"ПЕТЕРБУРГСКИЙ РОМАН": БЕНЕФИС АДИКА КОЗОРЕЗОВА


… Позвольте вам представить восходящую звезду петербургского перфоманса; можно сказать, его сегодняш­него принца, старожила всех борделей на Староневском — ах, Маша, пардон! — и непременного участника самых расколбасных акций последних четырёх месяцев Адика Ко­зорезова.
Только в эту секунду Бахметов заметил, что у двери сто­ял большеголовый карлик и, не мигая, смотрел на Машу. Она беспокойно поёжилась и, отводя взгляд от необычно­го гостя, пробормотала: «Наливай коньяк».
Адик продолжал стоять на месте.
— Он очень смирный,— Любимчик посмотрел на свет в стекло одной из рюмок. — Молчит часами, и даже когда его носят под мышкой. Впрочем, не приведи Господь увидеть пьяного Адика. Зрелище не для слабонервных — всё разно­сит в щепки, чистый Терминатор.
— Двадцать шестого августа одна тысяча семьсот трид­цать седьмого года от Рождества Христова, — вдруг заго­ворил Адик, неотрывно глядя на побледневшую Машу,— боярин Алексей Иванов Мещерин привёл в Томскую воеводскую канцелярию двенадцатилетнюю дворовую девку калмыцкой породы Ирину, в утробу ко­торой вселился дьявол, ясно говорящий человеческим языком. Воевода Семён Васильев Кут и иеромонах Дими­трий, в миру Савелка Хлопок, подтвердили — из утробы девки дьявол говорил человеческим голосом явственно, что он — лукавый, что зовут его Иван Григорьев Меще­рин, взят он из воды и посажен во щах в утробу Ирины девкою Василисою Ломановой четвёртый год назад, а ро­дится он завтра. Тридцать первого августа того же года, — сглотнув слюну, продолжал с каменным лицом Адик, — караульный Пимка Булатный слышал, как дьявол бранил его непотребной матерной бранью, по приходе же туда игуменьи с келейницами, Ирина легла на лавку и в тоске говорила, что ей приходит лихо, а дьявол стонал человеческим голосом с полчаса, кричал громко и про­щался с присутствовавшими: «Ирина, прости меня!», «Ма­тушка, прости». На вопрос игуменьи, куда он идёт, дьявол ответил, что идёт в воду и велел открыть двери. Когда это было исполнено, у Ирины широко открылись уста, изо рта пошла сначала мокрота; а потом дым, который и вы­шел в двери вон. Ирина после того рассказала, что из гор­тани её вышла как бы ворона мокрая, и что дьявольского наваждения в утробе не стало. Солдатская вдова Анисья Васильева Бочарникова, сорока лет, шестого декабря того же года, в час кормления ребёнка грудью, накинула, по обычаю, горшок на брюхо и услыхала в чреве, что снова уже беременна…

Любимчик захохотал и, подойдя к Адику, вынес его из комнаты. Маша сидела, вцепившись в подлокотник кожа­ного дивана,— её бил озноб.
— Ведь просил подлеца рассказать что-нибудь смеш­ное, — улыбаясь, вернулся Любимчик, — где ты, пакостник, спрашиваю, взял эту ахинею? — молчит. Берусь исправить положение…




… Угрюмый парень в уни­форме официанта молча перебросил с привезённой тележки на дубовый стол для двух персон несколь­ко тарелок с закусками, рюмки, фужеры, бутылки; и в мгновенье исчез. Бахметов посидел ещё минуту, осматривая росший над беседкой ясень, но кожей по­чувствовал вдруг напряжение направленного на него откуда-то сбоку взгляда. Сергей повер­нул голову и вздрогнул — из-под перил беседки, почти просунув голову между столбиками балюстрады, на него смотрел ребёнок. Что-то явно неестественное было в этом ребёнке, и Бахметов опять вспомнил рассказанный Эмилией Львовной сон.
— Меня послали развлекать вас, а желания особого нет,— сказал вдруг этот странный ребёнок и, быстро обежав беседку, по-гусиному с усилиями взобрался на её ступеньки. Сергей встряхнул головой, быть может, отгоняя лярв бредового состояния послед­ней недели, и не поверил своим глазам — черты лица ребёнка фантасмогорически превращались в невыспав­шуюся физиономию… Адика Козорезова. Действительно, перед Бахметовым стоял большеголовый принц городско­го перфоманса. Адик подошёл к накрытому столику и, положив на стоявшую перед ним скамью принесённый с собой плотный кожаный валик, уселся на него, оказав­шись, таким образом, головой и плечами уже над столом.
— Присаживайтесь и ни в чём себе не отказывай­те,— хмуро проговорил Адик, сплетя толстенькие паль­цы рук,— и будьте любезны налить мне бокал вина. Или нет, лучше водки — вот в эту большую рюмку.
Бахметов сел напротив и налил Адику водки. Кар­лик, не говоря ни слова, опрокинул рюмку в рот и вни­мательно посмотрел на Бахметова.
— А себе? Ну, как знаете, а мне ещё рюмочку. Пред­лагаю без церемоний быть на «ты»,— сказал Адик, выпив и вторую рюмку.— Ты — брат той сумасшедшей дочки миллионера, к которой меня приводил Аркашка? Славная квартирка, а дочка — так себе… То есть, пардон, не в моём вкусе. Это ведь её окучивает Раевский? Дочку, конечно, а не квартиру, хотя… — хмыкнул он и взял своей короткой рукой рюмку. — Налей мне ещё, не могу пить так медленно. Приехал посмотреть на местных муда…? — надсадно продолжал гудеть в нос его резковатый неразвив­шийся голос.— Как в цирке! Все повально любят цирк. Magnus Circus Romanis! Нет, уж лучше Peterburgis. Слыхал о таком? Все мы здесь клоуны, а ты — первый! Молчишь? Ну, и молчи. Теперь ты знаешь всю правду и живи с ней, как сможешь… Они послали меня развлекать, и я тебя развлеку! Ты хотел развлечений, мать твою? Смо­три, петух саксонский,— размахивая перед лицом коротки­ми руками, разошёлся вдруг в крике Адик, — как я пью, и знай, что вот из-за таких, как ты, и спиваются такие, как я. Что за дрянь — жрать эти ананасы! — сморщил он своё детское лицо, закусывая водку.— Как тут не стать великорусским шовинистом? Давить всех гнид севера и юга, запада и востока! Всех без разбора! Распушили хво­сты, твари! Подберите! Подберите! И Аркашка твой тоже сволочь полная — изображает покровителя, а сам — гнида и лизоблюд. Тут все гниды! Все! И окорок — дрянь,— до­бавил вдруг Адик, поднося к носу маленькую тарелку.— Даром, что ты не ешь. Таких, как ты, парень, я особенно не люблю — не ешь, не пьёшь и молчишь. К Шамилю захаживаешь — кто ты? Налей мне водки — вот так,— взял он опять рюмку.— С меня спроса нет. Кто ни придёт, даже такие, как ты, а всё развлекай. Тьфу! Хоть девок щупать не запрещают. Все достали. Но первый — ты! — помолчав немного, карлик опять выпил водки и, загляды­вая в тарелку с селёдкой, не удержался на своём валике и полетел на пол. Бахметов бросился к нему, но Адик зло оттолкнул его своими маленькими ручками. В беседку, тя­жело отдуваясь, вошёл Шамиль Моисеевич. Адик, исподлобья поглядывая на Бахметова, пополз к ступенькам беседки.
— Привыкший к водке русский медведь,— усмехнулся Шамиль Моисеевич и пододвинул к Бахметову блюдце с лимоном.— Сейчас найдёт себе под деревцем место и заляжет спать. Я люблю его — нервы железные, а силё­нок на жизнь не хватает. Когда-нибудь умрёт под забо­ром с оторванным ухом…






… Район у нас большой, а вы промахнулись на не­сколько станций. Надо было ехать до Саблино, — говорил и говорил широкоплечий таксист, едва ли не каждые пять секунд заглядывая в глаза Бахметова. — Тут, кстати, рядом ещё одна психушка, — он махнул рукой куда-то вглубь чащи. — Но там дураки попроще — в смысле, без де­нег. Их и за ворота на прогулку иногда выпускают — так что я не советовал бы вам гулять тут вечерами,— таксист засмеялся. — Захотите, я могу вас и до Питера обратно довезти — если оплатите дорогу в оба конца,— Бахметов, подумав, кивнул головой, и довольный заказом таксист остановил машину.
Бахметов пересёк пятачок асфальта перед облицован­ной мрамором коробкой из трёх этажей и стал подни­маться по ступенькам к центральному входу.
— Это опять ты? — вдруг услышал он откуда-то из-за ба­люстрады перил и, оглянувшись, застыл на месте в ощуще­нии дежавю — ухватив толстыми руками за две балясины, изо всех сил втискивал между ними своё широкое лицо Адик Козорезов. — Не подавай виду, что ты меня знаешь — просто развернись к двери спиной, а ко мне боком; и гово­ри. К Машке приехал? Её несколько часов назад привезли, так что к ней сегодня могут не пустить. Хотя, ты родствен­ник… Слушай, родственник, вывези меня отсюда, и моя благодарность не будет знать границ. Как своего прошу.
— Как вы сюда попали? — спросил Бахметов, с делан­ным вниманием вглядываясь в сторону оставленной им машины.
— Шамиль, сука, затолкал — говорит, лечись,— зло за­шептал Адик.— Шкатов сюда пьяным привёз, и деньги заплатил — взял, гад, голыми руками! Санаторий про­фильный, а главврач здесь — нарколог круче Эвереста. Наумыч, мать его. Ну, я тебя обо всём предупредил,— вдруг сказал Адик; и, от­цепившись от балясин, исчез в кустах клумбы…




… В машине Бахметов минут десять сидел молча, потрясённый услышанным, и пытался понять суть Машиных предчув­ствий.
— Я чувствую, мы прямиком в город, — выдохнул кто-то снизу за спинкой кресла и чихнул, — таксист от неожидан­ности чуть не вырулил на встречную полосу шоссе, но, тут же крутанув руль вправо, затормозил на обочине. — Будь здоров — обязательно буду! — сказал сам себе хриплый голос сзади, и на сиденье короткими ногами встал Адик Козорезов. — Пылищи у тебя, брат, на целую автоколонку, — сказал он ошарашенному таксисту. — Но есть под коври­ком и волшебный источник! — Адик потряс на свет неиз­вестно откуда взявшуюся бутылку «Столичной». — Палёная, а жаль. Оставляю её тебе травить тосненских аборигенов. После знакомства с таким контрафактом, двое моих собу­тыльников надели очки, а третий отправился на встречу с апостолом Павлом — этот третий был скрытый католик и любил иногда взять перед рюмкой в руку горбушку и напе­вать: «Через хлеб и вино мы с тобою одно, любимый мой брат, Иисус!»
— Кто это?! — разглядывая полуметровую фигуру Адика, открыл рот таксист.
— Поэт и гражданин! — склонил подбородок на грудь Адик. — Гражданин поневоле — на нашем гражданском без­рыбье и сам, пардон, станешь раком. Ты спас меня, — про­тянул он маленькую ладошку таксисту. — Спали арестант­ские оковы, и брезжит свет за далию дорог! Вижу в твоих глазах священную тоску знатока текстов, но не мучай себя анализом — это из неопубликованного наследия.
— Мы так не договаривались,— деловито повернувшись к Бахметову, растянул губы в улыбке начавший что-то по­нимать таксист. — Набросите сотни три? Я тогда буду мол­чать, если кто вдруг забеспокоится о пропаже гражданина.
— Не бзди, не забеспокоятся, — усевшись, вытянул в кресле свои ножки Адик. — Я трахнул любимую сестрич­ку Наумыча. Всё отделение стояло на ушах от скандала — так Наумыч не знал, как от меня отделаться. Рад теперь, небось! — снова чихнул Адик.— Точно, рад. А ты трогай, трогай!
— Ну, ты даёшь! — в восхищении сказал таксист, вклю­чая передачу. — А как у тебя… Ну, это… с сестричкой как получилось?
— Как и с другими,— вдруг с ожесточением отрезал Адик. — Все вы горите на любопытстве. А жизнь его не стоит.
Адик замолчал, глядя в чернеющее за окном небо. Спу­стя двадцать минут машина въехала в город…





… Я еду к тебе, — сказал Адик Бахметову не терпящим возражения тоном, когда автомобиль ткнулся в конец пробки у технологического института. — Суди сам — куда мне пойти на ночь, в которой каж­дый, как ты понимаешь, норовит художника обидеть.
Бахметов промолчал, думая о том, что преследовав­шая личные цели Полина лишь расчищала дорогу Раев­скому; как, кстати, прежде ему услужила и убийством Любы Лара. Через десять минут машина остановилась возле дома Сергея.
— Я на твоём месте этим шельмам бы не доверял и останавливался за квартал от хаты, — усмехнулся Адик, провожая взглядом отъезжающий автомобиль. — Ты дал ему две штуки, он и решил, что ты миллионер. Просле­дил за тобой до двери и — наводку корешам. Взгляд у него порочный от нереализованных желаний — для таких, как он, коров надувных в секс-шопы завозят. Дай и мне штуки три — поистратился я в глубинке. Я верну, — при­нимая деньги, сказал Адик уже более весело.— Давай устроим зур зур байрам! Ты, случаем, не татарин? Тот бы меня понял сразу, — семенил за Бахметовым короткими ножками Адик. Сосед из третьей квартиры, держа кота подмышкой, с ужасом наблюдал в полутьме две пересека­ющие двор фигуры, одна из которых была чуть выше коле­на другой, но говорила хриплым мужским голосом.
— Показывай свою фатеру, — сказал Адик, скинув в при­хожей больничные тапки и потопал к ближайшей комна­те, — у Бахметова сжалось сердце от вида кукольных штани­шек и рубашки с закатанными рукавами.— Пожалуй, верну тебе, хоть и не хотел, твои три тысячи — купишь порядоч­ные обои для хозяев; поскольку квартира, как я понимаю, съёмная.
— А ты где живёшь?
— Уж не хочешь ли взять меня на постой? Знай, что мне нужны хотя бы две звезды, но настоящие! А это что — сервант фабрики «Промзаря коммунизма» — писк сезона тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года? Ты да­ёшь! Но всё объяснимо — мебель хозяева пожгли в блокаду, жили счастливо лет двадцать с купленным на Сытном самодельным шкафом; в шестидесятых обзавелись сервантом, который в восьмидесятых готовились заменить югославским гарнитуром, да грянула воровская перестрой­ка — вот тебе фрагмент истории страны.
— У тебя тоже есть идеология? — поражённый умом Адика, вдруг непонятно почему ляпнул «тоже» Бахметов; и лишь потом понял, что это слово сегодня произносил Тёма.
— Тоже — не тоже, а по сути две,— отрезал, не заду­мываясь, Адик. — Идеология карлика, веселящего обще­ство; и идеология внука, которому очень обидно за свою бабку, надорвавшуюся на Кировском в блокаду (может быть, я со своими параметрами — эхо войны?); тащившую на своих плечах дочь и мужа-инвалида, похоронившую ту и другого; и убитую за свою двухкомнатную квартиру на Свечном курганской группировкой! Если ты думаешь, что я прощу этих гнид за то, что случилось — всех гнид — и горбачёвских, и курганских,— ты ошибаешься! — Адик, встав посреди коридора, погрозил Бахметову коротким пальцем. — Я-то сидел на антресолях — это был мой тайник, я часто там прятался от бабушки,— и всё, всё видел! Как привезли нотариуса прямо на дом, как… — Адик вдруг за­смеялся.— Дай водки! Нет, лучше не давай, иначе всё здесь разнесу — а здесь не хочется. Квартира напомина­ет бабкину. Нотариуса я наказал, а как — это уже не твоё дело; курганских отстреляли белгородские — те наехали на их интересы. Но бабки-то нет! Она одна меня любила, а остальные только смеялись. Знал бы ты, что такое одино­чество! — помолчав, хмыкнул Адик. — Кто-то соприкасается с твоей жизнью и сразу уходит в сторону, и ты опять оста­ёшься одинок. И все тычут, тычут пальцами и всех разди­рает любопытство — что ты за зверь-то такой? Что у тебя, где и как? А женщины — те вообще сумасшедшие, готовы пойти без тормозов на что угодно, но… Это всё на один раз и — опять одиночество. Беспросветное.
— Женщин ты привлекаешь талантом.
— Слабая форма утешения. Но форма. Уж эта дрянь прёт из меня постоян­но — особенно в период похмельного синдрома. Не знаю, откуда что и берётся. Читал, впрочем, когда-то лет десять подряд всё запоем, может, чего нахватался. Ну, а сей­час интереса читать нет,— вздохнул он.— Цель какая-то ве­ликая нужна, а куда мне великая цель с таким-то ростом? Смешно. Вот у тебя есть великая цель? Молчишь? Может, твоя цель — в молчании? Слушай, я там утомился с этими процедурами; может, правда, нам накатить граммов по пятьсот? Ну, по триста. Собутыльник, я вижу, из тебя ни­какой, — разочарованно качнул он подбородком, глядя на поморщившееся лицо Бахметова. — Тогда я просто ложусь спать, дабы восстановить силу титана акционизма. Меня, между прочим, зовут в один из московских клубов разряда супергиперпопс постоянным ведущим ночных про­грамм. Покажи мне кушетку или коврик, где бы я мог рас­тянуть свои кости.
— Ну, а ты? — приоткрыв дверь во вторую комнату, по­казал на диванчик Бахметов.
— Мне в их клубы уезжать, — пыхтя, взобрался на диван­чик Адик, и с улыбкой откинулся на спинку, — противопо­казано. Московских веселит всё, что ниже пояса, а я такие шутки позволяю себе раз в три дня — местные гены не про­пьёшь, — последние слова Адик пробормотал уже скорого­воркой и вдруг захрапел…





… В коридоре самой квартиры, стрункой вытянувшись, стоял Шостакович и, облизывая свои губы, с почти мисти­ческим испугом смотрел в проём двери на кухню на осед­лавшего высокий табурет Адика — тот, однако, в свою оче­редь смотрел на хлопотавшую у круглого стола Сашеньку. Бахметов решил ничего не говорить про Машу.
— Адольф развлекал нас своими рассказами,— кивнула на Адика Елена Павловна. — Он поразительно талантливый, разносторонне развитый человек. Оказывается, он служил в разведроте какого-то очень редкого специального батальона морских плавучих снайперов.
Станислав Игоревич поздоровался за руку с Бахмето­вым и, видя, что все направились на кухню, со вздохом снял свои сандалии и поплёлся следом.
— Представляешь, Александра открыла своим ключом дверь и увидела спящего Адольфа, — засмеялась Елена Пав­ловна и пододвинула Адику чашку.
Сашенька мельком посмотрела на Бахметова и стала разрезать торт. Адик с поразительной кротостью смотрел на неё и молчал. — Торт, кстати, из самой Вены и из той самой кондитерской, где заказывал сладости Сальери. Боялась, что начнут куски резать на таможне,— смеялась Елена Павловна, — но всё, слава Богу, обошлось.
— А вы знаете, друзья, что Моцарта мог отравить и ван Свиттен, которого все биографы считают за его покрови­теля?
— Станислав Игоревич мне всю дорогу объяснял пери­петии этой истории, — сказала Бахметова, принимая свой кусок торта.
— Сейчас мало кому интересна история музыки,— поль­щённый словами Елены Павловны сказал улыбающийся Шостакович, — а важна сама музыка. И не Моцарта, а, на худой конец, какого-нибудь Дельфина. Бр-р! Интересно, откуда в северных водах берутся дельфины?
— Ну, хватит брюзжать! Станислав Игоревич гордится, что не может понять ни одной тенденции развития совре­менной музыки. Но вся она живёт сама по себе вокруг нас, независимо от твоих желаний заставить всех припасть к источнику золотого века гармонии.
— Но должен же быть какой-то выход! — воскликнул Шостакович, — иначе всё погрязнет в вульгарности и пошлости!
— Нужно заставить свиней съесть свою блевотину, — вдруг сказал Адик.
— Радикально и не без чувства,— произнёс голос из прихожей, отвлекая сидящих за столом от смысла шоки­рующей фразы. На пороге стоял Александр Петрович Бахметов…



… Илону мне сам Господь послал — как раз та­кая фактура была нужна, в Москве же обыскались. Попра­вится — и увезу её с собой.
— А такая фактура вам не нужна? — вдруг встал на нож­ки Адик прямо на стуле.— При желании оператора может вытянуть даже на амплуа героя-любовника. Могу выехать прямо сегодня и хоть месяц быть в вашем распоряжении. Я серьёзно — у меня и паспорта гражданина двух респу­блик с собой, — Адик действительно вытащил из заднего кармана маленьких штанов две корочки коричневого и си­него цветов.
Бахметов-старший с интересом посмотрел на Адика; и, подумав пару секунд, одобрительно махнул рукой.
— Отче, в твои руки вверяю дух мой! — воскликнул Адик, простирая ручки к потолку.— Мне, как и апостолу, собирать­ся недолго — пара белья, пара ботинок, да подпоясаться. — Адик проворно слез со стула, и побежал в комнату.
— Такой без роли не останется, — засмеялся Александр Петрович.— Ну, Серёжка, рассказывай — что ты, как?
— Мне нужно сходить домой за сахаром, — вдруг сказала Сашенька и в секунду упорхнула из квартиры.
— Твоя девушка? — кивнул ей вслед Александр Петро­вич.— Умна и тактична, а паренёк этот забавный с неё глаз не сводит…
— Надолго едешь? — не дав договорить отцу, смущённо спросил младший Бахметов.
— Надеюсь управиться за полгода. Сценарий давно го­тов — начал писать его лет десять назад, да тогда не пошло, а здесь закончил за месяц без особых швов.
— Значит, придумал лекарство для человечества.
— Только сегодняшнего дня, — засмеялся старший Бах­метов. — Тебе же придётся искать завтрашнюю рецептуру — так устроена изменчивая жизнь.
— И что в повестке актуальности?
— Если коротко и в продолжение раз­говора, скажу, что это возможность поработать на ниве народной самоидентификации — лет двадцать-тридцать. Если поработаем хорошо — можно потянуть ещё столько же. Но потом всё равно наступит время настоящей глоба­лизации и структурирования объединённого человечества по принципу «хозяева–рабы». Принцип обычный, но, увы, теперь будет бесповоротная схема истории этого объедине­ния для всего человечества.
— Но если всё предопределено, зачем же бороться?
— В борьбе и есть идея жизни, А твоё намерение может эту жизнь качественно изменить — мы ведь об этом, кажет­ся, когда-то с тобой говорили. Если ты это не поймёшь, то тогда будешь считать, что смысл божественного провиде­ния заключается в обустройстве обихода нескольких мил­лиардов постоянно жующих индивидов.
— Я готов, и мы должны спешить,— сказал появивший­ся на пороге Адик — на боку его висела перекинутая рем­нём через плечо маленькая холщовая сумка с нескольки­ми молниями застёжек.— Я подожду вас на улице, но для этого нужно пройти через эту дверь,— виновато развёл он руками.
Бахметов открыл дверь на лестничную площадку и по­жал протянутую Адиком ладошку.
— Уйду, пока твоей нет, — тихо сказал хриплым голосом Адик и вдруг глубоко выдохнул. — А деньги перешлю из первого же гонорара. Давно не видел людей,— он с трудом перешагнул через высокий порог и заковылял к лестнице…





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: "Петербургский роман", "Московский роман", "Брюссельский счёт", Адик Козорезов, Бахметов,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 52
Опубликовано: 01.05.2018 в 09:39
© Copyright: Александр Алакшин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1