Сын Сталина


Случился очередной утренний скандал в нашем дружном семействе. Сначала Виктор Ильич Яроцкий ударил металлической линейкой Юрия Ивановича Можаева по толстым рукам, которые тот по неосторожности положил на обширный стол главного редактора. Юрий Иванович по основной профессии был «искусствоведом в штатском» (в свое время присматривал за Ростроповичем и Вишневской), затем пять лет играл в пинг-понг в советском посольстве в Вене с Сергеем Георгиевичем Лапиным. Лапин, будучи председателем Гостелерадио СССР, пристроил своего спарринг-партнера к нам.

Повод был пустячный. Можаев передал Яроцкому подборку новостей, подготовленных дежурным выпускающим, и присел на стул рядом с креслом начальника, чтобы выслушать его замечания. Главный редактор принялся читать, неодобрительно фыркая и работая над текстом нещадно карандашом, а потом неожиданно спросил:

– Как перевести с немецкого «каценеленбоген»?

Такова была фамилия одного известного политолога.

– Кошкин, – глуповато заулыбался Можаев и получил по рукам, но перенес удар стоически, не поморщившись.

– Кошачьи локотки. Вы и язык за десять лет не удосужились в Вене выучить?

Можаев счел правильным промолчать, чтобы не отведать еще раз линейки. Яроцкий кончал когда-то немецкую школу при Коминтерне. Его отец был переводчиком с русского на английский, поскольку при Сталине подобные переводы не доверяли иностранцам.

Покончив с новостями, Виктор Ильич уткнул свой утиный нос в утренний информационный бюллетень, и Юрий Александрович перестал для него существовать, чем и воспользовался, тихо покинув зловещий кабинет.

Бюллетень обычно подвергался основательной переделке, порой только для того, чтобы показать, кто тут главный. Но сегодня происходило нечто другое. Грозный начальник стал принюхиваться, я ничего такого не чувствовал. Если бы дежурным выпускающим была дочка гэбэшного генерала Татиана (ее так прозвали за коверканье слов), то пахло бы «валерианкой», но сегодня дежурил человек-гора по имени Алексей. Он от страха сильно потел и заранее устраивал тщательное омовение в прекрасном туалете на четвертом этаже, даже если не было горячей воды. Как раз перед приходом Яроцкого в пять утра.

Я сидел напротив за журнальным столиком. К тому времени Виктор Ильич уже не мог без меня обходиться. Во-первых, ему нужен был зритель, чтобы иметь вдохновение в своих бесконечных выходках; во-вторых, я научился находить подобие примирения в ситуациях, казалось бы, безнадежных. Точнее, я верил, что нахожу его. На самом деле выносить такого рода скандалы за пределы редакции было смерти подобно для самого руководителя, и он хорошо это понимал.

– Что-то не так? –поинтересовался я, глядя на его сверхчувствительный нос.

– Мерзость какая-то, не могу читать, –буркнул он.

Тут в дверном проеме имел неосторожность появиться вспотевший Алексей с какими-то новыми сведениями.

– Где вы были? – возвысил голос Яроцкий.

– Мне трудно сказать.

– Что за тайна?

– Виктор Ильич, я забежал в уборную.

– Меня это не интересует. Куда вы смотрели?

– Куда? – испугался атлет и две большие капли пота упали с его лба на ковер.

– Какой идиот это написал? Вот глядите! Сюда! Сюда! Сюда! Дж. Хау! Какой Дж. Хау? Он же барон. Сэр Джеффри! Сэр Джеффри Хау! Вбейте в свою пустую голову!

Яроцкий задохнулся от негодования.

– Машинистка опечаталась, – попытался оправдываться Алексей.

– А вы здесь за болвана в польском преферансе?!

Главный редактор с чувством омерзения смахнул всю ночную работу на пол; листочки разлетались, а дежурный выпускающий их аккуратно стал собирать. Потом с неуместным почтением водрузил стопку на прежнее место. Начальник продолжил чтение как ни в чем не бывало. Но минут через десять опять задергал носом от нестерпимой мысленной вони и самым провокационным образом вновь смахнул стопку на ковер.

И тут неожиданно для себя я закусил удила и сказал Алексею, чтобы он больше не поднимал листочки и вообще покинул помещение. Человек-гора был несказанно рад этому, поскольку истязания временно прекращались. Он поспешил отправиться в курилку до новых указаний.

Я также покинул кабинет и успел дойти до конца коридора, когда услышал за спиной жалобный, но не потерявший достоинства голос Виктора Ильича:

– А кто понесет в типографию?

– Секретарша, – ответил я непреклонно.

Действительно, возможно, впервые в истории Главной редакции мониторинга Гостелерадио СССР сборник информационных материалов под грифом «секретно» вышел в виде неправленого черновика с «Дж. Хау» вместо «сэра Джеффри Хау», но никто из высших чиновников-получателей ничего не заметил, да и, естественно, не мог заметить, поскольку каждый из нас (из тех, кто еще оставался в этом сумасшедшем доме) работал на совесть.

Я зашел в свою комнату. Можаев смотрел на меня с нескрываемым любопытством. Он жевал свои всегдашние сухарики. На его «израненных руках» было еще трое таких же, как и он, толстых людей – жена, взрослые сын и дочка. При немалой зарплате денег не хватало, и он отказался от нашей самой роскошной в Москве столовой, где очень приличный обед, какой подадут не во всяком ресторане, стоил в пределах рубля. Я собрал кое-какие вещички.

– Ты куда? – спросил он.

– Прогуляться. Юрий Иванович, спрячьтесь куда-нибудь.

– Зачем?

– Некому нести оригинал в типографию.

– Так я отнесу.

– Ну, как хотите...

Я почувствовал почти осязаемо ласковые и нежные объятия свободы. «На волю, на волю!» – бормотал я про себя, спускаясь вниз по широкой лестнице. Такой легкости и теплоты в душе я больше никогда не ощущал.

Мне удалось спуститься только до второго этажа. И тут чья-то рука легла мне на плечо и заставила вздрогнуть.

– У тебя переутомление. Ну, чего ты раскричался? – пожурил меня Яроцкий.

Текучка кадров в нашей Главной редакции в 1983 году усилилась. Наступил конец и моему смирению, убеждал я себя. Надо было уходить. Но куда?

Я позвонил Лилии Александровне Хоткевич в Дирекцию информации. Я у нее года три назад просил рекомендацию в партию. И это не было карьеризмом. В идеологических организациях, к каковым мы относились, беспартийных не брали и в старшие редакторы – первая скромная ступень хоть какого-то роста. Эта женщина лет сорока пяти относилась ко мне с симпатией, и я это чувствовал. Когда я к ней пришел за характеристикой в год Московской Олимпиады, она сказала непонятную фразу: «Миша, мне нетрудно написать эту бумажку, но хорошенько подумайте о неприятностях, которые у вас могут возникнуть в будущем из-за моей фамилии». На еврейку она абсолютно не была похожа, а другие «фамильные проблемы» мне тогда были неведомы. Теперь вроде бы догадываюсь, что речь шла о перманентном «польском вопросе» ...

Когда я только появился в этом орущем ужасе, Лиля Александровна была замом Яроцкого. И когда заменяла его, то приходила не к пяти утра, а к восьми, ничего не правила. И, ознакомившись с материалами, ставила визу. Все это происходило при абсолютной тишине. Потом она уехала с мужем в Грецию, где он, будучи на дипломатической работе, взял, да и умер. Вернувшись, Хоткевич пошла в заместители к небезызвестному Плевако.

При разговоре она сразу же спросила:

– Яроцкий достал?

Отпираться было незачем. Она была известным его недоброжелателем. Подсознательный расчет действовал во мне, видимо, в автоматическом режиме.

– У Плевако сейчас мест нет.

Александр Сергеевич Плевако, который стал впоследствии Верещагиным, а затем Плевако-Верещагиным или наоборот, возглавлял тогда огромную информационную службу Иновещания, куда уже перекочевали некоторые мои сослуживцы.

– У Плевако мест нет, – размышляла вслух Хоткевич, – но есть Каплан.

– Какой Каплан?

– Борис...

Я вошел в огромный кабинет главного редактора литературно-драматического вещания Центрального телевидения. В «Останкино» помещения были много просторнее, чем у нас, на Пятницкой. Но они казались какими-то нежилыми, недостроенными. В этом была доля правды, поскольку новый телевизионно-радийный комплекс, который начали возводить еще в начале 60-х годов, едва-едва успели достроить к Олимпиаде. Дорогой персидский ковер прикрывал голый бетонный пол и кое-где этот предательский серый бетон из-под него выглядывал.

Из-за стола, казавшегося прибежищем цивилизации в этом пиратском гроте, вышел Константин Степанович Кузаков, седой моложавый старик, напоминавший графа Монте-Кристо из-за чудовищной тайны, которую он нес на своих плечах. Я помню, что именно так подумал тогда. Почему – и сам бы себе не мог ответить. Он пожал мне руку со словами:

– За вас просил Каплан, а он – опасный человек.

Я испугался, подумав, куда меня опять втянули. Я относился к запуганному поколению. Яроцкий меня пугал Сибирью, где места всем хватит. Я читал запрещенные книги Солженицына, Зиновьева и Амальрика, лишь за хранение которых полагалось до пяти лет общего режима. Я задался фантастическим вопросом, не является ли Каплан родственником той Каплан, которая стреляла в Ленина. Но тотчас отверг подобную чушь и промолчал. Пояснение последовало самое неожиданное:

– Он любит женщин...

Много позже я выпивал с Валентином Лазуткиным, которому по долгу службы полагалось знать многие внутренние тайны. И он загадочную фразу Кузакова объяснил просто:

– Тогда КПК (Комитет партийного контроля) был завален неприглядными историями, в которых аморалка (любовная связь на стороне) шла на первом месте, обгоняя коррупцию. И Лапина и других теленачальников нередко вызывали туда на ковер по такого рода делам...

После паузы разговор продолжился в спокойных будничных тонах:

– Но без Бориса Соломоновича я как без рук. Присаживайтесь.

Я уселся в предложенное кресло, находившееся метрах в десяти от «постамента», как я мысленно обозначил стол, за которым сидел Кузаков, и все прочее, окружавшее его, – стеллажи с какими-то экзотическими предметами, телевизоры, книжный шкаф, тумбочки и этажерки. Создавалось твердое впечатление, что он водрузил себя на какой-то невидимый пьедестал.

Константин Степанович вновь заговорил, речь его была гладкой и абсолютно ясной, хотя я самого важного, видимо, не понимал из-за охватившего меня волнения.

– Совершенно не зная вас, скажу, что пока вижу один несомненный плюс в вашей кандидатуре: вы знакомы практически со всем начальством Гостелерадио. Минус состоит в том, что Каплан планирует вас на должность ответственного секретаря, которая вам может показаться заманчивой. Но в условиях нашей главной редакции она имеет весьма специфическое значение, при сохранении, так сказать, материальной составляющей. У нас ответственный секретарь не занимается организационными вопросами. Или, точнее сказать, в них вкладывается иной смысл.

Я с некоторым недоумением посмотрел на Кузакова.

– У нас ответственный секретарь не пишет проекты деловых бумаг, не составляет график работы или график отпусков, не оформляет ведомости, не выписывает гонорары, не заказывает необходимое оборудование и оргтехнику, не взаимодействует с отделом кадров, не руководит редакцией, когда в командировке или отпусках главный редактор и его замы. У нас этим занимаются другие люди.

– Что же он делает?

Возникла пауза, и он посмотрел на меня своими темными инфернальными глазами так, что мне стало не по себе.

– Он встречает гостей, а гости у нас все именитые, капризные, хуже любого начальства. Они подъезжают на машинах к парадному подъезду, а ответственный секретарь поджидает, помогает поднести вещи, развлекает разговорами, пьет с ними кофе и иные напитки в ожидании, когда их сможет принять Каплан. Поздравляет их с днем рождения, рассылая ежегодно тысячи открыток и телеграмм. Болтает с ними по телефону, согласно разработанному Капланом графику.

– Кто же эти гости? – глуповато спросил я.

– Великие литераторы, музыканты, художники, режиссеры, артисты – все, кого сочтет таковыми Каплан.

– А вы, а Лапин, а Мамедов? – все более изумлялся я решающей ролью Каплана.

– Мы Борису доверяем, – уклончиво ответил он, но довольно хмуро.

Я вновь, грешным делом, вспомнил про Ленина и женщину, которая в него стреляла.

Борис Соломонович сидел в комнатушке, похожей на диспетчерскую. Выделялся он большими ушами и нагловатой, но добродушной улыбкой. Звонили сразу пять или шесть телефонов. Каплан бодро и весело отвечал не менее, чем по двум, одновременно курил, пил чай и ел пирожные, которые равномерно подносила ему ко рту секретарша, чередуя их с бумагами на подпись. Он кивком предложил мне сеть и иногда успевал бросать реплики в мою сторону:

– Ну, как старик?.. Орел... Не гневался?.. Возьмет, возьмет, никуда не денется... Нагнетал величие?

– Чуть-чуть, – торопливо вставил я.

– Им положено...

Я вышел в темноватое заснеженное пространство у пруда. Справа от меня в небеса уносилась знаменитая башня. Я брел, не ведомо куда, уносимый еще дальше сладкими мечтаниями. Потом оказался в пивнушке, воспетой в «Альтисте Данилове». В фантазиях я уже общался с Любимовым, Трифоновым и иными властителями тогдашних дум. А вот с Рязановым даже мысленно общаться не хотел, поскольку и так видел его каждую неделю у лапинского кабинета. В нем было столько умелого и продуманного подобострастия, что век бы этого не видеть. Конечно, легче ублажать себя сладкими думами, нежели добиваться чего-то реального в жизни. Но почему нужно добиваться, а не просто честно работать – тоже вопрос...

Я позвонил через две недели, как и велел Каплан. Была весна, отложили на лето. Летом мы снова встречались. Был мертвый сезон. Кузаков из начальства, казалось, один находился в этом крыле здания. Даже Каплан куда-то исчез. Мы бродили с Константином Степановичем по пустым длинным коридорам, у него был пеший моцион, и он проверял километраж по шагомеру, который был вмонтирован в наручные часы.

– Осенью обязательно встретимся, – обещал он на прощание.


В сентябре, как он и обещал, мы встретились. В кабинете Яроцкого. Кузаков встал и пожал мне руку. Виктор Ильич благодушно молчал.

– Мы решили сделать вас заведующим отделом, – сказал Константин Степанович.

– Где? – глуповато поинтересовался я, опешив.

– Здесь. Я хотел вас взять к себе под давлением Каплана, но Витя говорит, что пожалуется в партком за беспринципное переманивание кадров...

Скоро Яроцкий написал соответствующую бумагу на имя Сергея Георгиевича Лапина. Меня утверждали на коллегии, докладывал Яроцкий. Лапин вспомнил, что и Константин Степанович Кузаков меня рекомендовал. «Ну, тогда нет проблем», – загалдели большие начальники. В общем удавка на моей личной жизни продолжала затягиваться.

Однажды утром во время очередного разбора полетов, Виктор Ильич, сам пожелав разрядить обстановку, сказал мне без свидетелей:

– А ты знаешь, кто такой Кузаков?

– Понятия не имею.

– Сын Сталина.

14.09.2014 – 03.05.2018



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Мемуары
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 34
Опубликовано: 03.05.2018 в 10:01
© Copyright: Михаил Кедровский
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1