Краеведение, публицистика - Ада Токарева


Краеведение, публицистика  - Ада Токарева
Ада Токарева




КОЛЬКА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В КЕРЧЬ ИЗ СЛОВЕНИИ

Кратко сообщаю конец предыдущей главы. Вывезенные немцами за границу дети из Керчи попали в армию РОА. В то время для детей это было пустым звуком, да и для взрослых тоже. Главное им было, что они находились среди своих, русских, советских людей. А как к ним отнесётся государство, что оно из них сделает «изменников Родины», — они об этом не думали, такое невозможно было и представить. Пережив ещё немало потрясений, Колька возвращался на родину. Ему помогли попасть на поезд, в вагоне девушка-сербиянка ему нагадала долгую жизнь, заметив, что жизнь эта будет «как зебра»: постоянная смена чёрных и белых полос.

Коля смотрел в окно вагона и думал о словах сербиянки. В дальнейшем он всегда помнил эти слова, и когда становилось очень трудно, он, сцепив зубы, пережидал, когда закончится «чёрная полоса» и придёт облегчение.

Ну, вот, кончилась заграница, где были целые дома, ухоженные дорожки. На российской земле всё изменилось: разбитые здания, а то и вовсе сгоревшие. Вот и Крым. Стоят от домов только печи, на которых женщины что-то готовят. Вот, дети появились словно ниоткуда, Коля пригляделся и понял, что рядом с печами есть подвалы — там, видимо, и живут. Где-то отстраивают дома, а где-то просто латают дыры от бомбёжек.

Кто-то сказал: «Подъезжаем к Керчи!» Коля встал и пошёл к выходу, ему не терпелось, он так хотел увидеть маму. Рядом с поездом стоит автобус, который идёт до площади Ленина, и Коля забрался в автобус. В сердце его копошилось: «Сейчас увижу маму!» С площади Ленина он бежал к Театральной, через дорогу улицы Свердлова на бульвар. Бульвар был неухоженный, кругом чувствовалась рука войны, весь бульвар со стороны моря был огорожен колючей проволокой, прямо рулонами. Ну, вот, наконец, наш соцгородок, и видит: стоят три дома понурые, высокая ограда вся перебитая: с моря стреляли и по ограде, и по домам. Второй дом сгорел, а третий, в котором жил Коля, обрушен. Смотрит Коля, и ему жалко свой дом, вдруг слышит: «Что, парень, ты здесь жил?» — «Да, вот здесь была наша квартира». «Да, в этот дом авиабомба попала, пробила все этажи и взорвалась в подвале. Эти дома уже не починишь, глава города разрешил их разобрать и себе сделать временное жильё. Видишь, все с тачками приходят и расчищают: и городу польза, и людям. Кто как сможет, так себе и построит времянки».

А Коля думал: «А где мама?» Потом спросил: «А Почтовый переулок целый?» — «Целый. Что с ним сделается, он же ещё при царском режиме строился». И Коля побежал в Почтовый переулок. Там поднимается по лестнице и кричит: «Мама, мамочка!», открывает дверь в квартиру, и видит: стоит женщина, схватившись за сердце, она знает, что её сын не вернётся. А Коля, увидев женщину чужую, её взгляд, — «А где моя мама?», — а на глазах слёзы. Женщина его обняла, предложила сесть и говорит: «Давай подумаем, где твоя мама, куда она из Керчи могла уехать? В Симферополь? — немцы-то всех выгнали из Керчи, они уехали в Симферополь, соседушка. Вот ты туда и поезжай: там на площади есть горсправка, и ты туда обратись, там тебе дадут адрес твоей мамы. Только так, внезапно, не кричи, тихонько к маме подходи, чтоб она от твоего крика не испугалась, чтоб её сердце не разорвалось. Вот ты сейчас кричишь: «Мама, мамочка!» — а я за сердце схватилась, а ведь знаю, что сына моего фашисты расстреляли».


В Симферополе Коля приехал на Старобазарную площадь, горсправку нашёл, и адрес ему дали, и пошёл он искать номер дома, где жила его мамочка. Вот и двери, хотел позвонить, но убрал руку от звонка, толкнул дверь, она от-крылась, и он тихонько зашёл в квартиру. Было тихо, только в глубине, во второй комнате сидела мама и что-то шила. Он молча, тихо подходил к этой комнате, но вот что-то маму насторожило, она начала оглядываться по сторонам, и сказала: «Коля, Коленька!» И он вошёл, стал её обнимать и думал: «Какая же ты маленькая, худенькая», — он не подумал, что за это время он вырос и возмужал. Пришла Тамара, его сестра, тоже стала его обнимать и говорить: «Какой же ты большой стал!». А утром, проснувшись, он услышал мамин голос, говоривший Виталику: «Тише, не шуми, дай дяде Коле поспать!» Витальке шёл уже шестой год. А Коля подумал: «Правильно сербиянка нагадала, у меня теперь ещё племянники-близняшки».

После обеда Коля пошёл устраиваться на работу, в объявлении было написано, что требуются ученики электрика на подстанцию. Проработал он там полгода, и однажды один электрик включил рубильник, когда он работал, Колю стало трясти, он сказать ничего не мог, хорошо, что увидел бригадир и выключил рубильник. Но заикание у Коли осталось на всю жизнь. Он тут же написал заявление об уходе с работы и причину. Как ни уговаривали, он сказал: «Нет, не хочу, чтобы пьяницы глумились надо мной».

Вскоре в Симферополе открылся театр оперетты, и Колю взяли туда учеником электрика-осветителя сцены во время спектаклей. Он был очень доволен: и зарплата большая, и все оперетты он смотрел бесплатно.



КРЕСТЬЯНСКИЙ СЫН

На дворе 1949 год, конец года, я выхожу из педучилища, тороплюсь к маме домой, рассказать и показать, как успешно закончила это полугодие: все экзамены и зачёты сплошь на «4» и «5», практика на «5», значит, у меня будет стипендия до самой весны. А дома из кухни доносятся вкусные запахи, мама готовит соус с мясом. Я рассказываю ей о своих успехах, а мама говорит: «Получила телеграмму от отца, едет домой. Что-то случилось: он зимой никогда не приезжает, всегда летом. Да вот он…» — к дому подъехало такси, и о чём-то отец договаривается с таксистом. Заходит в кухню, обнял, поцеловал нас с мамой и стал торопить маму пойти в магазины, говорит: «Завтра с раннего утра я уезжаю в деревню к маме, надо купить подарки и маме, и сестре с братом. Что-то тёплое, чтоб им сейчас пригодилось». «И что за спешка? Летом бы приехал. В такой мороз будешь ехать?» — «Да мне мать моя снится каждый день и через день. Отца не проводил, так хоть с мамой повидаюсь, попрощаюсь, ей же больше ста лет». — «Ну, хорошо, возьми в деревню и Аду, у неё начались каникулы, она всё восхищается, что в деревне будет жить, что там очень хорошо, весело. Пускай попробует это «хорошо». А то кончит училище — точно в деревню попадёт, а оттуда мы её уже не сможем вызволить, так и превратится в крестьянку-активистку: днём работать, а по вечерам развлекать молодёжь. Посмотри, кто в деревне чем занимается — врачи, учителя, воспитатели, — такого не хочу для своей дочери. Она насмотрелась фильмов о деревне, а пускай тётки поучат её печку русскую растапливать, да за водой ходить в мороз, пургу». — И говорит мне: «Собирайся в деревню, бери только тёплые вещи — свитера, лыжный костюм, ни каких платьев», — и ушла с отцом в магазины.

Рано утром нас разбудил вчерашний таксист. Мама предложила выпить чая, но отец возразил: «Вот, купим билеты на поезд в Кирове, тогда и будем чаи распивать», — и мы уехали. Отец быстро взял билеты на поезд Вятка — Пермь, вышли мы, не доезжая до Перми, на большой узловой станции, там стоял, поджидая пассажиров с поезда, автобус, и покатил она нас вглубь тайги. Поздно ночью приехали мы не то в небольшой городок, не то в большое село, остановился автобус у Дома колхозника, это вроде гостиницы. Двухэтажное здание, внизу были столовая, буфет, а наверху спальные комнаты для отдыха. Рано утром отец пошёл звонить в сельсовет, чтобы приехали за нами. Часа через два приехал на лошади дядька, брат отца. Когда располагались в санях, он предложил мне накинуть тулуп. Я отказывалась, а он смеётся: «Ты пожалеешь потом. Во-первых, ты без него замёрзнешь, а во-вторых, это вещь, уходящая в историю, скоро только в книгах можно будет прочитать, что такое «тулуп», — и я решила всё-таки на себя его накинуть.

На улице прекрасная погода: солнце ярко светит, но не греет, снег блестит под солнцем, воздух такой свежий и чистый, хочется им дышать всей грудью. Дядька отвязал колокольчик на дуге лошади: «Поедем со звоном, чтоб все слышали: дядька внучку к бабушке везёт», — и засмеялся: он был доволен, что наконец-то встретился с младшим братом, его не было так долго. Наша лошадка бежала по дороге заснеженной, и колокольчик звенел на всю округу, но была тишина. И вот, дядька говорит: «Смотри, Ада, зайка бежит, хочет нас перегнать». И я увидела бегущего зайца, вот н до нас добежал, начал вровень с нами бежать, и не боится. Дядька притормозил лошадь, заяц перебежал дорогу и остановился отдышаться. Мы оглянулись и увидели лису, которая уткнулась носом в снег и вынюхивает что-то, видимо, заячий след. Дядька достал из саней не кнут, а длинный бич, размахнулся в воздухе и сильно дёрнул, раздался громкий звук, будто выстрел из ружья. И заяц испугался, и лиса, и побежали в разные стороны. «Экие гаврики!» — посмеялся дядька. «А почему вы не убили ни зайца, ни лису, у вас ведь вон, ружьё есть». — «А зачем их убивать? Они у себя дома. А ружьё — это для волков, и то, если они вздумают к нам приблизиться. Вот, когда волки начинают нападать на людей, — это они переходят грань дозволенности. Вот тогда мы всем селом выходим на облаву, а так стараемся жить, существовать рядом».

Так, разговаривая, мы подъехали к одной деревне. Проехали её, а она стояла какая-то странная, как будто в ней никто не живёт, всё снегом запорошено. Вот вторая деревня, тут видно, что люди живут: из труб дым идёт, тропки в снегу протоптаны. А вот и наша. Около дома стоит тётка Дуня. Обнялись, расцеловались, вошли в избу. «Бабушка, я твоя внучка, давай обнимемся!» Но она расставила ладошки, как бы от меня обороняясь, мол не подходи, что делать? Дуня говорит: «Не подходи, а то напугаешь», а когда вновь глянула на бабушку, она уже была на своём любимом месте, на лежанке русской печки, без посторонней помощи забралась, видимо, подумала, что заберу её место. Вот и отец заговорил: «Мамочка, я твой сыночек, твой Петушок». Я как услышала его слова, фыркнула, засмеялась, а меня тётка за шиворот в сени вытащила. «Ты чего мешаешь отцу встретиться с мамой?!» «Да какой он петушок? Он старый, жирный облезлый петух!» Дуня засмеялась: «Но всё равно, он самый маленький был сыночек, когда он родился, мы все — и я, и братья были старше его на 15 – 20 лет. Она этот последний месяц всё зовёт: «Петя, петушок, где ты?» — «А отец к нам с Севера приехал, чтоб к матери поехать. Говорит, что она ему снится каждую ночь, молодой, красивой, всё его искала, а он от неё прятался. Вот он и приехал, чтобы с ней встретиться». Дуня говорит: «Ей больше ста лет, она видит всё как-то по-своему. Я вот кормлю её три раза в день, а она каждый раз спрашивает: «кто ты?», «я дочка ваша», говорю, а она смотрит недоверчиво, видимо, в её понимании дочка не должна быть старая. Ты будь поаккуратнее, не обижай отца: он старается, чтобы хоть как-то мать в разум вошла, вспомнила и его, и молодость свою». «Хорошо, я буду молчать».

Когда вернулись в избу, я села у окна и смотрела, как отец гладил мать, её руки, лицо и называл её ласковыми словами, и она тоже. Смотрю, у отца слёзы на глазах. Надо же, думаю, а ведь ещё два дня назад он обидел мою маму, оскорбил до слёз, я была тогда возмущена и сказала ему, что он плохой, гадкий отец, а мы его любим. А вот теперь, глядя, как он роняет слёзы, обнимает мать свою, мне его тоже стало жалко.

Дуняша стала накрывать на стол, чтоб засветло покушать, но вот электрический свет озарил всю избу, это в честь гостей, то есть нас включили подстанцию на всю деревню. Это в их деревне так заведено: если к кому-то приезжают гости, значит праздник это на всю деревню. После обеда папа стал одаривать подарками всех, все были довольны, а он спросил: «А клуб у вас есть? А где молодёжь собирается?» Оказалось, что кроме пожилых и стариков в деревне никого нет. Вся молодёжь живёт и работает в городах, на заводах. Там у них отличные дома и квартиры, а сюда они приезжают весной: им от заводов дают автобусы, и они приезжают засаживать свои огороды, живут на природе всё лето, а осенью собирают урожай и автобусы опять увозят их в город. На полях в деревне сеют рожь и лён, помогают профсоюзы, заводы засекречены, и за каждым закреплены окружающие деревни.

Вот так это было в 1949 году, когда наша страна торопилась сделать атомную бомбу. Вот такие новости мы с отцом узнали. Дуняша посмотрела на часы и стала торопить спать укладываться. «Так рано», — отец сказал. «Сейчас погасят свет. Давайте, я расскажу вам в потёмках, как наш Петя родился, вы ведь не знаете. Вот только сейчас лампу керосиновую на стол поставлю, да огонёк поменьше сделаю. Если ночью кому надо будет — в сенях ведро стоит, а дверь на улицу ни в коем случае не открывать!» — «А то что будет?», — засмеялась я. «Что, что… волки утащат и съедят!» — ответила Дуняша, и я до сих пор не знаю — пошутила она, или вправду такое могло быть.

Вот и свет выключили, и начала Дуня рассказывать, размеренно, спокойно её речь текла.

Как-то за завтраком, улыбнулась она, заметил отец наш, что все едят, а мать ничего не ест. А была она у нас красавица, не то что сейчас — кожа да кости. И говорит отец: «Сходи-ка ты к травнице, может, у тебя водянка начинается: ничего не ешь, а вон как растолстела — скоро в дверь не пролезешь». «А и то, отозвалась Авдотья, мне кажется порой, что кто-то во мне сидит, внутри бывают такие боли». — «Вот, вот, не откладывай, прямо сейчас и иди. Возьми там яиц пяток, солонины кусок, пусть она тебя посмотрит да какую-нибудь травку попить даст». Врачей-то тогда у нас не было, всё — травники, повитухи да костоправы. Вот, пошла Авдотья, знахарка её осмотрела, ощупала, спрашивает, когда месячные последние были. А я и не помню, говорит мать, чего о них помнить — старая уже. Знахарка засмеялась: «если такие молодайки старые будут, то что же тогда старшим делать». Взяла она Авдотьину грудь в ладони, слегка придавила, а оттуда молоко брызжет во все стороны. «Ты беременна, моя дорогая, и уже все сроки прошли рожать. Я сейчас пойду к повитухе и вместе придём к вам домой, а муж пусть баню топит, будем тебе роды вызвать, нельзя медлить: ребёнок мечется, ему не хватает воздуха в твоей утробе».

Когда Василий узнал, что жена беременна, удивился: откуда это чудо? — уже всем их детям по 15 – 20 лет. Но в деревне так живут: «Бог дал, Бог взял». Он очень переживал за жену. Но вот услышал крик ребёнка, ворвался в баню, ему говорят: мальчик, а он к жене — живая ли? Ведь в таком возрасте редко рожали. Ну, слава Богу, всё обошлось.


Вот так появился мой отец на свет. Вырос, выучился, стал комсомольцем, организовывал комсомол в городе, районе в слободках. Учился в Москве, в «красной профессуре», работал в институте Ташкента, оборонял город от басмачей, был в Ижевске редактором республиканской газеты «Удмуртская коммуна», а потом был депутатом Верховного Совета, ездил на съезды в Москву. А потом вдруг оказался «врагом народа»… и всю оставшуюся жизнь отдал Дальстрою в Сусумане, Певеке, умер в Слободском на руках моей матери, Августы Михайловны




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Мемуары
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 31
Опубликовано: 29.04.2018 в 07:36
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1