Крила. Глава 58


04.07.2016. Ребенок развивается на природе, где полноценное питание. Когда одна из женщин рядом приезжает, то другая уезжает. Сын буксует, комплексует оттого, что когда все собираются вместе, это предвещает, что вскоре кто-то уедет. Раз бабушка приезжает, это предвещает, что она сменит маму. Сыну объяснили, что: «мама с папой поедут в город, наберут воды», и это действительно было так, зачем дурить человека, он же все понимает, не тот ребенок неискушенный, что был год назад. Он и раньше все понимал, так что не надо ребенку распылять внимание, запутывая его в объяснении отсутствия. Он бегает, развивается, носится, не всегда под ножки смотрит, и я постоянно его останавливаю и говорю ему, напоминая об осторожности и аккуратности. В этот раз было больше контакта с Сыном, несмотря на то, что времени было меньше, чем прежде на общение, и оно было продуктивнее и интенсивнее. Я его катал на третьем этаже на гусенице-вонюсенице, он забавлялся и прыгал на бабушкин диван. Я играл с ним в кукольный театр, наклоняя гусеницу из-за колонны, и он забавно смеялся. Потом мы с ним укладывали разных зверюшек на кровать, и он игрался, а я смотрел на его игру. Потом я показал ему, как гусеница рисует фломастером и играет на пианино. С утра в воскресенье его много катал на качелях и игрался с ним. Когда катал его, то говорил: «Дай пять!», и он изображал, как ему показывали жест Вован и Испанец. Как Испанец рычал, ему сильно запомнилось: «дядя эээ». Потом я его толкал ногами, качая на качелях, а он тоже ножками от меня упираясь, отталкивался. В детстве это было моим любимым развлечением-упираться ногами в маму или сестрицу пятками, пятка к пятке, и отталкиваться, выпрямляя ноги. Когда мы с ним игрались, готовили для котят еду: он из травы варил суп и складывал из игрушек кухню. И это его, несомненно, развивает. Он узнал в субботу слово «глина». Еще он вылил несколько бутылочек привезенных мыльных пузырей на пол, потому что хотел бабушке показать, чем играл. Играл тем, что ловил те пузырьки, которые лопались на траве и бегал за ними. Я поднимал его к веткам, чтобы он мог по ним лупить руками. Потом я ему показывал подбородок, чтобы он выучил локоток и колено, и еще ручку сжимал в кулачок, а потом меня стал лупить кулачком. Я подумал, что такая наука не в прок пошла и говорю: «э, ты что папу лупишь кулачком?!». Я заметил, как он учится и все схватывает на лету. Ну а что, как говорят детские психологи и ученые, что «после трех уже поздно». Я и думал, что мы Сыном всерьез не занимаемся, вижу, как он развивается, большей частью самостоятельно, и смотрю, как он с камушками ковыряется, и мхом и еще с землей, которую крошит ее. Морочится с этим всем нехитрым скарбом того, что находится на природе, отчего обходится всеми подручными средствами, а не привезенными гостинцами и купленным в магазине. Бегал набирать воды в лейку, чтобы поливать цветы и растения, включая помидоры в парнике. Ребенок растет, как вклад, как счет к оплате, одновременно по нему видно, как все накапливается и наслаивается, и как все идет «одно к одному», все усложняется, от речи до поведения, до организации его деятельности, и его голос уже звучит, как будто по полу от падения раздаётся звонкий, как пинг-понг, от удара об стол, звенит четким звуком, как высыпанные отсчитанные жетоны и монеты из кассового автомата. Укладывать ребёнка спать-радость, который лишил себя Комар. Когда ребенок хандрит, упирается, брыкается. Всем и себе не дает покоя, протестует против твоей власти, не слушается. Ты сам отходишь ко сну первее и раньше, просыпаешься, а он уже спит и сопит. Поймать этот момент в ребенке, когда он готов заснуть, настраиваешь его. Поешь песенки, рассказываешь истории про лису, которая хотела все съесть, придуманные тобой на ходу, как отцовские истории про старую лошадь, которые хочется сделать династийными, передающимися из поколения в поколение, как рецепт приготовления овсяной каши от Тестя.

Брат Мойве сказал: «Я тебя мучил, я тебя опускаю». Но в этом не было ничего благородного. Пусть в этом не было лукавства- но выглядело простовато и грубо, как если бы сказал: «я тебя недостоин, ты лучше меня, я знаю ты встретишь человека намного лучше, чем я». Я с замужней женщиной в кафе, отвечая Мойве на звонок: «Я приду. Я тебе позвоню». Совсем серьезно «у меня с ней ничего нет, я просто общаюсь». «Найди себе другого, я был неправ к тебе, я общался с тобой из-за своего сволочного эгоизма, это неправильно. Я всем нашим друзьям сказал, и тебе сейчас говорю: «найти себе другого»». Собственно, на чем в 2011 году и произошла завязка «Крила» с хитросплетений общения Брата с Мойвой, и здесь и так получается, что «Крила» входят в ту же стадию, что опять сюжет развивается и важно то, что Брат сказал Мойве, наверное, 3 недели назад, и после этого не созванивались- как я вошел в завершающую стадию с произведением. Наверное, отношения между людьми самое интересное, что можно постоянно изучать. Трагедии, комедии, трагикомедии, полный набор отношений, пресыщенных, унавоженных драматизмом, в которых происходит все, что только можно представить. Отношения людей разных возрастов и разных комбинаций. Мойва. Теперь не просто Мойва. Теперь Майвей. My way. Пусть она найдет свой лучший путь.

Мы рассуждали, кем бы я хотел родиться: ни сербом, ни немцем, ни испанцем, ни итальянцем. И раз ими не родился, то хотел бы хотя бы там жить? Самое счастье родиться хохлом, так почему ты тогда здесь не живёшь, потому что хохол должен жить, где лучше, кто-то сказал, что хохол, но скорее, украинец, должен жить на Украине. Да он ментально к ней привязан, но жить должен выбирать, где ему удобнее всего, а не там, где придется, или куда «вынесет кривая». Человек-труженик, человек-воин, но при этом поэт, как герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов и казак Мамай, и все эти качества должны в нем сочетаться, как моя национальность, которая одна, но при ней и идентифицируя себя, я мультикультурен. Очень много вопросов с самоидентификацией, поэтому ни на один вопрос не могут ответить однозначно, со всей вящей определенностью. Просто я тот украинский черенок, который прививали на Юге и на Кубани, что я рос в той среде и почве, прорастал в грунт, набирал силу, видел развитие. Так и здесь, я даже внешне похож на азербайджанца, так сильно припекло меня то южное солнце.

Содержанка соизволила поинтересоваться мной: «А что вы пишете?». Я сказал, что пишу про Бабушку, которую потерял полгода назад, как дань ее памяти, она была простой человек, не английская королева. Я сказал, что работая над этим, вспоминал про нее все, что помню о своем детстве, и делаю этот труд про нее. Синонимично я сказал, о чем пишу, и марафонке. Я ответил на ее вопрос: «А вы разве не хотите спать?»- «У меня нет как такового режима сна сейчас, потому что творю, и именно это для меня представляет приоритет и ценность. А по поводу удобств во время сна. Сначала было жалко денег на подушку, и спал без нее, но не сказал, что отдал молодой жене, потому что было жалко денег тратить на себя, не сказал, что пожертвовал личным удобством ради любимой, что могло быть принято за какое-то позерство или хвастовство. Я сказал, что у меня сейчас такой график, что сейчас не поздно ложусь, не от того, что плохо сплю, и мучит бессонница, а ложусь поздно, потому, что пишу, но все равно восстанавливаюсь. Много пишу про Бабушку, которой со мной нет, но я обязан ей тем, что она меня научила грамоте, и сделала в меня весомый вклад. Вот это и есть самое важное, что благодаря ей я пишу, и состоялся, как писатель, должен оправдать ее доверие, хоть она меня прямо и не просила об этом. Мне казалось, что мои пояснения тронули до глубины души обоих. И звеняще юную. Совсем молодую девушку, и прожженную марафонку, и все эти две женщины были для меня каким-то одним целым, при всей их несхожести и разности.

04.07.2016. На даче 03.07.2016 меня провожали южане на автобус, а Петро на поезд. Многонациональные провожалки. Я хотел южанам рассказать байку. Я рассказал им живую, не придуманную историю про то, как привозили икру, оправдывая свое звание рассказчика, и свои наблюдения, как укладывали носовые платки на рубашку. Чем я мог еще потешить любителей многонационалии, и чтобы могло им показаться интересным? Я укорил себя в том, что я сначала проявил малодушие тем, что к нему первым и сразу не подошел, от того, что подумал, как будет выглядеть со стороны, что я братаюсь с южанином. Вижу, как он ко мне летит стремглав первым. Я говорю: «Извини не подошел, я место занимал в очереди». Разговорился с ним, я обнимал его, как родного. Была нота доверительности в том, что я и он ложили друг другу руки на плечо, как братья, стояли и братались. Когда уже подошёл его дядя, я рассказал ему всю историю. И мы говорили, пока не подбежал автобус. Потом он стал договариваться с водителем, что я сяду на первое сидение, чтобы выторговать для меня какую-то привилегию, или бытовое удобство для меня, как для его друга и гостя, а я сказал, привыкнув отнекиваться на любое предложение удобства: «та не надо», что я сам за себя решу, не стоит подключаться. Как только он договорился, водитель увидел и опешил от неожиданности сам от того, как тут как тут какая-то «залетная», женщина прямо на наших глазах, в наглую, села на это «договоренное место», сыграв партию с этой «шкурой неубитого медведя». Я махнул на это рукой, сказал ему обнадеживающе: «Потом приеду, зайду в следующий раз к тебе в гости обязательно, или перезвоню». Так что опять я нашел свою южную диаспору, и опять наше общение с прошлого лета, уже независимо от меня, в плане минимальным моих усилий, имеет свое продолжение.

05.07.2016. В тот момент, когда я покидал дачу 03.07.2016, «сердце защемило». Это чувство пришло не раньше, а в самую минуту покидания, что даже ребенок почувствовал это синхронно и одновременно. Мы как-то застыли, я прочитал это в его глазах. Я чмокнул всех по очереди, и хотел, чтобы ребенок на этом не фиксировался. Я поспешно хотел уйти и выбежать, но они все равно пошли до калитки меня провожать. Жена сказала: «скажи папе пока», но рука у него висела безвольно, и как я не тряс своей рукой, от него в ответ «пока» я не дождался. Ребенок был растерян. Лишь, покидая калитку, я почувствовал, как меня «зацепило». Причём больно, прямо, как укол штыком, куда-то, под ложечку. Так и я поспешил, старался переключиться в мыслях, но чувство уже, минуя порог леса, не отступало. Осадок оставался, он держался во рту, стойкий, неприятный, потревоженный, как оскомина. Его тяжело было чем-то заместить. Всего за пару шагов я пересек лужайку, к месту, где я собирал для сына земляничку, и он также стоял со мной, облепленный комарами, которых я отгонял за двоих. На этом самом месте я сорвал одну земляничку, предназначавшуюся для него на завтра, оставленную нами соспеть, и положил под язык, как драже, таблетку для рассасывания, и я думал, как долго в моем организме будет держаться этот стойкий непреходящий осадок тревоги, ожидания, разлуки и расставания с любимыми, с сыном. Я буду держать ту крохотную земляничку, размером меньше горошины, и лишь потом раздавлю языком, пока чувство и ощущение пройдет. Я даже представил, как я еду, и держу под языком, может даже всю дорогу до Метрополии, держу, как дентальную пасту «Метрогилдента», ту, которой мажешь десны, а потом по полчаса с домашними не разговариваешь, и мычишь, как Герасим. И я также вновь буду держать эту земляничку, и меня будут спрашивать, а я буду мычать, меня будут принимать за немого. А мне будет все равно, потому что саднящее и чувство разлуки с близкими, оно сильнее и ощутимее, чем обида из-за непонятности. Лучше быть непонятым с чужими, чем с родными. Родные ближе. Родные важнее, значимее, и как бы на тебя не влияла среда, все равно, к ним ты относишься не в пример трепетнее и внимательнее.

10.07.2016. Мир, в котором ты собираешься на что-то притязать, безо всяких причин и объяснений превращается в «наперсточника», где за удовольствия нужно платить, ценность оттачивать и отстаивать, выбирать между «рукопожатным» и неприкасаемым, духовный голод, который ты лечил упорным внутренним постом и воздержанием, не примеривая себе то, чего не было, избавляясь от лишнего угадывая и обманывая самого себя, где самое интересно только то, что тебе удастся выклянчивать и выцыганить, глядя вглубь на преходящесть, точки роста и обновления, за которыми неизменно стоит также тень «руины», спада, регресс и реакции, видишь то, что может развиться и одновременно стать тормозом на пути, блоком, преградой и тупиком, дальше которого не продвинуться, видишь несбыточность ожиданий, эйфорию от размеренности настоящего, бурлящего фонтанирующего и циркулирующего, что где-то вне тебя, не спешит поддаваться и, раззадоривая, подбадривать, выжимая из себя несколько возрастное.

Поезд. Каждая встреча, это ключ -ответ или отгадка, совет, такое странное испытание выпало нам, как украинцам для того, чтобы они бы «не зажрались», и «не зажились», а чтобы сохранили свою святую православную веру, чтобы мы в Бога снова поверили, или стали показывать свою веру на деле. Когда я говорю про вопросы веры, говорю, что я верующий, не уточняя, кто я, и что я исповедую. Мы говорим «не по-христиански», не говорим «по- православному» (или по католическому обычаю), а именно по-христиански, это наши ценности, утверждая и учреждая, что «Бог для всех один», как бы его не называли. И это страшное испытание, высокая цена, которую каждому придется платить за это безверие, слабости, эти мысли и недомыслие, все это тяжелое и страшное испытание. Испытание -очищение для самопознания. Мы наделаем ошибок, чтобы каяться и исправлять, но все оправданно и закономерно. Все происходит. Все то, что выпало на нашу судьбу, мы получили. Все, мы неподготовленные к суровым испытаниям. Кто воевал, про войну не рассказывал, все получали, не было принято, хотели поскорее все забыть, хотя все войны одинаковые. Результат один до неизменности- разорение, обнищание, мор, смерть, страдание, боль, слезы, скорбь. Это испытание нам в науку, чтобы не по книгам и фильмам «фабрики грез», а на своей шкуре, на своем житейско-жизненном опыте, все узнали, испытали, прочувствовали на себе что-то тяжелое. Ошибки, которые тебе исправлять, самому мучиться, страдать и врачевать, тоже одновременно, если говорить о семье, нужно рассказывать о них, как они сами не расскажут о себе, описать всех их так, что знаю о них.

11.07.2016. В воскресенье Сын возбудился, когда мы приехали, кружился, прыгал на территории от ворот до гаража, пока я не открыл багажник, и не продемонстрировал всю привезенную воду, чтобы показать ему, что у нас был не моральный повод уехать, а реальная на то причина. В то же время, он кружился волчком, как девочка на картине Дега «летуаль». Было забавно, как он игрался, за ним было интересно понаблюдать со стороны, но я, в ущерб себе, «украл у себя», деловито приступил к разгрузке машины, когда можно было задержаться для большего диалога с сыном – потешить себя и дать ребенку разгуляться. По пути с дачи в город на машине я говорил Жене о том, что самое, казалось бы, неинтересное время с ребенком, это когда катаешь в коляске во время сна, пока ребенок спит, тебе кажется, что это время для тебя проходит непродуктивно. Ну, просто ты катаешь коляску- самое простое и примитивное, односложное, что может быть. Поэтому многие родители ходят с электронной книгой, или трещат без умолку по телефону, заполняя пустоты времени. Просто занят с ребенком, а ребенок спит, молчит, ничего не говорит, общения не происходит. Огорчаешься, что у тебя нет с ним контакта. Напротив, контакт самый большой и продуктивный из всех возможных. Во-первых это самое больше время, проведенное вместе- и вы наедине, больше никого нет. В дальнейшем, вы будете только вместе за совместным проведением игр или приема пищи, потом каждый будет заниматься своими делами, все дальше отдаляясь друг от друга. Единственное возможное большее время это укладывание и время сна- что тоже, по сути, игра, где твоя задача не разыграть ребенка, а успокоить и уложить, подстраиваясь под его режим. Потом, у каждого будут свои интересы, ребенок будет расти, у него будут свои задачи, виды на жизнь, или что он выберет, ты не сможешь ему это навязать или заставить его, все будет или через силу, или через большую разъяснительную работу и понимание, а так, самое время, когда он полностью открыт тебе, и твоему влиянию, не спорит, не перечит, и не соперничает с тобой, пока он мирно спит и сопит в две дырки в коляске, в который ты его катишь. Это время самое бережное и трогательное в отношениях, можно даже что-то напевать, чтобы он запомнил и пронес через всю жизнь твой голос. Просто без конца смотришь на лицо ребенка- как он спит, изучаешь его реакцию- смотришь, не беспокоит ли что его во сне, не допускаешь, чтобы кто пробудил его резким или громким звуком. Смотришь и угадываешь свои черты лица в нем, представляя, как сам был когда-то маленьким. Вспоминаешь, каким он был, когда был еще меньше. Думаешь, каким он будет, когда станет старше и повзрослеет.

Потом, когда я уезжал, и меня довезли до остановки за поворотом, я понял, что ему также грустно, не меньше, чем мне, тогда как он не столько, как я за жизнь пережил расставаний. Глаза растерянны, бегают, ищут ответа. Все резко и оперативно, происходит в какие-то мгновения. Я выскакиваю, целую его в глаза. Три раза, по-христиански, целую Жену, тещу, а ребенку зацеловываю глаза. Понимаю, что мама для него много значит, а я для него особо значу. Не говоря, кого больше или меньше любит ребенок, и к кому как привязан, стоит принять, что ты не мать, а ребенок больше привязан к матери априори, и это естественная органичная связь.

Когда с Сыном играешь в лесу, когда делаешь я него домик, как компенсацию от того, что давно не покупал ему игрушек, понимаешь, что сделанное «с душой» и своими руками, что более ценное, потому что делаешь от нужды и от самого сердца, и оно еще хранит теплоту твоих рук. Тоже глубоко переживаешь такое же ощущение безграничной свободы и творчества в том, что ты делаешь для собственного сына, не обходишь вниманием, считаешь то самое совокупное время, которое вы проводите вместе в занятиях в игре. Это несопоставимо с тем, что для галочки ты хватаешь с полки и пробиваешь на кассе. Ты в это ничего не вкладываешь- хоть оно ярко и доступно-но оно также легко уходит, как приходит. Игрушки ломаются, книжки рвутся. Все забывается. То, над чем ты просидел не один вечер гораздо отчетливей запомнится.

В воскресенье он в первый раз покакал в горшок, присев на него. Потом первая половина дня была жаркой, очень жаркой, потом надул облака ветер, была гроза, и я боялся, как бы он не проснулся от страха, испугавшись раскатов грома и громовых ударов. Потом мы пошли кормить уток с Женой, и он сажал деревья перед общим пляжем, на беговеле он прошел оттуда на обратном пути. Мы его стимулировали, чтобы девочка увидела, как он едет: «Садись, девочке покажешься». Потом он, неусидчивый, скакал на площадке, где кормил уток, я беспокоился, что так небезопасно. Потом еще на обратном пути было так, что он все оглядывался назад, и не смотрел вперед. Я говорил: «Кто же так вперед не смотрит? Если колесо барахлит, тогда только после остановки посмотришь». Когда еще шли туда, то Жена сказала: «Мы тебя не умыли после творожка», на что женщина на велосипеде с девочкой сказала «Что ты это у меня чумазая». Сама произнесла вслух, а мы приняли на свой счет. Люди такие, все принимают на свой счет, что если смеются или ворчат, так это над ними обязательно. Реагируют, как на критику, пытаемся сразу найти себе оправдания.

Потом до прогулки я забирал его, мы ходили с ним погулять по маршрутам прошлого года, когда я таскал его еще на старой коляске с расшатанными колесами, он сидел уже в колясочке, когда вырос из нее, и еще не переставил люльку, и я кормил его вишней до оскомины, просто все дерево придорожных ягод ему скормил тогда, когда потом у него были аллергические высыпания на коже. Так и сейчас, я повел его гулять улицей, и вспомнил, что у бака на повороте, где сжигают траву, росла малина. Ее было меньше, чем в прошлом году, но я нашел очищенные от червяков зернистые ягоды, и дал ему малину. Потом повел в самую даль улицы, и мы поели всю вишню, что наросла. На обратном пути, также скормил ему придорожного крыжовника, который чуть только подоспел. Когда уже с Женой гуляли, она говорила ему обратное -не есть придорожное, как вредное, оттого, что ездят машины, и он сам вторил на это «кака», так как я учил ему совсем обратному. Отец учит тебя выживанию, а не стерильности и чистоте. Вот поэтому, думая о выживании, я учил его делать домик в лесу, стараясь привить ему разные нужные и востребованные навыки выживания, делая его подготовленным к жизни.

На подиуме в субботу, я поднял его, положил к себе на живот, говорил: «Я тебя люблю», понимая к чему и какой роли готовлю сына, и думаю, что такое же у каждого родителя желание добра и счастья своим детям, реализации задумок, и в то же время исполнение собственных чаяний, желаний и задатков, который не смог реализовать по каким-то причинам. Я достаточно поздно стал отцом. Может, что и не поздно по современным меркам, для всех тридцатилетних, которые подходят к рождению детей более собранно, ответственно, и к тому же зрело, сознательно, так и в плане писательства. Раз слава не пришла, но и не гонюсь за ней- испытания «медными трубами» не прошел. Нужно созреть и состояться не только, как автору, но и как человеку, быть зрелым. Потому что поступь мастерства начинает проявляться от постоянный напряженной работы над словом, над собой, кропотливый труд, помноженный на закалку. Когда ты работаешь, только в испытанном труде приходит и дается это решение. Только в борении приходят какие-то фразы, даже прописные истины, которым не придавал значения за красотой слов, какое-то осмысление. Вот ты пишешь тонны этой словесной руды, как Склодовская -Кюри, чтобы вылезло одно-единственное ценное и драгоценное предложение, выпестованное, выкрученное, которым можно по праву гордиться, как своим достижением.

Тесть, исполненный чувства достоинства, сказал, показывая на резвящегося неподалеку Сына: «Совсем на мужика стал похож» (как будто раньше не был, всегда был мужиком, думаю). Как он говорит, Сын вытянулся, у него стали накачанные ножки, он в движении, напряжении, постоянно бегает. Я говорю «осторожно Сын, тихо Сын, смотри под ножки, под ноги смотри!»- он замедляет бег- но не сразу, задумывается, подвергает сомнению, пытается мыслить автономно, самостоятельно. Носится вокруг. Ребенок бегает, что и мне отрадно, что это растет мой сын, мое продолжение. Я думаю, что ни с чем не сравнить такое правильное и отрадное ощущение.

В поезде я смотрел на нескладную попутчицу, и думал, что эта девчонка с зелеными волосами -вылитая моя Бабушка в русалочном нефорском обличье- маленькая грудь, такой же комплекции, худющая, как соломинка, стройная, как хворостина, и при этом еще нос такой, не картошкой, а с маленьким утолщением на кончике, размером с небольшую сливку. Я подумал, что даже то, что видел эту девочку, это тоже имеет какой-то определенный смысл, и значение от небесного промысла, хотя бы потому, что она своим присутствием прямо обозначает мне, как выглядела бабушка в молодости, что можно не фантазировать. Какой она была, какой я ее никогда не видел, и какой ее можно представить, если по всем фотографиям ее молодости составить ее общий портрет. Ведь большинство своих героев я не удосуживаю словесным портретом. Не расписываю внешность, какие они, как они выглядели, или как и что они делали. Пишу просто про те ситуации, в которые мы попадали, что могу описать, что представляется важным. Но внешность не определяющая. Не описываю в полном смысле этого слова, но, по крайней мере, стараюсь это делать, по силам. Просто в такой форме повествования, сочинения внутреннего диалога, мне все кажется понятным, потому что я пишу об известных мне людях, о которых знают мои сродники и земляки. Что мне их описывать, если их знаю не только я, а местные? Поэтому ленишься. А с другой стороны, не расписываешь, как само собой очевидное и разумеющееся, не стараясь для непосвященных. Хоть ты и не сваха, но все равно всех знакомишь и представляешь друг другу.

Как же так, буду ассоциировать с ними, все, что знаю сам, со своей семьей. Голубое, как васильки, как небо, как отцовские глаза. Каштан, как мамины волосы. Золотисто желтый, как кожа сына. Красный, как мамина помада. Светло кремовый, как затянувшиеся мамины рубцы на коже после кесарева, из которого появился-вылупился мой младший брат Брат, шовчик после аппендицита, и на руке ниже локтя, после аварии, все, что она выдержала в операциях. Волосы брата серого цвета, камышового, светлого цвета, темнеющего, как цвет выгорающей соломы. Еще серый, как дедушкин пиджак, в мелкую точку, как будто кто-то рассыпал на него пепла и угольной гари, дорожной пыли и свинцово-оловянных туч.

Я смотрю на свои лодыжки и вижу, как и у Бабушки у меня сухая кожа, сухая потресканная, порепаная кожа, в которой видны белёсые трещины. У нас все одинаково генетически. Мы одна семья. Как и у мамы, у меня темнеет не вычищенный передний зуб на нижней челюсти. Как у Бабушки, у меня трещинка на коже. Все, что есть во мне, то досталось от моих предков, вольно, или невольно, или это просто все случайные совпадения. Набор, игра и сочетание хромосом и аминокислот, которым я почему-то придаю значение и внимание.

Когда возрастная женщина, бабушка-фанатка, как я назвал ее про себя, спросила у меня в поезде: «Что пишете, роман?». Я скромно сказал: «Дневник. Осмысливаю окружающую действительность, что происходит». Хотя, наверное, что если бы сказал про бабушку, реакция была бы другой, как-то ее бы более впечатлило. Только девочка-химик из Вышнего Волочка в сидячем вагоне отметила: «классно», на то, что я пишу про бабушку. Она одна отметила из всех, кто меня спрашивал, когда я говорил и с начинающей моделью, или рассказывал другим-марафонше или друзьям из питерского клуба. Они крепко задумывались, и ничего не отвечали, может в тот самый момент, они задавали самими себе вопросы, которые меня заботили, или осмысливали. Думали, помнят ли они так хорошо своих, и что о них могут рассказать сами, или настала пора задать самим себе вопросы и терпеливо подождать ответа. Я думал, вот так, тут на творчество не дождешься реакции. Нет обратной связи от читателей, а тут даже в ходе разговора ни от кого не дождешься, и не добьешься реакции, говоришь, «как об стенку горохом». Если я бы сказал, что пишу роман, наверняка она бы мне забацала какую-то интересную историю или сюжет из своей жизни, что-то эдакое, наверное, ее бы простимулировало саму выговориться. Я сказал, что куча мыслей роится, от них просто нужно избавляться, освобождать голову. Просто, когда всем говоришь разное, что пишешь то роман, то дневник- разная реакция оттого, что не угадываешь с ожиданиями. Когда говоришь, что дневник, тем самым отшучиваешься, чтобы не ходить к психологам- тем самым не подчеркиваешь своей серьезности. Скажешь «роман»- будут избегать общения с тобой, или захотят напрашиваться в герои-персонажи-их поведение искажается на глазах. Понимаешь, что произведение жанровое, и в нем есть все: и дневник, и художественные описания. Все в нем есть, он то и другое одновременно- взаимообусловленные и повязанные одной сюжетной линией жизни. Тяжело дать четкое определение тому, что я делаю. Сочинение- повествование. Все под одним заголовком. Литературные изыски, как гастрономические удовольствия. Произведение само и дверь, и окна, чтобы другие люди заглянули в тебя. Но одновременно и зеркало- чтобы заглянули в самих себя, вспомнили свое прошлое, попытались поведать другим, что было у них. Иногда словами описать трудно, но нужно передать. Иногда печатаешь много-много, пишешь долго, редактируешь еще дольше, потому что кажется несовершенным и грубоватым. Забрасываешь, переключаешься на другие вещи, а тут проще даже просто рассказать, проще даже просто словами рассказать, это было бы тоже неплохо- послушать немедленную реакцию, мгновенную, как «полароидные» снимки.

Отвечаю на словесные провокации: «А чем государственность Украины отличается от государственности США? В степени развития государственных и демократических институтов?» У многих россиян укоренилось мнение, что Украина это «своя» страна, где всегда тебе рады. В каждой в новости говорится, как там все плохо, какая там сложная ситуация. Отвлечение плебса от собственных проблем, от негатива и зла, творящегося у нас. Мы все за время конфликта и майдана превратились в каких-то вуаеристов, все смотрим из-за бугра, что происходит в родной некогда стране. Некоторые говорят: «подожду, пока успокоится- уляжется». Другой говорит: «у меня есть риски, не могу ехать». Никто не хочет рисковать другими. Так другой возражает: «я не должен жить в Украине, хохол живет, где краще». Просто даже если ты в своей земле, и в земле твоих предков, у тебя нет чувства защищенности, безопасности. Ее нет нигде этой защищенности, безопасности, это safety -это миф. Важно, как ты сможешь защищать себя, и к чему ты будешь готов. Пора привыкнуть- что где наши люди, это и есть наша страна, а не какая у нее юрисдикция. Важна география нашего присутствия, а не условное обозначение границами и флагами. Маркеры, мерила и границы воздвигнуты только у нас в головах. Так и здесь воздерживаешься от поездок, просто томишь себя таким, и надо найти тех, кто может вспомнить то беспечное время, которые было, когда все ладили и не делали различий, когда отношения не стали безнадежно испорчены, в том числе в семьях, где все с родными и близкими пересрались, и рассорились по этим политическим мотивам. Здесь важно отметить, что все эти полемисты-эксперты, трибуны и ораторы, распиаренные за 2 года на передачах у Соловьева, вылезли со своими книгами на прилавки, и все полки ими забиты. Переложили на бумагу всю свою тавтологию, переливаемую «из пустого в порожнее» в каждой передаче. Все обсуждаемое в каждой передаче облачили в форму книг, где можно почерпнуть и прочитать. Просто сама передача для них была как площадка, пиар-акция, закрепиться как политологи, обозреватели, аналитики. Конфликт сыграл им на руку, позволил заявить о себе, подать свой голос и заработать. Бизнес-просто бизнес, ничего личного. О качестве этого материала стоит судить уже по плодам, по книгам. Но то, что конфликт дал всем себя потешить и заработать, и проявить, это уж точно безо всяких сомнений.

В этот раз говорил с Тестем, хотел от него послушать про его прошлое, чтобы мне рассказал, раз уж он воспрял духом, нужно четко пользоваться моментом. Я заинтересовал его своей семьей. Он будет прилежным читателем. Можно дать ему автобиографичный материал, хотя бы про Буду!, или про село. Убрать острые моменты. Подготовить книгу, доступную к прочтению для него, или распечатать ему собранные мной данные про его семью (в части, его касающейся). Ему, наверняка, понравится книги, заточенные под моих читателей, где я угадываю их вкусы. Когда ты пишешь дневник, строишь мысленный внутренний диалог с самим собой, ты просто познаешь себя, ты разбираешься в себе. Я нашел в себе прекрасного собеседника. Теперь мне есть с кем поговорить. С ним не скучно. Я нас всегда находятся общие темы для обсуждения. Теперь я сам с собой разговариваю. И узнаю много нового. Постижение другого человека неисчерпаемо-даже если этот другой-сам ты. Самое главное-что меня ничуть не напрягает это общение- первый человек, которого я могу не стесняться. Дневник дает мне задел расписать подробно мои летние и зимние отпуска, описанные старательно в дневнике «Marc Rich», но это составит много труда и времени, это автоматически притянет за собой весь мой период учебы с Буду!, так что вытягивая «струну за струной» этого спагетти-вестерна-тянучки обозначаю, что одно не может существовать без другого, и нужно определяться, и хоть на чем-то остановить точку, на чем-то. Такой промежуточной точкой может служить до-оформление того летнего периода 1997-1998, бабушкины «Спогади» и «Буду!» закончить на уже напечатанном. Остановиться на том, что есть, даже без дневника периода учебы, который интересен сам по себе, как «Мои университеты», свидетельства моей работы. Важно ограничиться этим. Произведение не потеряет, но для чистоты эксперимента нужно для тщательности и скрупулезности привнести и это в описание, тогда бы я полноценно освободил себя для Русой, и завершил бы вторую часть «Supergirl». Тогда можно было бы браться за «Искушение Святого Антония», а также за «Тоннаж», учитывая, что в приоритете только «Zoom» и «Крила», а самые смачные описания как раз подобраны в них. «Zoom», в котором я с таким азартом естествоиспытателя описываю моих сверстников, как обитателей зверинца. Zoo. Самое живое и трепетное, мягкое и гибкое, как уши кошки, которые выпрямляются, как гнущиеся лепестки, пружинящие цветы и степные травы от ветра. На чем мне хочется фиксировать и развивать описания-сопоставления и сравнения, язык образов. Важной была тональность дневников, при всей нарочитой, напускной и вящей скупости описания, лаконичности, простоте и доступности, без излишеств, без эмоциональности, доходчиво, ясно и убедительно, о чем идет речь. Предельно ясно и понятно, что волнует мир подростка, чем пропитана его одежда, пальцы и волосы-ожиданием и предвкушением от встреч, желанием приключений с неизвестным результатом. Хотя бы по описанию действий, где есть недоговоренности, одно действие, без раскрытия ощущений, эмоциональное, конечно, важно и без него само сочинение теряет свою ценность. Тем не менее, картина бытия ясна и понятна, и она определяет сознание и дальнейшее развитие и сопоставление. Это был долгий путь от дневника к «Сувениру-2», что-то должно было произойти. Должна была быть и служба, и перемена мест, и путешествия, и все должно было « сложиться в паззл», прежде чем бы я начал писать не только сны и дневник, а первые «пробы пера» после печатной машинки, всерьез засесть за написание после «Ведьмы», сама вынужденность творчества, как сублимация от подросткового стресса, гормонального роста, напряжения, невысвобожденного от нагнетенной пружины, нереализованности, в чем-то ограниченности в средствах, возможности адекватного соответствия запросов в среде и обстановке, когда каждый подросток для самопознания и самовыражения обязательно должен написать книгу, пусть даже и в стол. Именно творчество послужило выходом энергии, оно отрывало от земли, давало живительную и целительную силу, подбадривало и давало силы, отрывало от земли, к которой все прибивала жизнь. Я видел, как чувствовала Бабушка, переживала самое ее описание, и только стенограммы пролили свет, по крайней мере, на происхождение 3-х человек, как минимум, нагулянной дочки брата, детей дедушки Зайчика, рожденных во Вруде. Я знаю больше, чем знают они. Если я разыщу этих людей, мне будет о чем им сказать, но это не самое главное, а самое главное то, что записывая за бабушкой в разное время, она воспоминала одни и те же факты, нисколечки не путалась, и была последовательной, что говорит о том, что внимание и память ее работали предельно четко, все описание вкупе с описаниями Бабы Вари составляет полную картину, самую полную из доступных и возможных, которую только можно представить, и структура «Крила» массивнее «Доктора Живаго», где есть стихи в конце. «Крила» объемнее и больше, потому что здесь труд многих людей- запись мужика о родословной –поколенная роспись, рассказ Бабушки про голод и войну. Рассказ Бабы Вари про плен, и про войну, рассказ Тети Вали про Бабушку Марийку. Мамин рассказ про Юг, травму Деда, свадьбу, знакомство с Отцом, мое рождение. Мои дневники 1997, 1998, 2000-2016, «Сувенир-2», «Крила», sms-Отца, мамины и Брата письма по e-mail, мне после ухода Отца из дома, бабушкины стихи, финальная песня «Крила».

По количеству автобиографического материала это сочинение- бомба, можно еще насытить моим текстом перед свадьбой, написанным после рождения Сына, при переезде в Метрополию, где про «жалость была бы самых худшим чувством», где я сравниваю, как бы это было, что чувствовал прадед Елисей, покидая село «Leaving her love». В «Zoom» недостает только дневников, но труд объемен, поскольку требует всех моих записных книжек, из чего задача пока невыполнимая, и сложно реализуемая. Масштаб произведения огромен, если взять за основу и отправную точку этого грамотея-мужика, который расписал поколенную роспись, происхождение семьи бабушки, период, начиная с 1880 года, как минимум, по настоящее время -более 130 лет.

Это мега-сага, где в тончайших деталях описана история семьи со всеми ее дрязгами, тайнами подноготными, интимными подробностями, семейными тайнами, полнотой и широтой описания, острыми ощущениями, плюс записи и дневники подчеркивают ощущение интимности, близости и причастности. Сквозь время, воедино в нанесенных мной проекциях можно проследить эволюцию людей, их движения, их поступки, разделить их ценности и ориентиры, понять умонастроение, увидеть развитие широты их взглядов и идей, их творческих и духовный рост в заданном потенциале, моральный и эмоциональный подъем, воодушевление. Людям интересно будет изучать истории о себе, узнавать себя и видеть что-то, что я сделал про них и употребил для них много своего личного времени. Им понравится узнавать себя во всей своей неприглядности и красе, и видеть что-то, что я делал и употребил все, на что я способен, что я знал о них. Для них, посвятил свой талант, как они много для меня значат.

Надо отдать должное, в чем разность про семьи -я рос в родительской семье матери, именно ей посвящен дневник, душа и сердце принадлежит и посвящены им. В отцовской семье, семье родителей и родственников отца, мы уже не смогли ни у кого останавливаться. По сути, о них располагаю только услышанным, разведанным и записанным, больше публицистическим, и других источников, не от себя, как от первого лица, какие-то спорадические записи и наблюдения, что знал, и с чем соприкасался лично. Я знал, о чем писал, непонаслышке, ориентировался в теме и материале. Большей частью описания семьи Отца составили личные наблюдения про Антоныча. Поэтому только услышанное и записанное воссоздает, реконструированное и почерпнутое в Интернете, из открытых источников, тогда как по маминой семье все личное и пережитое, ощущал сам по себе, на своей шкуре, от начала до конца. Мой внутренний мир формировался, я рос. Раньше в моих описаниях не было повествования в настоящем времени реал-online, типа «когда ветер стихал» или «дед курил», я прежде так не описывал. Для этого я уже должен был состояться, еще и как художник. Я должен был еще до этого дорасти. Эта художественная школа не была лишней, она многому меня научила, искусству самовыражения, что автор должен работать с формой, искать приемлемую форму, или академизм, или подражание чужому стилю, в собственный стиль идешь через сложности самопознания, самовыражения. Без глубокого самопознания и самоанализа самовыражение невозможно. Каждый должен пройти кучу разных опытов, прежде чем начать рисовать культовых и узнаваемых всеми слонов на комариных ножках.

Дневник, в третьем, дал понимание многих вещей, которые меня зафиксировали, остались, но проявились много позже. 13 августа мое общение с Неформалкой, позже, 13 августа, состоится мой День Этого Самого. Бабушку била корова, я рыдал в коморе, как это описано в дневниках, потом в «Крилах» я также буду рыдать на шляху, когда Бабушка умрет, и описание точь-в-точь такими же словами, что «меня прямо трясло». Эта буквальность меня просто поражала.

Такая мысль в четверг саданула, что «мертвые забрали живых». Вовсе не так. Бабушка умерла не оттого, что стал описывать, я ничего не писал после «Сувенир». И Однокурсник Отца ушел не потому, что писал про Бабушку, и мама Блонды и Брюн, и Тетя Галя- все сами по себе, естественным путем, никакой последовательности, случайностей и совпадений. Не было никакой предопределенности или связи с моим творчеством, тоже все развивалось само собой. Баба Саша ушла, и все уходили по старости, от болезней. Пришел их час. Время неумолимо. Бог дал им организму жизненную простыню и покрывало, что выпало на их долю, чтобы в их жизни, в их труде, я черпал и видел много и для себя лично.

А дневник нужен для самопознания, без него трудно было целостно воспринимать текущий момент. «Память памяти», что в них есть, их содержимое откровенно порадовало. Это именно тот сухой паек, непортящийся по прошествии долгого времени, как консервы или безвкусные галеты, которые питательные, которые пролежали нетронутым и не испортились, не стали горче или приторными, не пахнут сероводородом. Произведение выигрывает даже «без политес», без оценки ситуации, без взгляда на мир, сам по себе исторический дискурс, как фон изменений в семье, уже не важен. Желающие могут проследить за хронометражем событий, сличая с календарем- что было на медийной повестке дня в те даты, и что волновало. Просто здесь убедительно и наглядно идет срез истории на живом, низовом, бытовом уровне, именно идет по жизни людей, грубо, болезненно, по живому, как и все производное в нашей жизни. «Зачем вы спрашиваете? Вы об этом напишете?»- «Нет, я пишу про Бабушку». Пишу уже 9 месяц подряд. Роман -живая форма. Я уже уклонился от изначального замысла, и потому, что роман стал жить своей жизнью, отдельно. Борьба автора со своим произведением, которое кажется ему несовершенным, над которым нужно долго и усердно работать, и в то же время ты вынашиваешь и иные замыслы, подгоняешь его под имеющуюся возможность, и именно длительность периода правки, вставки и склейки н растет неравномерно, перекатываясь, прибавляя в весе, после переоценки, после событий, размышлений, раздумий, сомнений, эмоций, чувствительных воспоминаний, прочитанного, услышанного, подслушанного, пережитого. Все, пришедшее на ум, что-то упущенное из глубин, задушевное, из жерл такой долговременной памяти, в корневых папках и архив нашего мозга, что удалось извлечь из Марианских впадин, жерл и глубин, находишь что-то непременно важное, упущенное тобой из вида, на которое можно восполнить пустоты и белые пятна. 9 месяцев для творчества и продуктивного периода долгий срок, даже если у тебя был предыдущий опыт написания, и ты знаешь, сколько у тебя на это уходит времени, но если ты переформатируешь произведение, решаешься, осмеливаешься его переделать, разбить на года, на части, как на фрагменты, структурировать по последовательности, для сносности изложения, стройности, удобства восприятия, хронологического описания и полного реалистичного обозначения, то тогда работы, каким бы ты себя сроком не ограничивал, и не устанавливал себе дедлайны, все пустое. Сам себя торопишь и подгоняешь, но из-за спешки можно пропустить важное, и как бы тебя ни подмывало филонить, сделать это важную работу пораньше, и бросить все, устать развивать, и поставить точку, заявив о себе, все в норме, и ложится таким неоформленным, неупорядоченным, недоразвитым, преждевременным –грубым и шероховатым. Но именно такое резкое и недоговоренное бьет по эмоциям, заставляет возвращаться, оставляет осадок и не отпускает. Что быстро проглатывается, что не цепляет, уходит без следа, выветривается и забывается.

Идет постоянное и непрерывное обращение к себе, вглубь себя, какие-то раскопки, что ты ведешь подкоп и открываешь слой за слоем, обнаруживая в себе целые пласты, обрушивая весь свой интерес на себя самого. Ценны наблюдения, как менялся стиль написания за 19 лет, от простого к сложному, усложнилось все настолько, что сейчас повысилась требовательность к себе, и такое изложение событий уже не устраивает, нужно что-то позабористей, односложные механические действия, затемнение рефлексией, самокопанием. В сочинении видна однозвучность и половинчатость высказанных идей, и ценность в том росте автора со временем, где он последовательно идет от простого сложному, в стабильных запятых, которые символизируют прогресс и рост как автора. Наблюдения показывают, как ты идешь, развиваясь, чтобы разведывать дальше, желая почерпнуть новое от встреч и общения, завязанных знакомств и отношений, ориентирован на постижение и открытия, за которые по пятам идет анализ и самокопание.

В описаниях «Трискелиона» у меня впервые появилась метафоричность, я стал пробовать описывать облака, природу, как-то постепенно двигаясь в этом направлении, когда не обращал внимания при чтении на то, как это делали другие авторы. Я писал, присуждая ей эпитеты и одновременно употребляя сравнения, описание отмечено сопоставлением, объяснением одного через другое, и меня радовала эта игра.

Эта записная книжка -палитра к «Крила», здесь все то, что я смешиваю, и укладывается в канву, что я набрасывал перед тем, как пишут так в цифровом формате, уже на чистовик, мысль должна обрести законченную форму, обрасти и обрести из подвижности статичность, стать вызревшей и органичной, как плод. Все, что было, все спрессовалось в цифровом коде, переплавилось в слова в текстовом файле, все, что было прожито, пережито и услышано от других, чтобы быть озвученным снова в многоголосье и унисон.)
Вся разница между семьями состояла в том, что в одной я рос, про другую наоборот, я слышал, два всего раза на моей памяти был в родном селе моего Отца. Я почти не помню село.

Мамин рассказ: Помню, что приезжали, когда уже машина была. Помню, что ходили к Бабушке Кате и к председателю колхоза. И мы попали неудачно, когда дорогу ремонтировали и клали асфальт, и кусок щебня в стекло отлетел, оно разбилось и пошли трещины. И в тот самый раз, или в другой раз мы приехали туда, и папа поехал с машиной в колхоз. Там случилось, что кто-то из зависти стукнул по машине и повредил. Папа приехал расстроенный, такое неприятное ощущение.

Один раз на кладбище, помню когда познакомился с троюродной сестрой. Другой раз в детстве, когда был в доме Отца. Отец думал, что забрав из родительского дома вещи, они пригодятся, взял какие-то пластиковые подставки, что-то практически бесполезное, неприглядное, неупотребимое, не из-за отсутствия вкуса и из-за эстетических чувств, также отчасти, как и эта книга. Для кого-то она все, для других просто даже не просто книга, пустой звук, неважное, малозначимое, не затрагивающее лично, его каким бы сентиментальным и «зворушливим» произведение не было, и какое бы оно не имело художественную ценность, когда пишешь, задумываешься, что писанием то освобождение границ условной свободы, в чем ты должен отразиться и отрешиться, чтобы обрести равновесие, если захочешь сделать больно, ты все равно не потеряешь свое прошлое и того, что в нем было, то, что тебе дал Бог, все останется с собой, этих людей из твоего прошлого уже нет. На скорбь ничего не купишь, тебе ее не монетизировать никак, как старые кассовые чеки, не выменяешь на новые флаеры, ваучеры и скидочные купоны. Как бы глубока твоя скорбь не была, как от нее не было бы тебе больно, трудно и сложно, ранимо, и не скрыть на пределе своих ощущений, с этим нужно справляться. Писанина это мерило твоего состояния, диагностика твоего отношения к окружающей тебя действительности, маркер твоего контакта с миром, в котором, либо в симбиозе, либо в разведенных друг от друга полюсах, просто тебе нужно перешагнуть ту грань прошлого, это зыбучие пески, это как в формуле старухи- «мучим себя прошлым, ненавидим настоящее и страшимся за будущее или будущего». Проживая, немного погодя, мы меняем акценты сносим памятники, растаптываем привязанности, ищем крамолу, мы сопоставляем периоды, низвергаем идолов с пьедесталов, идем другими тропами, петляя, ходя кругами, идем к новому горизонту, и к новым неизведанными тропами, тогда к «в огне брода нет». Снаряжая посольства, где нас не ждут, и где не «все флаги в гости к нам», «несолоно хлебавши», пытаемся себе объяснить и изменить отношение к пережитому, наступает переоценка переосмысление самих себя по отношению к роли окружающих. Поэтому Отец брал эти подставки не для практических целей из родительского дома- они были не функциональны и бесполезны- этот предмет был, как артефакт, какой-то материальный объект, мощи старого дома, что-то из него, что можно было вынести. Сейчас дома нет- а эта вещь единственное, что на память о нем осталось. Огромный родительский дом съежился на его глазах и скукожился до ненужной вещи. Так и здесь – все мое творчество, бессонные ночи, вся эта писанина в дороге и очередях, «на коленке», не потому что это функционально и перспективно, а потому что это единственная возможная связь, которая держит меня с отчим домом- думать о нем, жить ностальгией и воспоминаниями, утешаться тем, что испарилось.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 30
Опубликовано: 27.04.2018 в 00:39
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1