Вот с этим футбольным мячом она пойдет танцевать


Вот с этим футбольным мячом она пойдет танцевать?!
Никого на тебя, бабушка, что ли, получше не нашлось, кроме этого толстого дедушки?!
Первый был вальс, Елена точно это помнила, на три четверти.
Он что-то бормотал ей, музыка заглушала его слова.
Она изумленно поняла, что в таком восторге от танца с ним, что, помани он ее пальцем, она бы без раздумий пошла с ним.
Черта ли ты торчишь одна в этом своем Нижнем?!
На этот раз кавалер был помоложе и постройнее.
Высокий, даже чуть выше ее.
Елена танцевала в восхищении.
Музыка гремела, музыка ныла и томилась, и пары без устали двигали ногами, откидывали головы в резких па танго, мелко, по-муравьиному перебирали ногами в ласковой, быстрой и нежной сальсе, и Елена, стреляя глазами по сторонам, тут же все схватывала, тут же повторяла, и стучали, стучали каблучки босоножек по гладким кабошонам старой мостовой.
Высоко над ней сияла-сверкала в густо-алой, коричнево-розовой тьме длинная, как великанская дубинка, страшная башня, и железные перекрытия светились скелетными чудовищными ребрами, подсвеченные десятками мощных софитов.
Старушка, я не узнала тебя нынче ночью!
Елена выпяченной нижней губой отдула кудрявую прядь со щеки.
Ее приглашали и приглашали, мужчины наперебой рвали ее друг у друга из рук, и она, еле успев передохнуть, наглотаться сырого речного воздуха, наклонившись над перилами моста над черной, со вспышками огненных взлизов, быстро бегущей Сеной, снова протягивала руку тем, кто опять тащил ее в танец, соглашаясь, принимая, кивая: да, я ваша!
Да, я с вами!
Здесь, в Париже, на мосту!
А может, ей это только казалось, и пары крутились и вертелись, совсем не обращая на нее вниманья, и музыка заглушала все сбивчивые речи, и молчанье в танце говорило больше, чем все слова, а музыка и так говорила все за людей, - кричала, умоляла, признавалась, бросалась на грудь.
И Елена с ужасом почувствовала, как она перестает в танце быть собой.
Елены Афанасьевой, по паспорту Елены Кружки, больше не было.
Любовь вскидывала руки на плечи мужчинам.
Любовь подавалась навстречу мужским глазам и рукам.
Любовь обвивала ногами мужские ноги.
Любовь стонала и выгибалась, и любовь вспыхивала и гасла, и опять возгоралась, потому что любовь не может исчезнуть навек.
Елена умирала, а любовь нарождалась.
Любовь глядела сверху на колышущийся от множества танцующих пар ночной мост, и любовь видела, что мост, как кудрявая голова под теплым ветром, весь шевелится, копошится, дрожит, - муравейник любви, пчельник любви, и, пока горят факелы, и пылает музыка, и течет ночь, и течет Сена… - Что?
Она не могла по-французски, она боялась.
Танцевавший с ней мужчина молчал.
Все лица мужчин для нее в эту ночь слились в одно лицо.
Но мужчина был настойчив, мужчина что-то ласковое говорил и все сильнее прижимал Елену к себе, и в это лицо она взглянула.
Глаза воткнулись в нее, как два камаргских ножа.
Руки мужчины держали ее крепко.
А что бы он ответил ей, иностранке?
Мало ли из каких стран приезжают в Париж люди.
Да со всего света!
Мало ли кто приходит по воскресеньям потанцевать здесь, на мосту Искусств!
Вот и она пришла.
А ночь-то не кончается!
Боже, как он прекрасно танцует!
Лучше всех этой ночью.
Спросить, что ли, как его зовут?..
Черт, а как это по-французски?..
Елена ахнуть не успела, как он наклонился и прижался влажными губами к ее губам.
И ее сотрясла дрожь желания, ни разу не испытанного в жизни.
Не звериного, не помрачающего ум, нет.
Свет набирал силу, крепчал.
Свет ударил снизу и вверх, в лица им обоим, и сначала Елена дико подумала: факел!
Мужчина еще крепче прижал к себе ее, ставшую светом.
И водоворот танцующих обтекал их, неподвижных.
И Эйфелева башня, вся в мелких точках жемчужных огней, луврской фрейлиной-старухой сторожила их поцелуй.
Он что-то сказал ей, она не поняла.
Так, как она сейчас, раздувая бока, дышал после скачки ее белый ахалтекинский жеребец, на котором она прошлой весной скакала в Камарге.
Он снова притянул Елену к себе.
Снова вспышка этого победного, золотого света.
Она, перебирая утомленными ногами, послушно повлеклась за ним, за его широким шагом, почти побежала.
Вниз, все вниз и вниз, по каменным, древним ступеням.
Держась за его руку, присела, сдернула босоножку с ноги.
Она так танцевала сегодня, что сломала каблук.
Он взял ее негодную босоножку и швырнул в реку.
Она сняла другую и тоже бросила в Сену.
Обе босоножки поплыли по черной воде, в золотых масленых бликах фонарей и факелов, как детские кораблики.
Она шла за мужчиной все дальше, вниз по ступеням, в черную тень нависшего над ними моста.
Она чувствовала себя древней и юной.
Она была этими старыми камнями.
Этой лодкой, баркой у парапета, увитого диким виноградом.
Этими быками моста, сырыми, влажными, в длинных волосах диких и пряных, пьяно-йодистых водорослей.
Этой черной, цветной, самоцветной, дрожащей, как шкура черного волка, густой, как черное масло, ртутно-подвижной водой.
Этой рекой, что века текла куда-то к северному, к серебряному холодному морю.
Этой чужою рукой, такой теплой, родной.
Этим смоляным факелом на мосту.
Этой музыкой… музыкой… Они уже были под мостом.
Музыка все звучала, вверху, высоко над ними.
Физика. 10-11 классы: пособие для учащихся и абитуриентов. В 2-х частях. Часть 1 Козел Станислав Мир в. лепикаш акварель Чертова дюжина Игорь Холин Банджо звенело и безумствовало.
Мужчина сел на камни и потянул Елену за руку, вниз.
И она, слепо подогнув старые, уже по ночам ноющие колени, послушно, как девочка, села рядом с ним.
Губы раздвигают ее губы.
Пальцы нежно стягивают ненужную, дрянную одежду, и тряпки скидываются сами, шелестят, как сухие мертвые листья, опадают, обнажая жизнь.
Пальцы тихо ложатся на губы: молчи!..
Вот обнажен и он, и там, внизу его живота, тот крепкий, горячий, перевитый вздувшимися темными жилами стержень, его она тысячу раз умело ощупывала в чужих постылых постелях.
Потому что это… святое… И что, теперь из-за того, что это святое, ты не раздвинешь перед ним свои стройные, как у девчонки, сухопарые, старые ноги?!
Они оба лежали, голые, на своей скинутой одежде, на камнях под мостом.
Мост закрыл их от огней и от музыки каменной ладонью.
Мужчина бережно, тихо просунул обе руки Елене под лопатки и слегка приподнял ее над холодным гранитом.
Потом заскользил руками ей под круглый, еще крепкий зад.
Вклеил растопленный сургуч всех десяти пальцев в ее жадно приподнятые ягодицы.
Она, в угоду ему, держала себя, как хрустальный графин с драгоценным вином, на весу.
Она стала речной раковиной, и створки раскрылись.
Это я танцую с тобой вальс, любимая моя.
Я так долго ждал тебя!
т. в. шклярова русский язык. сборник диктантов для начальных классов грейди р. счастливые дни яковлева и. подготовка педагогов к работе с детьми, имеющими ограниченные возможности здоровья. учеб Я так долго тебя ждала!
Видишь, как все просто?
Не надо ничего выдумывать.
Я танцую с тобой под мостом.
Ты у меня в руках.
Я у тебя в руках.
Но это же на четыре четверти!
Я еще войду в тебя.
Вот так… так… Я еще побуду в тебе.
Я еще буду с тобой.
Я обниму тебя… Я вольюсь в тебя!
Я не кончусь, нет… да, еще!..
Елена лежала под ним, мертвым от любви, плакала и смеялась беззвучно.
Прямо в глаза ей светил крошечный фонарь с перил моста.
А может, это была свеча в руке девочки, пришедшей сюда потанцевать, а ее никто не пригласил.
А может, это была тусклая парижская, в дымке лютого смога, звезда.
Так, босая, она и топала по Елисейским Полям, и ее остановил ранний утренний полицейский, и что-то клекотал, как гусь, вытягивая из воротника длинную шею, долго и возмущенно, а потом рассмеялся и махнул рукой: иди, мол, подгулявшая ночная бабенка!
Ажан сделал круглые глаза, а потом быстро, испуганно повернулся к Елене обтянутым в серо-голубые казенные штаны, куцым задом.
Мать, откуда брела-то ты, пробормотала дочь, и голос у нее замер, она подумала, может, не надо спрашивать-то ничего.
Может, еще хорошо, что жива осталась.
И дочь резала сыр и разливала по бокалам розовое кислое ронское вино, с виноградников Роны, во Вьенне и в Кондрие у Жюля жила родня, он был отнюдь не потомственный парижанин, корни их рода уходили в землю Дофинэ и Прованса.
Она помнила только вкус его губ.
Руководство по оказанию первой помощи Макнаб Крис Только друг или ты меня ненавидишь Виктория Борисова развитие звуковой культуры речи у детей 3-4 лет колесникова елена владимировна Она вдыхала запах его рук.
Его крепкой смуглой шеи.
Елена отшвырнула по столу от себя тарелку с синим сыром.
В столовой было много места, было где разгуляться.
Раз-два-три… раз… - Мама, что с тобой?
Елена танцевала в гостиной, закинув кудрявую голову.
Она давно не красилась, и в золотых парчовых завитках нищей холщовой нитью искрила седина.
Раз-два-три-четыре… раз… Прасковья вытащила из кармана халатика мятные сигареты.
Пощупала вздувшийся сугробом живот.
Елена, посреди гостиной Жюля, зятя своего, в квартире на Елисейских Полях, танцевала, одна, босиком, на скользком, вчера навощенном паркете, пачкая его, роскошный, грязными ступнями, аргентинское танго.
Музыка гладила ее по голому локтю и целовала в висок.
Он больше не пришел.
Я продлю визу в посольстве еще на месяц, заявила Елена дочери.
Прасковья передвинула языком мятную сигарету из одного угла губ в другой.
В России мусульманский переворот?
В Нижнем прорвало городецкие шлюзы?..
Один ее урок, мать, знаешь сколько стоит?!
Прасковья орала, Елена ухмылялась.
Я и сама смогу это сделать!
А ты будешь со мной ходить на уроки!
Все равно тебе, брюхатой, делать нечего!
У меня в студии не курят, вскинула вальдшнепью головку мадам Мартэн, и Прасковья мрачно затушила сигарету о холодное железо балетного станка.
Елена нарядилась в черное трико, подражая балеринам.
Она наблюдала себя и мадам в высоких, до потолка, зеркалах.
Она осталась собой довольна.
Я перейму эту науку!
Она повторяла па танго, что показывала ей седая болонка, так старательно, что пот падал крупными виноградинами на паркет студии с ее висков, из-под крашеных кудрей.
Один урок у мадам Мартэн и впрямь стоил дорого.
Елена заплатила старушенции за десять уроков вперед.
Мадам таяла перед Еленой, как безе во рту.
Елена выучивала па аргентинского танго: вот это болео, а вот это очос, мах ногой на бедро партнера, мах ногой назад, а вот это, как это называется, черт, забыла, резкое движенье головой туда-сюда, будто бы ты озираешься по сторонам, кто заметил тебя, твою преступную любовь, твою постыдную страсть, твою… Мадам вела Елену по гладкому паркету студии, как заправский мужчина-партнер, Елена переставала видеть рядом с собой прокопченную на огне вечного танца тощую старушку, а видела мужчину, и любила его, и танцевала с ним единственный, последний танец.
Мадам нисколько не задыхалась, танцуя.
О-о-о-о, вы не знаете!..
Это танец тех, кто бороздил Атлантику взад-вперед, в поисках работы, из Аргентины в Париж, из Гавра в Бразилию, из Мексики в Лондон и обратно… в трюмах, во вшивых третьих и четвертых классах богатых, блестящих, золотых лайнеров!..
И они танцевали танго там, в душных табачных трюмах.
Он был, душечка, запрещен!..
А простому народу не надо ведь притворяться.
Голые, да, дикие, мокрые, потные… как в Раю… И они сплетались в танго, как в страсти!
И стонали в углах трюмов, набитых мешками с табаком, с бананами, с зернами кофе!
Вот что такое танго!
В крошево нервно мяла пальцами в кармане мятную сигарету.
Елена видела, как ее внук толкается у дочери в животе.
Она танцевала в студии у мадам Мартэн.
Она танцевала дома: в спальне, в гостиной, на кухне, когда готовила обед и ужин, на лестничной площадке, когда ждала старинный медленный, как кляча, лифт.
В ней начинала звучать музыка, и она не могла противиться ей.
Она разучивала новые па.
Она отрабатывала те, что уже узнала.
Голуби взвивались у нее из-под ног серыми, сизыми, вверх подброшенными розами, крылатым букетом.
Ближе к весне Елена улетела в Нижний.
Что она делала в Нижнем, как жила, она не запомнила.
Гремело и пылало пьяное французское лето.
В июне Прасковья родила мальчика, и его назвали Мишель, в честь отца Жюля.
Красными каштанами загорался и гас сентябрь.
В октябре маленького Мишеля окрестили по католическому обряду.
Когда гости уже порядком упились и красным, и белым вином, и коньяками из лучших парижских магазинов, и объелись жареным мясом, и жареной рыбой, и копчеными мидиями, и свежими персиками, и мороженым, и шоколадом, и среди зажженных на столе свечей лениво играли в карты, Елена ушла в свою спаленку, поставила выбранный наудачу диск с музыкой, это оказался Пьяццолла, ну пусть будет Пьяццолла, все равно.
Руки нащупали лишь пустой воздух.
Ноги сами уже танцевали.
Обжигающая слепая волна поднялась снизу, от пяток, прошла дикой молнией через хребет, хлеще арманьяка замутила хмельную голову.
Мах ногой… Пустота под ногами.
В ночное окно тысячью глаз глядел Париж.
Он тысячью фонарных зубов хохотал над ней.
Над седой, пьяной танцоркой.
Над сумасшедшей старухой, бульварной романисткой, что влюбилась в Париже без памяти на старости лет.
Опускала нос в бокал.
А может, и правда на клопах?
Она любила летать, когда она взмывала в самолете в воздух, понимала, что уже втянуты лапки-шасси и железный гусь режет ледяные небесные просторы хищным клювом, у нее замирало сердце, и она гордилась человеком, что выдумал такую быструю машину, гордилась собой.
Она пила коньяк и не пьянела.
Пила и не пьянела.
Сосед по креслу, закрываясь вчерашней парижской газетой, опасливо поглядывал на красивую гордую мадам, что хлещет коньяк, как клошар лакает краденый абсент из горла в подворотне.
Париж там, за хвостом самолета.
Вот опять Нижний, и вот аэропорт Стригино, и вот родная грязь, родной мат в автобусах и в трамваях, родные нужники в старых дворах.
А может, Прасковья права, и ей надо перебираться в Париж насовсем?
Но, когда Елена катила в такси по набережной Волги, и слепящая синева родного простора опахнула лицо, дурацкие, чесночно-едкие слезы застлали ей глаза.
Раньше она плакала не так часто.
Она поглядела на счетчик, и слезы высохли мгновенно.
Шофер обманывал модную богатую дамочку внаглую.
Да что там, и в Париже таксисты обманывают.
Она медленно поднялась в лифте на свой этаж.
Пустотой, пылью и холодом пахнуло на нее из комнат.
Она шла по комнатам и видела себя в полный рост в зеркалах.
Она забыла его выключить.
В морозильнике за два месяца наросла толстая ледяная шуба.
Она зло захлопнула дверцу.
Сердце билось коротко и гулко, зло, коротко и гулко: раз-два.
Красное, горькое шевельнулось внизу.
Разрослось в один миг.
Подкатилось вверх, наверх мохнатым, кровавым, черным шаром.
Заполонило все в ней.
Залило всю пустоту, дошло до края.
Под тяжелый свод черепа.
Еще покрытый, еще поросший, костяной холм, дерзкими, крутыми, не ври, уже поределыми, жидкими, сивыми, наполовину седыми кудрями.
Руки и ноги превратились в сплошную дрожь.
Красная тьма повисла перед зрачками.
Елена сама не понимала, что с ней.
андрей гончаров яд для императора китайская простонародная литература: песенно-повествовательные жанры николай алексеевич спешнев коган а. макрорегулирование высокоразвитого рынка... Шаг, еще шаг, нетвердый, злой, шаткий, к шкафу, доверху набитому книгами.
Она рванула на себя стеклянную дверцу.
Запустила, как зверь лапу, руку в книжные пыльные ряды.
Вывернула наружу тяжелые, лаковые, поросячье-яркие, картонные кирпичи.
Буквочки, грязные черные буквочки.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Авторская песня
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 10.05.2018 в 09:02
© Copyright: Павел Дорохов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1