденное по телевизору- Пахомова и Горшков с ледовой "Кумпарситой", танго из фильма "Двенадцать стульев", конкурсы бальных танцев- пришло невидимой душой, окутало серпантином, змейкой и было в каждой клеточке её тела.

Танго произвело фурор! Аплодисменты, крики «Браво! Браво!» И просто дёргаться под музыку не захотелось. Объявили конкурс.

Выбрали семь пар для участия, притащили две простыни, натянули и в прореху девчонки выставили правую руку, а мальчишки должны были найти «свою».
Антон стал искать первым. Да, вот она, Катина рука с выраженной мозолью на среднем пальчике, с искривлённым от старательной писанины, суставчиком.

Молодые люди выставили голую ступню и по ней надо было найти своего избранника. Катя долго смотрела, не могла разобраться – все одного размера, отличаются цветом кожи, некоторые в краске от носков. Выбрала самую светлокожую. Угадала!

- Ты меня как узнал?

- На этой ручке написана моя судьба.

- А я выбрала самую надёжную и уверенную.

А потом опять танцы. Если кто-то придумывал конкурсы - перерыв - и ... опять!

Веселье, почувствовав волю,безудержно разгулялось, удивительно запомнившись всем и навсегда.

К пяти утра, уставшие, стали расходиться.

Антон потащил Катю на верхний этаж. По-прежнему ни души... Коридор заворачивал, упираясь в окно... У Кати в голове заиграло «Танго в Париже», вернулось чувство полного подчинения партнёру. На немецко-тарабарском языке она мурлыкала:

Das ist der Pariser Tango Monsieur.
Ganz Paris tanzt diesen Tango Monsieur.

Антон поставил Катю на подоконник и она, глядя на него свысока, но с чувством танца - ведение-следование - осталась без колготок. Лёгкое дуновение ветерка уже разносило лебяжьи щекочущие перья желания. Катя обернулась на окно – почти упирается в глухую стену.
Ветерок желания снизу подул сильнее...

Уставшие, добрались до «берлоги». На огромной кровати пока никого не было. Катя переоделась в спортивный костюм и тут же уснула.

Приползали и все остальные, обезноженные, падали на «лежбище котиков» и мгновенно отрубались.

Поздним утром, далеко за полдень, первой шпротиной, вылезшей из плотной консервной банки, был Антон. Стал будить спавшую у стенки Катю. Она с трудом продирала глаза, а, проснувшись, засмотрелась на лежащее рядом тело: в рубашке, брюках, ботинках. Катя потрясла его за плечо. «Тело» пошевелилось, замычало и продолжало спать, уткнувшись в подушку. Катя стала трясти его сильнее. Отозвалось.

- Чё те надо?

- Ты кто?

- А твоё какое дело? – «тело» приоткрыло один глаз на отёкшем лице.

- Ты откуда? – продолжала она спрашивать одноглазую камбалу.

- А какая твоя разница?

- Ну,- продолжала возмущённая Катя,- хочу знать, с кем это я сегодня спала?

- Катюш, ты молодец!- засмеялся Антон.- С утра будишь соседа, чтобы выяснить, с кем это ты сегодня спала!

Катя тоже начала смеяться. «Телу», случайно забредшему ночью в комнату, и, посчитавшему огромную кровать вполне приличным местом для ночлега, тоже стало смешно.

Так начинался первый день Нового года. Всё было отлично. Еды со вчерашнего дня осталось вдоволь, шампанского тоже. Фрукты: яблоки, апельсины, мандарины, остались нетронутыми. И жаль, что к вечеру надо было расходиться, особенно Антону. У него завтра - первый экзамен. В его деканате кто-то умный, а именно - лицо с повышенным чувством ответственности или с обострённым чувством чёрного юмора - составил расписание так, что первый экзамен выпал на второе января.
Язвили-язвили по поводу этого язвенника- трезвенника, но, сколько ни язви, а экзамен сдавать надо.

- Антошка, ты сразу приди после экзамена к нам, ладно? – попросила Катя.

Второго января пришёл сияющий Антон.

- Как ты сдал?

- Молча! Никогда так мне не везло! На листочке написал всё, что знаю, попал к профессору. Он на меня боялся дыхнуть - я на него. Прятались друг от друга в лацканы халатов. Он долго сверял листочек с билетом и показал три пальца. Я скорчил кисляк. Он показал пятерню. Я не наглец, опять кисляк. Он закивал: понял-понял... Поставил «хор.». Я уже у двери пробурчал «спасибо».

«Четвёрка» Антона всех вдохновила, кроме пересдачи ничего не ждали, и все стали готовиться к экзаменам.

У Кати это была первая сессия в институте, и она сдала всё на «хорошо» и «отлично».

11) Поездка в Вильнюс
-----------------------------------

Приглашение Алёнки приехать на зимних каникулах в её родной город, конечно, было принято и вот... ночной поезд Москва – Вильнюс, метрономом отстукивая стыки, уверенно шёл на запад, ближе к европейской цивилизации.



Алёнкина семья жила в Старом городе, в невысоком доме из щербатого кирпича. Квартира находилась в полуподвале, окнами выглядывала из-под земли. Войдя в неё, большую, но заставленную и сумрачную, Катя улыбнулась: «Тут как в тёплом брюхе спящего кита».

Встретили Катю с Антоном радушно, выделили отдельную комнату.

Приехали... в другие времена ...в другой уклад жизни.

Русские церкви, литовские и польские костёлы открыты, полноправны, смело вплетаются в сюжеты жизни: люди венчаются, крестят детей, ходят на воскресную службу.
Антон и Катя – советской закваски молодёжь - привыкшие к родному разухабистому разрушить всё дооснования, очаровались литовскимсохранить и передать.
В Вильнюсе старинное и современное сочеталось и уживалось.
Музей атеизма, вселявший ужас орудиями пыток инквизиции, находился в бывшем православном храме, который до этого был иезуитским костёлом.

- Научный атеизм – вежливый квартирант! Ему неловко за своё вторжение, и он перевоплотился в мировой религиозный дух. Правда, Антон? - выплёскивала свою восторженность Катя.

- Правда, правда, - улыбался Антон.

В костёле Петра и Павла жила непреходяще Божья благодать. В зимнюю стужу в храме цвели ландыши, пели птицы...
Купол костёла - застывший сказочный мир из лепнины, за которым с самой вершины наблюдает Господь, а живой, копошащийся люд с надеждой обращается к Нему.
Орган и молитвенная страсть поющих голосов объединяли католиков, а, тайком крещёные родителями в православную веру, Антон и Катя возносились над суетой.
Непривычно: молодые папы пришли в костёл с детишками и терпеливо-трогательно показывали им святыни, учили молиться.
Народ, не отягощённый глобальной численностью и широтой занимаемой территории, старался сберечь себя и свою культуру.

На воскресную мессу Аленка посоветовала сходить в другой костёл, куда ходит в основном молодёжь.
Было в диковину: храм, заполненный молодыми – все скамьи заняты, многие стоят...
Католическая церковь перешла с латыни на родной язык прихожан, ловящих каждое слово ксёндза. Проникновенная проповедь, массовый отклик. Вдруг все упали на колени, и Катя с Антоном остались одиноко стоящими, как два перста. Катя чуть не заплакала: встать на колени было уже некуда...

- Мы рады всем, кто к нам приходит,- обратилась к Кате девушка на русском, - всем, кто знакомится с нашей верой. Пройдите к колонне, там постоять будет удобнее.

- Спасибо,- прошептала Катя, - Вы очень добры к нам.

После мессы гуляли по городу. Ветер, как нерадивый дворник, вымел снег, оставив змейки у бордюра. Незаметно добрели до улочки Стиклю. Средневековая и узкая, с глухими стенами без окон – готовая выставочная галерея. На стенах развешены полотна: можно посмотреть, можно купить.

- Девушка, посмотрите какой пейзаж! - художник приветливо улыбался. – Это Тракай, там недалеко живет моя мама.

Пейзаж продольными, густыми мазками напоминал мозаику.

- Интересно. На Матисса очень похоже.

- На Матисса? И в газете написали, что я в технике Матисса работаю! А я этого не замечаю...

- Просто я индивидуальность, отличность от других чувствую сразу. У меня натура такая,- ласково ответила Катя и улыбнулась.

Приобретать что-то Антон с Катей не собирались, а смотрели с удовольствием.
На выходе в Антона вцепился мастер портретов-шаржей:
- Давай я вас быстренько нарисую, останется память! Ну давай! Всего лишь десять рублей! – проникновенно, по-собачьи, заглядывал он в глаза.

От навязчивости сложно отвязаться, проще согласиться.

На рисунке сходство было сомнительное и ... дурное. Антон отдал 25 рублей, рассчитывая на сдачу, но...

- У попа сдачи не бывает! - весело объявил мастер. – Десять рублей одно лицо, десять - другое, плюс пять за композицию!

Антон забрал рисунок. По дороге грустно сказал Кате:
- Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны...

- Антошка, милый!- Катя расцеловала его, - Ты самый замечательный проповедник! Только твоя Библия – «Мастер и Маргарита»!

Алёнкина мама решила порадовать национальным блюдом – «цеппелинами» - нечто типа пельменей, но мясо не в тесте, а в тёртой картошке.
Антон взялся активно помогать хозяйке. Через мясорубку пропустили в отдельности мясо, лук, картофель. Осталось только слепить. Пора на помощь позвать и Катю.

Он заглянул в комнату. Девушка, удивительно счастливая, сидела на тахте, и казалось, что она недавно влетела через колодец подвального окна и присела на тахту.

- Катя!

Она загадочно улыбнулась и глянула на их совместный портрет.

- Давай порвём и выбросим? - предложил Антон.

- Не-ет, сначала переверни...

Город вечен – а значит, не стар и не молод.
От рожденья сощуренной улочке Стиклю
Мастера нацепили очки узких окон,
Приучив её к смене столетий и стилей.

Что ж поделать, не всякий талантом отмечен,
Но сколь многие малым довольны и живы! –
И малюет, бездумьем с лихвой обеспечен,
Прилипала в заботах своих о наживе.

Зимний сумрак спускается быстро и грустно.
Спеленав, осторожно картины снимают.
Может быть, всё забыть? – просто и безыскусно?
Ведь и так всё пройдёт. И со всеми бывает.


- Ты - моя дорогая! - улыбнулся Антон. - Пошли на кухню, мы там нужны!

За «цеппелины», как за пельмени, если взяться большой компанией, получается споро. Катя с Антоном из мясного фарша заготавливали колобки-внутренности, а Изольда с сыном облепляли картофельным кафтанчиком.
Калиброванные «бомбочки» аккуратно укладывались рядами. Эти символы литовской кухни, отваренные в большой кастрюле, заняли главное место в центре стола.

Изрядно уставшая, Изольда, наконец-то, уселась за стол и пригласила Антона:
- Ты - мой самый главный помощник - садись рядышком.

С другой стороны от Антона села Алёнка, а Катя оказалась между её отцом и братом.

Выпили за то, за это... Изольда быстро осоловела и стала по-матерински подкладывать Антону «цеппелинов»:
- Ешь, соколик, ешь, дорогой! Ну кто ещё тебя «цеппелинами» накормит? Если только не тёща из Литвы!

Аленка тоже ухаживала за Антоном – постелила на колени полотенце, чтобы не обляпался, надо понимать... Кокетливо стреляя весёлыми глазами, стала вспоминать студенческую жизнь, Новый год. Антон живо включился, и как два пересмешника, перебрасывая друг другу уголёк задора, вызывали они у Изольды материнское умиление.

- Иван! – обратилась она к мужу. – Вот бы нам зятя такого! Соколика молодого! – и с откровенной симпатией посмотрела на Антона.

Антон вежливо улыбался.
Катя нехотя вилкой расковыряла «цеппелин».

«Цеппелин» по-настоящему, вроде, дирижабль... А Антон, значит, соколик...»

Младший брат Алёнки, похожий на головастика, таращил удивлённые глазёнки на мать, на сестру, на Катю.

Изольда посуровела:
- Так, Янек, ты поел? А ну быстро уроки делать!

- Тебе много задано? – спросила его Катя. – Пойдём, помогу! Я люблю уроки делать!

Помочь ребенку было легко – он учился в русской школе. Справившись с уроками, стали болтать.

- Какой смешной здесь русский язык! – удивлялась Катя. – Ты так непривычно для меня говоришь! Вы в глаголах ставите ударение на первом слоге – была, жила, а мы на втором – была, жила. У нас не говорят – речка плывёт, а речка течёт, а вот люди, лодки плывут. И был приехавши – странно: у нас просто - приехал.

Янек уговорил Катю сыграть с ним в шашки, за игрой время незаметно приблизилось к десяти – детям спать пора ложиться, и Катя ушла в гостеприимно предоставленную комнату.

Ей, конечно, не спалось... Она пялилась в глухой двор, в котором видно было только помойку. Вот единственные ноги прошли мимо окна. Хотелось плакать...

Посуда помыта, возня на кухне затихла.
Ага, вот и идёт Антон! Катя развалилась на диване.
Антон стал двигать её к стенке.

- А мне так удобно! И вообще, почему ты сюда явился? Тебе разве будущая тёща не с Алёнкой вместе постелила?

- Постелила, постелила. Только пойду ли я туда спать – не спросила! А ну двигайся!

- А я не хочу! Мне так удобнее! – Катя старась занять весь диван, спихивала Антона с завоёванного клочка.

- Я свернусь калачиком и буду, как домашний кот, спать у тебя в ногах.

- Домашний кот! Ну очень домашний! Брысь! – Катя едва сдерживала смех.

Антон уселся на полу. И тихо-тихо сказал:
- Катюш, я всю ночь просижу на полу, но только утром сделай вид, что ничего не произошло. Пожалуйста!

Катя растаяла:
- Я уже сделала вид, что ничего не произошло.

Ну, долго ли было под одним одеялом помириться?

Утром Катя с Антоном встали поздно: хозяева разбрелись по своим делам.

В городе ждало лёгкое разочарование: по понедельникам все музеи закрыты. А зимняя прибалтийская погода - промозглая и противная. Решили, что главный символ Вильнюса – костёл Святой Анны - всё-таки посмотрят.

Костёл – само изящество, редкий образец рукотворной красоты. Стрельчатый, лёгкий, кирпично-ажурный!
Из подошедшего «Икаруса» вслед за не по погоде шустрым экскурсоводом нехотя повылезали туристы. Экскурсия была на русском языке, можно ненавязчиво подслушать.

- О красоте этого костела слагались легенды. И одна из них гласит, что Наполеон, увидев его, воскликнул: «Если бы я мог, то я бы приказал на ладонях перенести его в Париж!» Но, на самом деле, во времена нашествия Наполеона костёл сильно пострадал – в нём устроили конюшни и сожгли всю деревянную утварь.

- Какая история ненадёжная штука! – заметил Антон. - Мало чему можно доверять! Всё так перекроено!»

- Есть же и устойчивые истины!

- Истины есть, а оценки меняются быстро.

- Совсем не обязательно! Например, ленинское дело. Другой точки зрения и быть не может.

- Ленин – тоже был мой главный аргумент в спорах с отцом. А он говорил, что должно пройти не менее ста лет со дня смерти любого политического деятеля, чтобы оценка стала более-менее объективной.

Кате казалось это невероятным, о чём даже подумать страшно, а Антон продолжал:
- Жаль, что папа умер в прошлом году. У него была другая семья.

Антон погрустнел.

- Пойдём, посидим в кафе.

Кафе оказалось непривычно маленьким – всего на пять столиков. Запах сваренного в турке кофе смешивался с запахом свежеиспеченных пирожных и казался вечным пленником, задержанным шторами и дверью.

Вкрадчиво и незаметно убирала со стола пожилая худенькая женщина.

Тихо. Интимно. Уютно...

Даже ложки, перемешивая сахар, осторожничали, увязая в густой кофейной пенке, не звякали по краям чашки. И сами чашки не плюхались на блюдца, а мягко приседали...

Катя с Антоном наслышались, что прибалты изображают непонимание, если к ним обращаются на русском. Отправляют в другую сторону, если спросишь дорогу. А получалось со странной точностью наоборот...

«Дома» их ждал только Янек, вернувшийся из школы, и они занялись приготовлением ужина.
Вечером, когда собрались за столом, Катя сказала:
- Удивительно тепло у вас дома. Я думала, что в жилье ниже уровня земли холодно.

- Зимой хорошо греют батареи, а летом прохладно. Обещают вот-вот расселить всех из подвалов. Это мой отец после войны занял такую квартиру, - сказала Изольда, – Мог бы и получше выбрать. После войны в Вильнюсе много квартир пустовало, люди и занимали, а уж оформлялось все потом, по проживанию. Даже в нашем доме на верхних этажах были пустые. И всё бывшее еврейское жилье. В Вильнюсе много евреев было уничтожено. Их и было много, у нас есть названная в их честь улица – Жиду.

- Как-то оскорбительно звучит Жиду! – не удержалась Катя.

- Это русским кажется оскорбительно, а у литовцев нет разделения на евреев и жидов,- ответила Изольда. – Я вам сейчас такую историю расскажу, слушайте.

Я рано начала работать, сначала на почте доставщиком, потом поставили меня старшей. Где-то в году 58 или 60-м устроилась к нам на работу девушка. Приехала из деревни. Мать у неё умерла, уж немолодая была, и остались они со старым отцом одни. Он её в город-то и спровадил. «Что же ты,- сказал он ей,- здесь со мной старым пропадать будешь? Поезжай в Вильнюс, может, и долю себе лучшую выгадаешь». Она и поехала. Аушура Яконите, говорила только по-литовски, а на литовку совсем похожа не была. Волосы чёрные, вьющиеся, глаза карие… А на левой щеке четыре родинки – как треугольник с точкой посередине. По-русски она быстро говорить научилась. Литовский-то очень трудным считается, второй по трудности после китайского. Участок ей достался – все центральные улицы, где много евреев поселилось. Часто она мне жаловалась, что они её расспросами донимают, кто она да откуда. А евреи много телеграмм получали.

А тут какая-то старая еврейка особенно в неё вцепилась. И слово взяла, что придет к ней Аушура в назначенный день.

Она и пошла. А там всё семейство собралось. И альбомы семейные принесли, и фотографии в рамочках. И все с одной девушкой, как две капли воды похожей на нашу Аушуру. И родинки такие же.

Порешили они к её отцу ехать. И приехали, и пристали, где девчонку-то взял. Дед только по-литовски понимает, а у них и переводчик был, чтоб Аушура, наверное, не переводила.

«Старый я уже, - дед им говорит,- скоро помирать. Расскажу, как дело было, только не бросайте меня одного на старости лет».

У деда с бабкой своих детей не было, уж к пятидесяти подвалило, а не было. В тот день 42-го года запрягли они с бабкой лошадь, да поехали по своей надобности. Проезжали мимо колонны ведомых евреев. А они, бедные, уж ноги едва волочат. Безропотные такие, их особо-то и не охраняли. Конвойный спереди да сзади. Брели они всегда понуро, как овцы, хоть и знали, что на верную смерть.

Из колонны этой и выбросила женщина ребёнка прямо в сани. Привезли они сверток домой – девочка, месяцев двух.

До весны ребёнка в доме прятали, а потом затёрлось как-то. Ну родила баба на старости лет и родила... Так и вырастили.

Года через три приезжал к нам на почту дед. Хотел узнать, как девочка-то, может, мы что знаем. Болела у него за неё душа-то, вырастил всё-таки.

Изольда помолчала. Потом добавила: "Мы деда всем почтовым отделением жалели! Вот так-то".

- Расстроила ты, мама, всех, - Аленка явно была недовольна этим рассказом. – Но жизнь продолжается. Завтра мы дома не ужинаем, а с моим одноклассником идём в пивной бар. Пивной бар тоже достопримечательность Литвы.

- Я её потом встретила,- продолжала Изольда. – С Янеком лежала в детской больнице, а раз в неделю делала обход зав. отделением со всеми врачами. Толстая, грузная, все её боялись. Брови сведены, над верхней губой усы чёрные, а голос прежний. Я как услышала, не сдержалась: «Аушура!» Она меня тоже узнала, вспыхнула, но виду не подала. Войнолович Сарра Исааковна. Так,наверно, мама при рождении её назвала... И только голос прежний, да родинки все четыре в кустах.

- Каких кустах? – удивилась Катя.

- Волос. Жёстких и в разные стороны. Я тогда подумала, что человек в жизни за всё платит. Как ни крути, а судьбе за всё заплатишь. Не обманешь, не проведёшь... ни образованием... ни деньгами... Такая она судьба. Обилетчица. Для всех одна.

- Кто-кто?

- Обилетчица. Кондуктор. Обилечиваемся, граждане пассажиры, обилечиваемся! Кто ещё остался необилеченным?

И Изольда так похоже изобразила кондуктора, что все рассмеялись.

- Да, - заметил Антон,- только кондукторы-то перевелись. Везде сейчас стоят компостеры для талончиков, а кондукторы только в автобусах дальних рейсов.

- А судьба - обилетчица входит во все виды транспорта. Даже в реактивный самолет. Я пожила на этом свете и знаю, что говорю,- Изольда была серьёзна. – Вы ещё молодые, уж поверьте мне. Пока просто поверьте.

Сравнить Божий дар и яичницу. Почувствовать разницу.

Знаком летний пивной ларёк, нарисованная на стекле кружка с кокетливой пенкой набекрень, стоячие столики для алкоголиков. «Ждите отстоя пены!»

В пивной бар ведёт вниз винтовая лестница. Гардероб. Зал круглый, через арку – танцевальный зал. И укрытый желтоватый свет.

«Стас», - представляется Алёнкин одноклассник. Но так его называть невозможно. Весёлый, вихрастый, лопоухий. «Стасик» по детской памяти зовёт его Алёнка, а за ней и вся компания.

В запотевших кувшинах принесли пиво.

- Катюш, ты какое любишь? Светлое? Тёмное? – интересуется Стас.

- Я люблю пену от пива.

- Тогда я на розливе. Секрет пены знаю, отстоя не дождёшься...

- Стасик у нас был главный балагур в классе, - смеясь, вспоминает Алёнка, - его даже учителя боялись! В первом классе у нас была беседа о режиме дня, и мы по очереди рассказывали, как проводим время дома. Стасик стал рассказывать что, придя из школы, он ботинки связывает за шнурки и вешает на люстру, шапку надевает на мишку, а куртку забрасывает за диван. Утром его собирает в школу вся семья. Мы за животы держались, а учительница не знала, как усадить его на место.

Стасик наливает Кате пиво, кладёт руку на спинку её стула.

Алёнка шепчет на ухо Антону секрет приготовления поданных сухариков из вкуснейшего литовского хлеба.

- Стасик, а помнишь, - продолжает Алёнка, - как дежурный учитель ходил по классам, спрашивая, кто потерял в буфете кошелёк? Все как начали кричать: «Я! Я! Я!». А ты всем: «В очередь!»

- Пойдем, потанцуем? – приглашает Катю Стас.

Катя подмигивает Антону и уходит со Стасом танцевать.

Возвращаются они к поданным свиным ножкам. И смешнее блюда Катя не видала. Смотрит с тарелки несъедобным, раздвоенным, вывернутым от долгой варки, копытом – угощайтесь!

Стас в ударе, Катя хохочет, Антон смотрит снисходительно - серьёзно.

- Ой! – на Алёнку накатывает новая волна воспоминаний. – На физике объясняли, что звёзды на небе видны и днём и ночью. Днём их человеческий глаз не видит потому, что солнечный свет попадает на сетчатку. А если залезть в глубокий колодец и солнечные лучи не попадут в глаз, то звёзды увидишь. А Стасик говорит: «Значит, Алла Пугачёва из глубокого колодца поёт:

Я пою, и звёзды лета
Светят мне даже днём, даже днем».

Даже мымра - физичка была в восторге!

Всю обратную дорогу Стас уговаривает Катю пойти к нему в гости. Дышит в ухо жарко, нетерпеливо...

- Да ты что! Я не могу!

- Давай отпрошу тебя у твоего брательника!

Катя вскидывает брови: "Тогда придётся сказать ему «Жену отдай дяде, а сам иди к ... тёте!"
У Стаса вытягивается лицо.

- А ну вас на хрен, дорогие москвичи!

Стас сматывается.

Игра закончена.

«Дома» все спали, осталось тихонечко помыться и лечь спать.
Катя заняла ванную последняя. А мешок-то с мочалкой и прочими принадлежностями остался в комнате!
Ей хотелось отмыться, жёсткой мочалкой содрать с себя кожу...
Жгучий, болезненный стыд.
За то, что обещала забыть инцидент с Алёнкой, за своё провоцирующее поведение – это так себе, слегка стыдно. Противный и крапивный совсем за другое...
Она сначала постирала трусы, потом намылила их вместо мочалки, потом опять постирала...
Сколько можно сидеть в ванной? Не до утра же! Вылезать-то надо...

Антон не спал.

- Твой ответ Чемберлену принят! – смеясь, сказал он. – Бедный Стасик!

- Антош, прости меня! Это ты меня согрел своей любовью так, что я стала такая... привлекательная, Стасик распалился так потому, что ты у меня есть... и я стала такая... особенная... Я люблю тебя, Антон!

- И я тебя тоже очень люблю.

На следующий день Антон и Катя уезжали.

И, сидя в купе вагона, они были мирно счастливы. Они по-разному чувствовали друг друга, но стали парой, танцующей свой пасодобль. Партнёр – тореадор, партнёрша – плащ. И на танцполе жизни можно разойтись в разные стороны, пересекут другие пары со своим рисунком танца, но они – в одном ритме, в одной схеме, неразрывно связанные друг с другом...

Скорый поезд, рассекая тьму мощными глазами-фарами, бежал-спешил, возвращая их в привычный, родной и дорогой мир.

12) Безумие. Воспоминания...
---------------------------------------------

Хлопнула дверь, повернулся ключ в замке... Умелась! А ведь хотела остаться, едва выперла её... Уже почти полночь... Пускай убирается... Тать в ночи! Сволочь!!!

Эмма взяла пакетик с таблетками, улыбнулась: ха! - поверила, что она выпьет их! Утром и днём удалось выплюнуть и спрятать в носок. Хватит с неё... Она не сумасшедшая!

Луна, как стальная сковородка, бликовала раскалённым белым светом. Эмма внимательно её разглядела: плохо начищена, пятна там, там и там...

Постиранный махровый халат на вешалке лёг причудливой человеческой тенью...

Балконные верёвки с защёлкнутыми клювами прищепок упали ровными тенями-струнами...

Нет, это не халат... Это поп в рясе...

Зачем сюда внесли счёты? Такие стояли в углу, в первом классе... огромные, с большими костяшками на толстых проволоках...

Зазвонил телефон. Эмма сняла трубку.

- Мам, как это случилось, что ты так со всеми?

- Сынок... это ты?

Но голос, такой родной и знакомый, оборвался и завыл длинно, нескончаемо, по-волчьи...

Эмма в ужасе отбросила трубку. Телефон почернел, надулся и поплыл по комнате, остановился в углу.

- Гроб номер один! – пророкотал хорошо поставленный голос.

Поп поднял руку и, перекручиваясь, первая костяшка побежала на левую сторону – хрясь! - ударилась о деревянный остов.

Эмма в страхе прижалась к плюшевому медвежонку, но старая игрушка, невероятно большая, ухмыльнулась и, укоризненно покачав головой, маминым голосом сказала: «Доченька, как ты прожила свою жизнь?»

- Гроб номер два!

Под поповский счет вторая костяшка по заданной траектории прилепилась к первой.

Тихо открылась дверь. Весёлая, кудрявая, загорелая дочка засмеялась:
- Ты всех нас убила, мамуль...

- Гроб номер три!

Свет, надо зажечь свет!!!

Но люстры нет... С потолочного крюка свисает тело, выпученные лягушачьи глаза преданно смотрят на неё, а вывалившийся язык шепелявит: «Мы с тобой жили лучше, чем муж с женой».

Виктор!!!

- Гроб номер четыре! Любовник в отставке! – продолжался поповский счет.

Первый муж... второй... третий... любовник... отец... мать... тётки...

Поп подсчитывал.

Комната заполнялась гробами, они застилали лунный свет... Куда их ставить-то?

От стены отделилась скрюченная старушка, похожая на умершую бабушку, тяжело дыша, подошла к Эмме.

- Зачем? Зачем вы все пришли? - в ужасе закричала Эмма.

- Рассказать твою жизнь...

***

Небо обложили зимние тучи. Ночью они засыпали Москву снегом, а днём скрыли солнце. Но день был светлым, снежно-сахарным. Дворники уже расчистили дорожки, а сейчас лопатами забрасывали огромную кучу снега в грузовик.

Дорожка к дому, стоящему чуть в сторонке, осталась нечищеной, и нежное кряхтение, какое бывает в несильные морозы, сопровождало шаги...

Тополев переулок... Выстроившиеся тёмные стволы деревьев зимой хранили тайну своего происхождения из которой родилась занятная история.

Комиссия по переименованию улиц, созданная правительством, сочла название Новопроектируемый проезд устаревшим. По принятым правилам выехали на место. Дело было зимой, самыми приметными были деревья. Члены комиссии решили, что это - тополя, и назвали переулок Тополевым, а когда деревья распустились, то оказались грабами. «А когда зацвели, то - липами...»- закончит прочитанную историю девочка, которую пока папа несёт на руках из роддома, а бабушка дожидается с приданым: связанными пинетками, вышитыми распашонками.

- Какая красавица! Самая красивая будет у нас в роду!- наклонившись над малышкой, сказала бабушка, - назовите девочку красиво!

- Эмма, по-моему, хорошо, а?- предложил гордый отец.

- Очень!

Малышка спала. К кормёжке проснулась с требовательным рёвом.

«Ну, девочка – прелесть! И характер виден сразу!» - рассмеялась бабушка.

Подрастающая девочка была удивительно привязана к маме – хвостик у юбки.

Но к лету хвостик отцеплялся и выходил во двор. Головокружительно пахли, задорно высунувшись из-под перепончатых крыльев, зонтики цветков липы. Запах уплывал, дурманил весь старомещанский уголок Москвы.

За домом журчала речка, глубиной – только ноги помыть.

Рядом со звенящим центром, в тенистой задумчивости притаившегося переулка гуляла детвора до темноты.
Играли в «Штандер!»

Водящий, подкидывая мяч из центра отчерченного круга, кого-то выкрикивал.

- Вовка!

Если Вовка ловил мяч на лету, то он и водил. Упустил: все бежали врассыпную.

«Штандер!» - Вовка мяч поймал, встал в круг и теперь должен кого-то осалить. Нужно стоять на месте, от мяча можно только уворачиваться. Осалили - выбываешь из игры.

А прятки – «Двенадцать палочек».

На камень пристраивали, как качели, доску , на один конец складывали палочки. Считалочка

Эни-бени, рекс,
Фандер, финдер, жес,
Эни-бени, ряба,
Фандер, финдер, жаба!

пройдя по кругу, назначала водящего. От удара ноги по свободному концу доски палочки разлетались по сторонам, водящий собирал их, а ребята прятались. Кого нашли - становился водой. А если успевал добежать первым и разбросать палочки, то собирали их гурьбой и опять считались...

Смеркалось. У деревянного двухэтажного дома открывались окна. И мамы, выглядывая из створок, как кукушки из часов, на разные голоса созывали детей: «Володя! Валя! Рая! - домой!»

А вот и её, заветное, ни на кого непохожее – Эмма! И она тут же бежала в родную комнату большой коммунальной квартиры.

Тяжёлая дверь под треугольной крышей навеса, лежащего на узорчатых деревянных боковинах-подпорках, поддавалась с натугой и, прошмыгнув в неё, оставалось подняться по крутым, со стёртой краской, ступеням.

Однажды Эмма, споткнувшись, пролетела несколько ступенек вниз... Что-то хрустнуло в плече...

И только соседка по коммуналке через неделю сказала маме:
-Люся, Эмма левую руку не поднимает, плетью висит. К врачу бы сводили!

Перелом ключицы.

- Как же ты, моя милая, с такой болью ходила?- удивился седой, маленький доктор.

- Не болит, - серьёзно ответила Эмма.

- Ну не болеть не может. Какая же ты терпеливая!

- Ручку поднимать неудобно.

Так впервые выяснилась её особенность – пониженная чувствительность к боли.

Доктор, упершись коленкой в спину, выгнул её, туго-туго забинтовал плечи...

А с повязкой жить стало удобнее.

Мама перестала водить в Селезнёвские бани, куда нужно было отстоять длинную очередь за билетиком с предлагавшемся к нему маленьким кусочком коричневого мыла.

Мясистые тётки в смрадной мыльной часто скандалили. Плескались в шайках, иногда тёплыми слизняками касались Эммы.

Теперь грели воду дома, мыли в корыте на кухне. И волосы мама ей мыла отдельно. Усаживала, закидывая голову назад, намыливала хорошо пахнувшим мылом, смывала, поливая водой из кувшина, а потом долго сушила, перетирая пряди полотенцем.

13) Навыдуманная история
------------------------------------------

Простите, кто лучше, чем я о вас думаю...
Простите, что я хуже, чем вы обо мне думали...


А Бог с вами!
Будьте овцами!
Ходите стадами, стаями
Без меты, без мысли собственной
Вслед Гитлеру или Сталину.

Являйте из тел распластанных
Звезду или свасты крюки.

(Марина Цветаева)


Моя надежда умерла...
А никто и не заметил...

Я корила себя за малодушие, с которым согласилась стать опекуном женщины старше себя, и втайне надеялась, что не срастётся, не состыкуется, не получится...

Но время шло и всё случалось: мать подала в суд на лишение дочери дееспособности, суд принял дело, врачебная комиссия признала, опекунский совет согласился меня, чужого человека, назначить опекуном.

Надежда, которая была радужным воздушным шариком, сдулась и обернулась безжизненным официальным удостоверением. А я не представляла себе опеку Лёльки под бдительным оком её властолюбивой мамаши и надзором не в меру активной общественницы.

Моя подопечная домой не пришла...

Я "встала в позу" и искать Лёльку не торопилась. Самым главным аргументом при "уговаривании" меня было, что это на случай смерти матери, чтобы дочь не осталась без заботы. Мать пока жива - здорова. Да и собственных дел было невпроворот: моя маленькая дочка через неделю уезжала во Францию.

С обочины странной житейской дороги я зашла в тупик... Видела, как несчастного человека обманным путём лишили жилья, написали заявление, что "избивает мать, гоняется за ней с ножом, топором, шилом", скрепили подписями, в том числе и академика, директора НИИ, который о своей подписи, скорее всего, и не догадывался, как и о существовании Лёльки...

Странная двойственность человеческой натуры: "организаторша" мне была удивительно симпатична, и я с тайным ужасом наблюдала, что делается... "Сочувствующие" решили "бедную" мамашу освободить от заботы о дочери, перевалив её на меня, и я … согласилась! Моя вечная беда - встать на сторону обиженного, гонимого, несчастного...

Как бы эта "организаторша" пригодилась сейчас со своей бурной деятельностью! Но она, узнав о пропаже Лёльки, быстренько уехала на дачу (понятно, что дела-случаи уже всех достали) и денег, которые остались от обмена квартиры и хранились у неё в рабочем сейфе, не оставила... Вернее, оставила, но малую толику, и Анна Владимировна впала в безумие проклятия этой "присвоительницы"...

Удостоверение опекуна жгло, обязывало и каждый вечер, набегавшись по магазинам и инстанциям (как всегда: на охоту ехать, собак кормить!), я приезжала к Анне Владимировне, чтобы узнать, есть ли какие-то новости. Под прицелом оловянных глаз меня расстреливал дуло-рот: «Ты собираешься искать Лёльку? Ты же опекун!»

Только через неделю, проводив девятилетнюю дочку, я позвонила в милицию. Меня переключали с телефона на телефон, мужской голос стал уточнять приметы (зубы, шрамы) выяснять почему я ищу не Люду, как на татуировке, а Лёльку.

- Есть похожий труп,- каким-то весёленьким тоном произнёс он,- четвёртый день как померла. Что ж не искали-то целую неделю? В реанимации она сначала лежала три дня.

В морге из окошка "регистратуры" показали фотографию трупа. Похожа? Похожа... Официальную процедуру опознания назначили на следующий день.

Анна Владимировна упиралась, ехать не хотела. С внутренней дрожью, словно начинающий дрессировщик тигров, я напялила на неё через голову юбку на резинке и готова была выпихнуть в дверь босой...

В морге подошёл милиционер, отрешённым, "служебным" голосом, обратился к Анне Владимировне:
- Вы опознавать Михееву? Минут через пять пойдём.

- Я не пойду, - отрезала Анна Владимировна и ткнула в меня глазами: – Вот, пусть Марина. Она - опекун.

Уговоры милиции были бесполезны (они даже беспомощно искали у меня поддержки!) и опознавать Лёльку пришлось мне. Да и могло ли быть по-другому? Семь дней мамаша ждала, когда я займусь поисками её ребёнка …

«Ну Вы и попали, - глубокомысленно сочувствовали мне стражи порядка, - пропажа человека день в день оформления документов об опеке…Да…» А я беспокоилась, что при полном тогдашнем безденежье вся организация похорон сваливается на меня…

В дальнем уголке территории, в тени здания морга больницы "Утоли моя печали" на уединённой скамейке мы сидели с Анной Владимировной молча. Одичавшую яблоню в больничном саду обсыпали зелёные-презелёные, величиной с ранет, народившиеся яблочки.

Лето!

Его так любила Лёлька, просилась хоть на "кусочек" выпустить из психушки. Летом у неё жизнь как-то налаживалась, находилась работа, пусть самая тяжёлая – в совхозе, но она умудрялась прилично зарабатывать – и деньгами, и фруктами-овощами на зимние заготовки.

Похороны пришлись на самый длинный летний день...

Приехали сослуживцы Анны Владимировны, стали поодаль с цветами и скорбными лицами. Среди них была и Татьяна Борисовна... Не спуская с меня глаз, она теребила цветы. В общей толпе ей было неуютно: она привыкла всегда быть на виду...

- Марина, не смей Татьяне ничего говорить! Будет спрашивать, сколько ты на что потратила – не смей ей ничего говорить! Пусть стоит со всеми, а то этой жирной свинье во всё надо всунуть свой нос! - "науськивала" меня Анна Владимировна.

- Зачем Вы так? Она же столько для Вас сделала! - я скрывала своё удивление проницательностью - надо же, знает, что будет спрашивать...

- Так надо!

«Рокировка! Опять рокировка!! И опять у гроба ребёнка!!! В день смерти сына отодвинула свою прежнюю подругу Валю, заменив её Татьяной, теперь очередь Татьяны...»

Мне было жаль Татьяну Борисовну, очень жаль...

Из морга вышел непромытый вихлястый парень в мятом расстёгнутом халате, прокричал:
- Родственники Михеевой есть?

По-прежнему не сводя с меня глаз, встрепенулась Татьяна Борисовна, и я подошла к ней: "Пойдёмте со мной!" Не могла я проигнорировать её! Очень это жалкое зрелище - "лишённая родительских ( или дружеских, или каких-то других?) прав"...

В ритуальном зале в гробу лежала Лёлька. Такая, какой я её опознала - в ссадинах, синяках... Служители морга держались кучкой и явно что-то замыслили...

- Почему она в таком виде? Я же просила загримировать лицо, заплатила деньги.

- Заплатили? - удивился препаратор. - А кому?

Пришлось выложить деньги ещё раз. Работа косметологов для тех, кому уже всё равно как они выглядят, оплачивается гораздо дороже. Иногда даже дважды...

Минут через двадцать позвали в траурный зал ...

Анна Владимировна, оглядев присутствующих живым, задиристым взглядом, залепила:
- А это - не она!

Со скоростью голодной гиены кинулась к гробу Татьяна Борисовна:
- Ну, что ты, Анечка! Давай всё внимательно посмотрим!

Выпростала из-под похоронного покрывала худые, мосластые веточки-руки:
- Смотри! Вот татуировки: Люда, Бутя.

- Нет, не Бутя! Здесь написано – Вутя!

- Да Бутя же!

- Нет, Вутя! - настаивала Анна Владимировна.- Надо посмотреть другие приметы! Шрамы – не ошибёшься!
Ещё две пары рук присоединились к раздеванию покойницы. Предстало жуткое зрелище тела стареющего подростка, почему-то обёрнутого полиэтиленом...

- Десять лет работаю в морге, но такое вижу первый раз,- ухмыльнулся косметолог-препаратор.

- Прекратите! Да прекратите же потрошить гроб! – взмолилась я.

Лёльку накрыли покрывалом.

Я шла к ритуальному автобусу, меня догнала Татьяна Борисовна:
- Ты видела? Какое безобразие... А я Влада сделала лучше!

Я молчала, Татьяна Борисовна обошла меня сзади и продолжила с другой стороны:
- А какой Влад в гробу лежал! Как живой...

- А помнишь, как бабка его за лицо схватила и проступили синие пятна?

- Ты видела? - дама, которая полчаса назад просительно заглядывала мне в глаза, набирала "обороты": - А я сделала лучше!

Я повернулась к ней, хотела спросить « Вы - дура?», но увидела в победоносно сверкающих широкораставленных глазах своё отражение – полной дуры.

- А Вы знаете как одевают покойников-мужчин?

Татьяна Борисовна оторопела.

- Пиджак разрезают на спине, одевают половинками...

- Зачем? - спросила она глупо и беспомощно.

- Так удобнее.

- А-а-а,- протянула Татьяна Борисовна, - а ты сколько заплатила за гроб? За венки? За кремацию?

Я отвечала, предварительно разделив все суммы в уме на два.

- Транжи-ира! Ты - жуткая транжира! Растратила деньги Анны Владимировны,- сокрушалась после каждой моей реплики Татьяна Борисовна.

«Интересно, откуда она знает похоронную бухгалтерию?»

- Ужас! Какая ты транжи-иира... И даже не смогла Лёльке сделать лицо! Вот я, чтобы Анна запомнила Влада не синим, договорилась с мальчиком из морга, пришлось даже отнести фотографию.

- Время было другое, и люди относились по-другому.

- Время здесь ни при чём! Я сделала лучше!! А ты... не смогла!!! - Татьяна Борисовна горделиво вскинула голову.

В ритуальный автобус внесли гроб.

Анна Владимировна села на длинное боковое сиденье, рядом с ней устроилась Татьяна Борисовна, толстой сорокой запрыгала справа-слева, справа-слева:
- Водитель! Разрешите матери, потерявшей ребёнка, покурить!

- Дайте сигареты!

- Дайте зажигалку!

- Подайте водички!

Не знаю, кто как, а я испытывала чувство стыда за поведение женщины, к которой очень хорошо относилась.

Очередной горький опыт в моей жизни: пожалела отверженную... Я всегда старалась помочь людям преодолеть мучительную неловкость жизни... (Марину Цветаеву "Детям" я тогда не читала, но жила как она советовала: "...если видите человека в смешном положении: постарайтесь его из него извлечь, если же невозможно - прыгайте в него к человеку, как в воду, вдвоём глупое положение делится пополам...")

Как печально порой это заканчивается - спасённый обвинит во всём именно своего спасителя...
А я умудрюсь наступить на эти же грабли ещё раз и получить оглушительный удар куда сильнее, больнее, подлее...

А тогда меня одолели другие философские размышления. У Анны Владимировны было двое детей, обоих нашли на четвёртый день после смерти, с такими синими лицами, что надо замазывать театральным гримом, а хоронить пришлось аж на седьмой день... И рокировка "приближённых"... Но как по-разному повели себя интеллигентная Валя и Татьяна Борисовна!

Почему у Господа Бога – великого режиссёра - не нашлось другого сюжета?

Альберт Эйнштейн заметил , что Бог в таких повторах интимно сообщает нам о своём присутствии...

Меня, взявшую опекунство над несчастной нелюбимой дочкой, кто-то освободил от этих обязательств.

В крематории, в прощальном православном зале, простились с Лёлькой ещё раз.

Прости меня, Лёлька! Ради Бога, прости!

У образов горели, изогнувшись от жары в разные стороны, тонкие церковные свечи.

Прости меня, Лёлька!

Я о многом догадывалась, но уже после твоей смерти начнут стягиваться ко мне нити давних-давних событий, пропитанные ненавистью матери к тебе... К тебе, которая ни в чём не виновата, но испила чашу материнской подлости до дна. И даже, умерев, ты не получила от неё ни капли материнской заботы...

На поминках все боялись смотреть друг на друга. Настроение: ну наконец-то Анна Владимировна освободилась! Пусть земля будет Лёльке пухом, а мать заживёт, как человек...

- А что вы с такими лицами сидите, будто благо великое свершилось? Да пожалейте же её! Посмотрите, - Анна Владимировна взяла в руки Лёлькину фотографию. - Посмотрите, несчастная девочка, которая кроме тюрем и больниц ничего хорошего в этой жизни не видела... Да пожалейте же её!

Анна Владимировна плакала...

От такого поворота все растерялись. А я злилась:

«Пожалейте её... Вы - пожалейте! И Анну Владимировну тоже пожалейте. За то, что у неё дочь, достойная только жалости!
Пожалейте!!
Вы, вы, вы – пожалейте!!!»

У меня было только одно намерение – уйти, вырваться из этой истории...

"Уходя - уходи". Не оглядывайся, не возвращайся...

У меня не получилось.

Делом убийства Лёльки занялась прокуратура, меня "затаскали", да ещё от всех выслушивала, что похороны я организовала плохо, вот Татьяна, когда хоронила сына Анны Владимировны, сделала всё отлично… Вполне приличная причина денег мне не отдавать... Ну что тут скажешь? Только вспомнишь, что простые женщины из Собеса у которых закончился рабочий день, оформили материальную помощь на погребение, остатки причитающейся Лёльке пенсии и сделали так, чтобы я эти деньги получила сразу...

Одно цеплялось за другое, вечно у Анны Владимировны что-то случалось, и я осталась в лапах двух тёток, которые были на тридцать с лишним лет старше меня... Одна из них всю жизнь искала, кто бы за неё всё сделал... Другая же добывала себе славу доброй женщины. Доброта только была такая, про которую в народе говорят "на чужом херу в рай хочет".

Я интуитивно понимала каждую из них. Они меня не понимали. Немного знали и подло использовали. Ни одной из них в голову не приходило, что я понимаю гораздо больше...

Или не всё им дано было видеть?

Они и в микроскопе - своём рабочем инструменте – никогда объёмного изображения не видели. У одной были патологически близко посажены глаза, у другой - широко. Каждой из них приходилось смотреть одним глазом, под их расстояния между глазами окуляр ни сужался, ни расширялся...

Хотя... всё похоже на мою крепость задним умом.

Я спорила с писателем, социологом и бывшим диссидентом о психологии стаи… Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте» ошибочно делила людей на блатных и интеллигентов. Все, собравшись в шайку, будут вести себя одинаково.

«Нет!» – защищала я интеллигенцию, и... выслушивала восторженные рассказы своих знакомых , как они, связав ремнями и верёвками , отлупили Лёльку… Собрались помочь Анне Владимировне с переездом, а Лёлька им что-то сказала. Она – сказала, они - били… Она – одна, их – свора… У неё образования 8 классов, у них - дипломы кандидатов наук…

----------------------------------------------------------------------------------
P.S. История подлинная. Все имена, кроме моего, изменены...



Закрепить в авторских анонсах
Закрепить в шапке сайта




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Другое
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 35
Опубликовано: 02.06.2018 в 00:40
© Copyright: Марина Миртаева
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1