Яроцкий


Весной 1989 года исполнилось тринадцать с половиной лет с тех пор, как Проведение направило меня в самую настоящую тюрьму – на главную информационную службу СССР. Называлась она по-другому, а официально вообще никакого наименования не имела и работала на власть предержащих, которым в те времена предоставлялся по особой подписке более или менее правдивый обзор событий в стране и мире. Остальные люди, как и сейчас, искали крупицы истины в потоке пропаганды.

Рассказ мой не о том. У меня сложилось тогда настроение, что все эти тринадцать с половиной лет я отбывал наказание. Я мрачно говорил сам себе, что и сроков таких у нас не бывает: после десятки – расстрел. Не кривя душой, скажу: я был очень несчастен. Похвастаться своим положением я мог в узком кругу близких как носитель государственных тайн, это меня выделяло. Но для думающих людей эти тайны являлись секретом Полишинеля. Да и сладость хвастовства – вещь эфемерная, ею сыт не будешь, а за любой сладостью обязательно следует горечь. На удовольствия нужно время, а я им не располагал.

Я абсолютно не принадлежал себе, жизнь моя практически не делилась на работу и дом. Домой я приезжал на несколько часов поспать и уже к пяти утра следующего дня должен был присутствовать на рабочем месте. В моей карьере встречались периоды, когда не удавалось получить ни одного выходного за пару месяцев.

Я уже дорос до того, что мог с женою ездить в правительственный санаторий на Валдае, но это был лишь соблазнительный миг на фоне изнуряющих и беспросветных будней. У меня не было сил и времени заниматься полученной мною дачей в тридцати километрах от Москвы, спокойно сесть за письменный стол и написать книгу, сходить в театр или в кино, даже телевизор посмотреть не получалось. Порой я даже не успевал как следует поесть. У меня все чаще появлялась мысль каким-то образом исчезнуть из тягостного недоброжелательного мира, иногда – просто сдохнуть.

И тут, весной 1989 года, появилась надежда, что скоро от моих ужасных страданий не останется и следа. Однажды поздним вечером меня вызвали в партком Центрального вещания на зарубежные страны, куда входила наша партийная организация. Секретарь и внук остзейского барона Георгий Вирен достал из сейфа список на увольнение руководящих кадров.

Я взглянул на протянутый листок и в первой десятке на вылет обнаружил фамилию Яроцкого. В этом человеке сконцентрировались, как мне представлялось, причины всех моих невзгод. Один местный мудрец как-то сказал: если бы не Виктор Ильич (даже за глаза его не величали Витя или Витек), мы могли бы ничего не делать, потому что нас никто не может проверить. Я уже лет десять с нетерпением ждал, когда Яроцкого отправят на пенсию. И вот – свершилось! Вернее, свершалось.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросил я у Вирена, пробуя скрыть сильное волнение.

– Формально партийная организация должна дать согласие.

– А если не даст? – спросил я, отупев от происходящего.

– Документ секретный, и у тебя нет возможности у каждого коммуниста спрашивать, что он думает по этому поводу. Просто завизируй от имени партбюро, я там галочку поставил.

– А если не завизирую?

– Александр Никифорович Аксенов уже подписал приказ. Ничего изменить нельзя, будут неприятности…

Аксенов был тогда председателем Гостелерадио СССР.

Я подписал, но провел тяжелую ночь. Пытался сообразить: сказать или не сказать завтра шефу о приказе. И к однозначному выводу не приходил. А что сказать? Дело сделано и не мной, успокаивал я себя. Да, добрались до неприкасаемого Яроцкого! А ведь его отец работал в Коминтерне, лично был знаком со Сталиным. Сам же Виктор Ильич принадлежал к настоящей элите, пять лет сидел в Лондоне атташе по культуре…

Утром, когда нервы были на пределе, а в кабинете шефа раздавались яростные вскрики по поводу и без повода при формировании сборника оперативных сообщений, не было предлога переговорить. Такой разговор казался неуместным. И я думал: пусть сначала сходит на доклад к Аксенову. Может быть, тот ему и озвучит неприятную новость. А если нет, то по возвращении от председателя придется выложить все как есть. И услышать в свой адрес не самую слабую порцию воплей.

Около девяти часов утра Виктор Ильич направился бодрой походкой на доклад к председателю, который сидел на нашем четвертом этаже. Бумаги у Яроцкого были сложены в малиновую папочку с жирной черной надписью в верхнем правом углу «Сов. секретно». В 71 год Виктор Ильич выглядел на здоровых 60. Густые слегка посеребренные волосы, лицо гладкое с едва заметными морщинками, прямая осанка, элегантный костюм… Конечно, наорется досыта, напугает всех до смерти, выпустит весь яд из себя – и ему хорошо. Мне 37 лет, а я абсолютно седой неврастеник. Нет, ничего ему не буду говорить…

Доклад у председателя обычно длился от двадцати минут до часа. Я в это время заходил к себе в кабинет, брал газету из стопки, которую приносила секретарша, садился в кресло и засыпал почти мгновенно глубоким, незнакомым мне теперь, сном... Вытащил меня из небытия звонок Бирюкова – первого зама, я был вторым. У него была привилегия не участвовать в утренних разборках, зато он сидел на правительственном телефоне до шести вечера и позднее.

– Катя выбросилась из окна, – сказал Бирюков.

– Как? Что случилось? – спросил я невпопад.

– Катя вышла в подъезд, поднялась на верхний этаж, открыла окно и прыгнула вниз, – объяснил Бирюков.

Катя была дочерью Яроцкого. Очень приятная молодая женщина лет двадцати семи. Я видел ее вместе с отцом в Большом театре на «Жизели». Это было обязательное праздничное посещение по пригласительным билетам. Яроцкий был какой-то домашний, раскованный, веселый. Бодрый джентльмен и молодая красивая леди излучали непередаваемое обаяние и доброжелательность. Я тогда позавидовал им. Живут же люди!

– Что же теперь делать? – спросил я в ужасе Бирюкова.

– Нина Михайловна предложила подготовить шефа… – произнес первый зам спокойным тоном; не распускать нюни был его стиль. Речь шла о жене Яроцкого. – Там – «скорая», судмедэкспертиза, ну, понимаешь, – продолжал он. – Надо сказать Виктору Ильичу, что некая зашедшая в подъезд девушка выбросилась из окна, а Катя – свидетель, ее допрашивают…

– Кати нет?

– Вдребезги… Но ты понял: Катю допрашивают… Неприятная история. Необходимо его отправить домой. Я заказал машину, поедешь с ним, а я ему сейчас сообщу… Сходи к Алле, она набрала лекарств.

Я зашел в комнату к Алле Борисовне Петуниной, у нее был целый пакет, набитый всевозможными коробочками и пузырьками. Она, расширив глаза, повторяла:

– Какой кошмар! Какой кошмар!

Я с пакетом вышел в коридор. Там стоял Виктор Ильич и поджидал меня.

– Ну, что – поехали, – сказал он обычным голосом.

Я кивнул. Мы вышли из коридора в холл и стали спускаться по мраморной лестнице. Мне было не по себе, я очутился в иной реальности, из которой исчезнуть было невозможно.

У парадного входа здания на Пятницкой, 25 нас поджидала новенькая черная «Волга». Виктор Ильич сел рядом с шофером, я – сзади. Ни в какие разговоры никто не вступал. Водитель ничего не спрашивал, видно, был в курсе…

Уже рядом с Рижским вокзалом Яроцкий обернулся ко мне и спросил:

– У тебя есть валидол? Что-то давит…

Я ему тут же протянул капсулу. Подъезжали к дому. Нужно было развернуться, проехать вдоль фасада и свернуть направо, где все и произошло. У рокового поворота он велел остановить машину.

– Миша, тяжело, правда?

Я не знал, что ответить, и кивнул.

– А что, Миша, вот так жизнь и кончается?

– Ну, почему? – пробормотал я, не ведая, куда спрятаться от страха.

– Ты не ходи со мной, не ходи, я один… Поезжай на работу…

Он вышел из машины, став маленьким и сутулым. Поднял голову и взглянул на небо, чего-то там поискал. И побрел неуверенно туда, за угол. Навстречу смерти.

23.12.2014




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 50
Опубликовано: 17.05.2018 в 08:09
© Copyright: Михаил Кедровский
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1