Литературные наблюдения-6


Литературные наблюдения-6
ЛИТЕРАТУРНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ-6

1. По силе и многообразию эмоционально-эстетического и психологического воздействия ШЕКСПИР пальму первенства отдаёт музыке. К ней он чаще всего обращается в своих суждениях и замечаниях, чем ко всем другим видам искусства вместе взятым.

О воздействии музыки говорится в более, чем в 10 его пьесах.

«Коль музыка поэзии близка
И как с сестрою с ней соединима,
Любовь меж нами будет велика:
Одна тобой, другая мной любима.

Тебя пленяет Дауленд, чья струна
Чарует слух мелодиями рая,
Мне Спенсер мил, чьей мысли глубина
Все превосходит, разум покоряя.

Ты любишь слушать, как звенит с высот
Кифара Феба, музыки царица,
А я люблю, когда он сам поет,
И голос Феба в сердце мне струится.

Двух муз он бог, любимы обе мной,
Обеих славлю, но в тебе одной».

«Я верю. Но у музыки есть дар:
Она путем своих волшебных чар
Порок способна от греха спасти,
Но добродетель может в грех ввести».
«Хочу лишь музыку небес призвать,
Чтоб ею исцелить безумцев бедных…» <…>
«Торжественная музыка врачует
Рассудок, отуманенный безумьем, Она кипящий мозг твой исцелит...»

2. В России две напасти: / Внизу — власть тьмы, / А наверху — тьма власти

Стихотворение-экспромт (1886) писателя и журналиста Владимира Алексеевича Гиляровского (1853—1935) о России императора Александра III.

Как пишет в своих воспоминаниях писатель Николай Телешов: «Гиляй (прозвище, а также и газетный псевдоним В. А. Гиляровского) щедро расточал направо и налево экспромты по всякому поводу, иногда очень ловко и остроумно укладывая в два или четыре стиха ответ на целые тирады, только что услышанные. Когда только что появилась толстовская пьеса «Власть тьмы», Гиляй сострил...»

Иносказательно об исторической закономерности, согласно которой авторитарность администрации всегда сочетается с непросвещенностью, слабым гражданским самосознанием народа.

3. Чтобы быть понятым широкими массами, не творец должен опускаться до уровня масс, а массы должны подниматься до уровня творца. В противном случае, безграмотность возьмёт вверх над грамотностью.

4. Дм. БЫКОВ: «Литература — явление концертное, серьезно зависящее от слушателя, и если этот слушатель меняется или вовсе исчезает, ей тоже ничего не остается, как затаиться.

Это аргумент уже более серьезный. В самом деле, аудитория, обмиравшая от Блока, знавшая наизусть раннего Маяковского или даже Вагинова, — стремительно уезжает, вымирает или деклассируется. Писать серьезную лирику в России становится не для кого, а в эмиграции все вырождается да вдобавок отравляется естественной для эмигранта обидой на родину.

Все это так, однако молодежь двадцатых, по воспоминаниям современников, вовсе не была равнодушна к поэзии. Иное дело, что требования у нее были новые, специальные. И понимала — то есть знала — она меньше, нуждаясь в особой конкретности и наглядности.

Маяковский после 1923 года действительно выпал из литературы, остался в пустоте, потому что оставаться в это время в литературе — примерно то же, что играть в этой песочнице сейчас. Там продолжают кипеть свои страсти, но жизнь происходит в других сферах. Маяковский в этот период действительно уходит на соседние территории: отчасти потому, что ищет там, как объяснил Тынянов, новую выразительность. Отчасти потому, что реальность уже не вмещается в лирику.

Отчасти потому, что, не желая больше эту реальность воспроизводить, он хочет ее творить. А отчасти потому, что, как показано в лучшем его сценарии «Как поживаете?», начинает трансформироваться лирический герой: он, как придумано там в сцене визита автора в издательство, уменьшается.

В литературе давно уже делать нечего: пусть Маяковский после разрыва с литературными кругами обречен на одиночество в узкой лефовской секте — это все же лучше, чем доигрывать в старые игры. После Серебряного века литература уже никогда не обретала — ни в России, ни в мире — статуса государственной религии. Прав Шкловский в «Литературе факта»: в наше время у поэта (да и у писателя) должна быть вторая профессия».

5. Дм. Быков: « Преувеличенная реакция на критику часто считается признаком творческого кризиса: когда у поэта нет достаточных оснований для самоуважения, нет уверенности в собственной эстетической правоте — он болезненно зависит от чужого мнения.

Боюсь, однако, что здесь случай иной: именно статья Шенгели обозначает перелом в отношении к Маяковскому — начало травли не только литературной (к этому ему не привыкать), но государственной. Мысль о собственной неуместности, о расхождении его пути с путями государства и страны отныне становится неизменной спутницей, сумрачным фоном его жизни».

6. Дм. Быков: «В литературе пожизненных чемпионов не бывает, тут надо подтверждать класс ежедневно, каждым новым текстом. И обязательно существует толпа злорадных современников, следящая за тобой, как за канатоходцем: как бы хорошо, чтобы сорвался! Иначе неинтересно».

7. КАКАЯ КНИГА???
КНИГА/АВТОР

ГОЛУБАЯ КНИГА/ ЗОЩЕНКО
ЧИСТАЯ КНИГА/ Ф.АБРАМОВ
ЧЁРНАЯ КНИГА/ ГРОССМАН, ЭРЕНБУРГ
БЛОКАДНАЯ КНИГА/АДАМОВИЧ, ГРАНИН

8. Владимир Набоков отказался переводить роман Пастернака и крайне негативно отозвался о нем. Набоков любил Россию, но полагал, что ужиться с большевистским режимом невозможно. У него был довольно аристократический взгляд на то, как должен вести себя русский писатель, оказавшийся в Советской России. Эмиграция, по его мнению, была естественным, если не единственным, выходом из положения. В Пастернаке он видел не столько русского, столько советского писателя, сотрудничающего с большевиками.

Он очень низко оценил роман Пастернака, назвав его банальным и мелодраматичным. Вторая причина, которая объясняет его отказ, - зависть. Набоков никогда не номинировался на Нобелевскую премию и, видимо, считал себя более достойным кандидатом, чем Пастернак. К тому же огромная и скандальная популярность «Доктора Живаго» понизила рейтинг его «Лолиты», сместив ее с первой строки списка бестселлеров (из интервью с А. Пастернак).

9. Из интервью с Кавериным (об отношении писателей к критике): «Я помню, что Чуковский рассказывал о том, что, что он пьесы Л.Андреева сравнил с афишами, написанными масляными красками огромными буквами на заборах и на стенах домов. И после такой критики Андреев приехал к нему с благодарностью и был не только не раздражён и не обижен, а наоборот – был благодарен ему за критику.

10. Хемингуэй говорил, что беда Фолкнера в том, что он часто пишет, когда писать ему не хочется.

11. Нагибин: «Писание – это не фиксация жизненных явлений, а переживание их».

12. Нагибин: «Антисемитами были Достоевский, Чехов, З.Гиппиус.

13. Когда Блок написал «Двенадцать», его упрекали в том, что он «продался большевикам», бывшие друзья-поэты не подавали ему руки. В довершение всего, в его квартиру на Офицерской улице подселили революционного матроса, который по ночам горланил, водил девок и играл на гармошке.

Зинаида Гиппиус, узнав об этом, заметила: «Блок страдает, к нему подселили одного матроса... жалко, надо бы двенадцать...»

14. Зимой 1921 года Блок сидит возле натопленной печи, все-таки зябнет, и медленно и раздельно говорит:«Эсхил хуже Гомера. Данте хуже Эсхила. Гёте хуже Данте — вот вам и прогресс».

15. По данным "Словаря языка А.С. Пушкина", слово "милый" употреблено поэтом 698 раз; для сравнения: "дорогой" - 58, "любимый" - 47.

16. Знаменитые Александры Сергеевичи: Пушкин, Грибоедов, Даргомыжский.

17. Некрасов: из «Русские второстепенные поэты»

Вот все поэтические богатства, которые в настоящее время находились в распоряжении редакции "Современника". Представив их разом своим читателям и загладив тем несколько долгое непомещение стихов в нашем журнале, мы переходим к главному предмету статьи -- к русским поэтам.

Выше мы сказали, что поэтических талантов у нас не так мало, как мы привыкли считать.

Собственно, публика считает у нас за последний литературный период пять поэтических имен: Пушкина, Жуковского, Крылова, Лермонтова, Кольцова; некоторые причисляли к ним г. Бенедиктова, но о таковых не следует упоминать.

Что касается до первых пяти, то они, действительно, могут быть названы светилами русской поэзии, из которых каждое светит своим собственным светом, не заимствуя ничего у другого. И нет человека на Руси, сколько-нибудь читающего, который не знал бы их. Их стихотворения много раз прочитаны.

Любители стихов в отчаянии: читать нечего! Как нечего? Мы решительно утверждаем, что думающие так ошибаются, и сейчас готовы назвать вам целый десяток поэтов, которых можно читать с наслаждением; надо только уметь взять у них то, что могут они вам дать; надо только подходить к ним осторожно, не сердиться и не отворачиваться сразу, наткнувшись на неудачную рифму, пошлую мысль или что-нибудь подобное.

У редкого из людей, пишущих стихи, -- разумеется, за исключением положительно бездарных, -- нет чего-нибудь, в чем он не был бы хорош; умейте же найти эту сторону, проследите ее в вашем поэте, отделите от всего остального, и он доставит вам несколько минут наслаждения.

Но, надо сказать правду, на такие тонкости наши любители стихов не мастера; резкий поэтический талант или даже поэтическая уродливость всегда бывают ими замечены, ибо обозначаются крупными чертами.

Но если хорошая сторона поэта не бросается прямо в глаза, а дается только после внимательной приглядки, если притом она заключается в нежных и тонких оттенках, всегда нелегко уловимых, а тем более если она заслонена резкими недостатками автора в попытках другого рода, как это часто случается,-- тогда нет сомнения, что поэт не будет замечен.

Даже и самая критика пройдет мимо его хорошей стороны, поглумившись только над слабою. Вот почему при появлении своем наделал много шуму, даже заслужил от одного критика титул гения г. Бенедиктов, и вовсе не был замечен другой поэт, явившийся почти в одно время с ним и обнаруживший в десять раз более истинного таланта, -- поэт, к которому мы и переходим теперь, не распространяясь более в изложении цели наших статей: до некоторой степени мы уже выразили ее, полнее же раскроется она сама собою, по мере наших бесед с читателем.

18. С. Венгеров по поводу одного формального доклада в Пушкинском обществе сказал: "Нельзя говорить о сахаре и не сказать, что он сладкий".

19. Самой трудной была всегда для русской литературы большая форма на национальном материале. Чтобы создать русский роман, Достоевскому нужно было мессианство, Толстому — история <…>" ("Жизнь искусства", 1924, № 4, стр. 13).

20. «Двойной портрет», «Двухчасовая прогулка» - читаем мы в оглавлении книги избранных произведений Каверина. И при этом, конечно, помним, что самое известное произведение писателя – «Два капитана». Случайна ли эта приверженность автора к числу «два», отразившаяся в названиях его романов?

Не совсем. Бывают у писателей свои заветные, «магических как бы зашифрованы важные творческие секреты, а иногда содержится ключ к постижению художественного смысла. Число «два» так значимо в мире Каверина потому, что через каждое произведение писателя проходит жёстко-энергичное сопоставление двух характеров, судеб, жизненных позиций.

Человек не одинок в этом мире. Судьба каждого из нас невидимой нитью связана с чьей-то другой судьбою. Это убеждение пронизывает каверинское творчество.
Каверинское заветное число имеет и другой смысл. На каждом этапе жизненной судьбы перед человеком открывается выбор неотвратимый, когда третьего не дано и требуется мужество выбора.

21. Тот язык, который считается официальным в Италии, на самом деле – флорентийский диалект. Всеобщим он стал после написания Данте «Божественной комедии».

22. Блок и музыка (по книге Т. Хопровой «Музыка в жизни и творчестве Блока».

- Дельмас Л.А. утверждала, что Блок «вовсе был лишён слуха, если пытался спеть что-нибудь – фальшивил с первых же нот…. Признаться, я действительно поражалась, откуда возникла при этом удивительная музыка его стихов…».

- Блок резко критиковал модернизм. Он разделяет модерн внешний и внутренний. «Модерн внешний» – это художественный стиль, и для Блока он почти без исключения «синонимом уродства». Но гораздо страшнее «модерн внутренний». Это отсутствие идеалов, «дилетанство, легкомыслие….неуважение к себе, к искусству и к публике…».

- Любимым композитором Блока был Вагнер. Эпитетом «гениальный» он наделяет Бизе.

- Между Блоком и Скрябиным существенное различие. Если Скрябин начал свой творческий путь как художникреалистического направления, а затем всё больше сближаясь с реакционными философскими учениями, отошёл от непосредственного восприятия действительности в сферу мистического, то Блок, , от отвлечённо-мистических концепций раннего периода творчества пришёл к идеалу «человека общественного»…

- Блок с 1919 г. был назначен Председателем управления БДТ, первого советского театра, рассчитанного на просвещение широчайших народных масс и стал «главным идеологом театра».

- Блок так описывал свой творческий процесс. «Когда меня неотступно преследует определённая мысль, я мучительно ищу того звучания, в которое она должна облечься. И в конце концов слышу определённую мелодию. И тогда только приходят слова…

Всякое стихотворение прежде всего – мысль. Без мысли нет творчества. И для меня она почему-то прежде всего воплощается в виде какого-то звучания». Блок замечает, что особенность его творческого процесса скорее присуща музыканту «Я видимо неудавшийся музыкант».

- Паустовский говорил, что «стихи Блока нечто высшее, чем только одна поэзия - это органическое слияние поэзии, музыки и мысли».

23. О Поэзии Высоцкого (из передачи «Игра в бисер»)
- по опросам национальные герои XX в. ГАГАРИН и ВЫСОЦКИЙ;
- после Грибоедова и Пушкина самым цитируемым поэтом является ВВС;
- ВВС – продолжатель линии футуристов (Маяковского);
- Литература начиналась с песни (с рапсодов Гомера). ВВС продолжатель и этой традиции;
- очень важное значение имеет его поэтический звук, который соответствует (равен) его физическому голосу;
- ему немного осталось до признания его классиком. Совершенолетие классика – это 100 лет;
- он написал 700 песен, и его можно считать последним общенациональным поэтом. Как говорится, он был поэтом, божьей милостью, в народном варианте;

- ВВС и Галич поют народные песни (народные певцы), но воспринимается так, что ВВС от народа, а Галич – не очень….

24. Пушкин, Гоголь, Некрасов, да и писатели нашего века — Есенин, Блок, Маяковский издавались малыми тиражами — три тысячи, пять… На бумаге, которую мы тратим ныне на одного писателя, можно было издать десять, двадцать авторов.

25. ВОСПРИЯТИЕ ВОЗРАСТА ВЧЕРА и СЕГОДНЯ

1. Маме Джульетты на момент событий описанных в пьесе, было 28 лет.
2. Марья Гавриловна из "Метели" Пушкина, была уже немолода: "Ей шёл 20 год".
3. "Бальзаковский возраст" - 30 лет.
4. Ивану Сусанину на момент совершения подвига было 32 года (у него была 16-ти летняя дочь на выданье).
5. Старухе процентщице из романа Достоевского "Преступление и наказание" было 42 года.
6. Анне Карениной на момент гибели было 28 лет, Вронскому - 23 года. Старику мужу Анны Карениной 48 лет.
7. Старикану кардиналу Ришелье на момент описанной в "Трёх мушкетерах" осады крепости Ла-Рошель было 42 года.
8. Из записок 16-ти летнего Пушкина: "В комнату вошел старик лет 30-ти" (Это был Карамзин).
9. У Тынянова: "Николай Михайлович Карамзин был старше всех собравшихся. Ему было 34 года - возраст угасания".

26. Лидия Чуковская: "Анна Андреевна Ахматова всегда была настороже от стукачей, видя их иногда там, где их и не было. Замечала слежку. Верила в существование подслушивающих приборов, когда никто не верил. Держала "Реквием" незаписанным 34 года! Хранила свои рукописи не дома. Политическая осторожность была её манией".

27. СОЛЖЕНИЦЫН:

- «В странах нескованных чтo есть присуждение нобелевской премии писателю? Национальное торжество. А для самого писателя?
Гряда, перевал жизни. Камю говорил, что он не достоин, Стейнбек - что готов от гордости львом рычать. (Правда, Хемингуэй на такую безделицу отвлечься не удосужился, ответил, что интереснее писать очередную книгу, - и то тоже правда, хоть и не без кокетства.)

А что такое Нобелевская премия для писателя из страны коммунизма? Через пень колоду, не в те ворота, или неподъёмное или под дёготный зашлёп.

- Хотя в политике всё время обвинялась Шведская академия, но это наши лающие голоса сделали невозможной никакую другую оценку. Так произошло и с четвёртой премией, и - если не очнётся Россия, - с пятой будет то же самое.

А так как и учёные наши не больно часто Нобелевские премии получали, то у нас почти и не поминали их, до пастернаковской бури мало кто и знал о существовании таких.
Я узнал, не помню, от кого-то в лагерях. И сразу определил, в духе нашей страны, вполне политически: вот это - то, что нужно мне для будущего моего прорыва.

- Тем ясней я понимал, задумывал, вырывал у будущего: мне эту премию надо! Как ступень в позиции, в битве! И чем раньше получу, твёрже стану, тем крепче ударю! Вот уж, поступлю тогда во всём обратно Пастернаку: твёрдо приму, твёрдо поеду, произнесу твердейшую речь. Значит, обратную дорогу закроют. Зато в_с_ё напечатаю! в_с_ё выговорю!

Весь заряд, накопленный от лубянских боксов через степлаговские зимние разводы, за всех удушенных, расстрелянных, изголоданных и замёрзших! Дотянуть до нобелевской трибуны - и грянуть! За всё то доля изгнанника - не слишком дорогая цена (Да я физически видел и своё возвращение через малые годы.)

- Уезжал, чтобы грудь писательскую освободить и дышать для следующей работы. Уезжал - убедить? поколебать? сдвинуть? - Запад. А на родине? - кто и когда это всё прочтёт? Кто и когда поймет, что для книг - так было лучше? В 50 лет я клялся: "моя единственная мечта - оказаться достойным надежд читающей России". А представился отъезд – и убежал?.. А что, правда: остаться и биться до последнего? И будь, что будет?

- Но та была правда в этом случайном вздоре, что пригнулась моя стальная решимость, с какой я прорезался все годы от ареста и без какой - не дойти. Я не заступился за Буковского, арестованного в ту весну. Не заступался за Григоренко. Ни за кого. Я вёл свой дальний счёт сроков и действий.

- Житьё у Ростроповича подтачивалось постепенно. Узнав меня случайно и почти тотчас предложив мне приют широкодушным порывом, ещё совсем не имея опыта представить, какое тупое и долгое обрушится на него давление, даже
вырвавшись с открытым письмом после моей нобелевской премии, и ещё с год изобретательно защищаясь от многочисленных государственных ущемлений, - Ростропович стал уставать и слабеть от длительной безнадёжной осады, от потери любимого дирижёрства в Большом театре, от запрета своих лучших московских концертов, от закрыва привычных заграничных поездок, в которых прежде проходило у него полжизни.

Вырастал вопрос: правильно ли одному художнику хиреть, чтобы дать расти другому? (Увы, мстительная власть и после моего съезда с его дачи не простила ему четырёхзимнего гостеприимства, оказанного мне.)

- Вот назвал я три крупных имени, вошедших в эти литературные заметки - лиц, делавших или делающих нашу гражданскую историю. Заметим: лишь Твардовский из них - гуманитарист от начала до конца. Сахаров - физик, Шафаревич - математик, оба занялись как будто не своим делом, из-за того, что некому больше на Руси. (Да и про меня заметим, что образование у меня - не литературное, а математическое, и в испытаньях своих я уцелел лишь благодаря математике, без неё бы не вытянул. Таковы советские условия.)

А ещё Шафаревичу прирождена самая жильная, плотяная, нутряная связь с русской землёй и русской историей. Любовь к России у него даже ревнива - в покрытие ли прежних упущений нашего поколения? И настойчив поиск, как приложить голову и руки, чтобы по этой любви заплатить.

Среди нынешних советских интеллигентов я почти не встречал равных ему по своей готовности лучше умереть на родине и за неё, чем Спастись на Западе. По силе и неизменности этого настроения: за морем веселье да чужое, а у нас и горе да своё.

Два года обсуждая и обсуждая наш сборник "Из-под Глыб" и материалы, стекающие к нему, мы с Шафаревичем по советским условиям должны были всё это произносить где-то на просторной воле.

- Значит, говорить со мной не захотели, сами всё знают. Сами знаете, но отчего же ваши ракеты, ваша мотопехота, и ваши гебистские подрывники и шантажисты, - почему все в отступлении, ведь - в отступлении, так? Бодался телёнок с дубом - кажется, бесплодная затея. Дуб не упал - но как будто отогнулся? но как будто малость подался? А у телёнка лоб цел, и даже рожки, ну - отлетел, отлетит куда-то.

- Даже и не думать. Коромысло. Висеть и только понимать: таких часов в жизни - немного. Как ни понимай - победа. Телёнок оказался не слабее дуба.

- СУРКОВ НА ЗАСЕДАНИИ СЕКРЕТАРИАТА СП СССР: «Если ваш "Раковый корпус" будет напечатан, эта вещь может быть поднята против нас и будет посильнее мемуаров Светланы. Да, конечно, надо было бы упредить появление повести на Западе, но - трудно.

Вот я был последнее время близок к Анне Андреевне Ахматовой, знаю: дала она нескольким человекам почитать "Реквием", походил он несколько недель - и сразу напечатан на Западе. Конечно, наш читатель уже настолько развит и настолько искушён, что его никакая книжка не уведёт от коммунизма, а всё-таки произведения Солженицына для нас опасней Пастернака: Пастернак был человек, оторванный от жизни, а Солженицын - с живым, боевым, идейным темпераментом, это - идейный человек.

- СОЛЖЕНИЦЫН: Да вообще задачи писателя не сводятся к защите или критике того или иного способа распределения общественного продукта, к защите или критике той или иной формы государственного устройства.

Задачи писателя касаются вопросов более общих и более вечных. Они касаются тайн человеческого сердца и совести, столкновения жизни и смерти, преодоления душевного горя и тех законов протяжённого человечества, которые зародились в незапамятной глубине тысячелетий и прекратятся лишь тогда, когда погаснет солнце.

- Ведь после гонораров за "Ивана Денисовича" у меня не было существенных заработков, только ещё деньги, оставленные мне покойным К. И. Чуковским, теперь
и они подходят к концу. На первые я жил шесть лет, на вторые - три года. Мне удалось это потому, что я ограничил свои расходы на прежнем уровне, как в преподавательское время.

- Могу сказать о сегодняшней русской прозе. Она есть и очень серьёзная. А если учесть ту невероятную цензурную мясорубку, через которую авторам приходится пропускать свои вещи, то надо удивляться их растущему мастерству, малыми художественными деталями сохранять и передавать нам огромную область жизни, запрещённую к изображению.

Имена назову, но с затруднением и вероятно с пропусками: одни авторы, как Ю. Казаков (№2 в Рейтинге-14), необъяснимо вдруг уклоняются от большой работы и лишают нас возможности наслаждаться их прозой; к другим, как Залыгин (№46 в Рейтинге-14), , чья повесть о Степане Чаузове - из лучших вещей советской литературы за 50 лет, могу оказаться необъективным, испытывая чужесть из-за разного понимания путей, как может служить сегодняшняя наша литература сегодняшнему нашему обществу; третьи - несомненно и ярко талантливы, но творчество их сторонне или поверхностно по отношению к главным течениям нашей жизни. Со всеми этими оговорками вот ядро современной русской прозы, как я его вижу:

Абрамов (№26 в Рейтинге-14),
Астафьев (№13),
Белов (№27),
Быков (№32),
Владимов (№7),
Войнович (№6),
Максимов (№33),
Можаев (№39),
Е.Носов (№12 в Рейтинге-37),
Окуджава (№3 в Рейтинге-15),
Солоухин (№10 в Рейтинге-37),
Тендряков (№40),
Трифонов (№4),
Шукшин (№16)

28. Об отношении Мандельштама к Маяковскому поэт Михаил Зенкевич (1886—1973) рассказывал в беседе с Дувакиным 19 апреля 1967 г.: «…он (Мандельштам) говорил, что Маяковский больше, чем Пастернак. С тем еще можно состязаться, а с этим, говорит, нельзя состязаться. Вот, говорит, что-то громадное по лестнице идет, и я вижу — это идет Маяковский. Именно громадное идет, облако или туча какая-то».

29. Высокая оценка Маяковского Осипом Мандельштамом обычно выводится из его статьи «Выпад» (1924). Здесь Маяковский назван среди десяти здравствующих русских поэтов, которые «не на вчера, не на сегодня, а навсегда»: Кузмин, Маяковский, Хлебников, Асеев, Вячеслав Иванов, Сологуб, Ахматова, Пастернак, Гумилев, Ходасевич.

30. Шкловский: Асеев. Асеев тоже не совсем понятый поэт. Видите, Асеев — маленький человек. Он грызун, который хочет… хотел денег. Скупой человек.

31. Шкловский: Я думаю, что Мандельштам больше, чем Пастернак, трагичнее. Трагичнее. Причем, когда Пастернак говорит, что он написал Сталину, чтоб тот освободил его от должности первого поэта , то он, очевидно, считает, что есть должность, которая зависит от кого-то. Он не сталинист, но он учитывает позицию правительства, и он переписывался со Сталиным, перезванивался и не защитил Мандельштама.

32. Из ШКЛОВСКОГО «ЭНЕРГИЯ ЗАБЛУЖДЕНИЙ»

• Федоров говорил, что надо воскресить всех мертвых; человечество должно ставить перед собой как будто бы невыполнимые задачи, после этого воскресения человечество оставит землю, как старую прихожую, и не спеша займет космос.
Федорова знал Лев Николаевич, и Федоров служил в библиотеке, она теперь расширена, названа Ленинской.

•У Шекспира, который не создавал своих сюжетов, получается переосмысливание сюжетов, перевоображение, переквалификация методов оценки действия.
Те приключения, которые берет Шекспир в итальянской новелле, он ослабляет и показывает другое явление, — вещи, бывшие бытовыми или пародийными, становятся трагическими.

• Шекспир (№1 в Мировом Рейтинге-1), Пушкин (№4) и Толстой (№5) как бы превосходят свое время.

• Санчо Панса говорил, что он сначала хотел бы иметь разгадку, а потом загадку.
Он не хочет искать, он не хочет знать сладости ошибки.
Он не знает, что он уже пережил много раз этот труд, включение в свою жизнь истины и лжи. А между тем вся жизненная роль Санчо Пансы в том, что он и верит и не верит в Дон Кихота.

• Герцен, по мнению Толстого, — сорок процентов всей русской литературы.
Сам Толстой не помещался в русскую литературу. Он оказался много шире.

• У Толстого среди великих вещей есть величайшая.
«Хаджи-Мурат».
Писалась эта повесть с 1896 по 1904 годы.
Но Толстой и в смертельной болезни наводил справки к повести.

• Снова приведу слова Чехова, что у нас в драме есть только одна развязка — герой или уезжает, или умирает.
Тот, кто придумает новую развязку, тот великий человек.

• Лев Николаевич написал роман «Война и мир» для того, чтобы пересмотреть историю войны: историю 1812 года. Это и поэма, и военное исследование.

Тут вырастает великий полководец художественной литературы, полководец прозаического описания жизни, того прозаического пересмотра жизни, которое становится художественным познанием.

Лев Николаевич влюбленно говорил о Чехове. Он говорил о «Душечке» как о мировом открытии — жизни. Женщина, которая как бы слепо меняла мужей по признаку, что они рядом. Они квартируют в ее доме. Кончен рассказ истинно бескорыстной, нежной любовью к гимназисту первого класса, найденному материнством, когда женщина не знала счастья иметь своих детей.

Толстой говорит, что Душечка, жена многих мужей, не изменяла своей жизни, она принимает их, как лес зимой принимает человека на лыжах.

Толстой любил Чехова нежно, иногда ревниво. Говорил, что Чехов создал новый вид реализма, что у него есть люди, хотя они пьяницы и матерщинники, но они святые. Говорил: я применю все это в своей книге «Хаджи-Мурат»; книга, которая писалась почти всю жизнь, книга иногда получала имя «Абрек».

• Чехова Толстой любил. Он не оказал ни одного плохого слова о нем. Он только говорил-кручинился: «Нерелигиозен».
Но почему Лев Николаевич плохо относился к чеховской драматургии?

Итак, напишем: Чеховская проза и драматургия.
Мало описать человека добрым или злым, надо душу посмотреть, взвесить на руках, изменяя место корабля в море, изменяя углы между материалом и солнцем.
Чехов писал новеллы без начала и конца.

Брату своему Александру, человеку талантливому, отцу гениального актера Михаила Чехова, человеку, напоенному будущим, он писал, что, создав рассказ, оторви первые пять страниц не читая. Он отменял завязки, отменял развязки.
Чехов говорил, что старая драма знает одно — человек или умирает, или женится.
Старая проза не умерла.

Время в конце концов не жестоко отнеслось к Чехову.
Если считать, что он прошел гимназию, университет на стипендию, это не так видно. Но он прошел начало литературы, начало пути среди самой плохой литературы. Причем величина его таланта была видна. Но истинное искусство, на которое он опирался, не ясно.

Он явно любил Гоголя. Причем Гоголя песенного.
Вот степь, дорога, дорога людей, они продают шерсть, человек средних лет, потом священник или кучер, две лошади, разбитая бричка, подчеркнуто похожая на бричку Чичикова. Это не могло случиться нечаянно.

Гоголя Чехов считал королем степи, скажем, царем степи. Он земляк Гоголя.
Это видно даже географически.

Вечера близ Диканьки, Полтавщина, берега Азовского моря. Маленький город.
Степи кругом, степи никем, кроме Гоголя, не описанные.
Но Гоголь их не столько описал, сколько воспел.
У Чехова такое чувство природы, которое, может быть, у нас было только у Пушкина, у Толстого.

• Чехов говорил, что у него было два времени — когда его секли и когда его перестали сечь. Он был внук крепостного. Сын любителя церковного пения, мелкого купца, жестокого, со всех сторон зашоренного, закрытого человека.

Как будто в истории литературы нет истории более грустной, доброй, — он, тянувший на себе огромную семью.
Свободный в суждениях, любящий Толстого, странно не видящий Достоевского, человек, освободивший литературу от рабства старых форм.
Это он, он сам.

Он упрекал искусство, в частности на сцене, в том, что осталось только два конца:

— герой уехал,
— герой умер.

Это обвинение и это замечание о судьбах героев приложимо даже к Шекспиру.
В Гамлете умерли все.

Убиты, отравлены все, только один оставлен — Горацио.
Он должен рассказать, что же произошло.

Есть у Чехова в драматургии один учитель — Шекспир.
Это заметил только Толстой, потому что он не любил драматургию Чехова и драматургию Шекспира одинаково.

Он ревновал Чехова за любовь к Шекспиру.

Эта любовь их разлучила.

ДОМАШНЕЕ ФОТО



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Литературоведение
Ключевые слова: Чтение, книги, аналитика, систематизация,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 17.04.2018 в 06:28
© Copyright: Евгений Говсиевич
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1