Крила. Глава 44


В родительском доме мы посмотрели еще родительские фотки, просмотрели кучу альбомов, отобрали фотографии, которые собирались переснять с Братом, но у Брата не работал телефон, так он ничего и не переснял, и поэтому мы пришли к Серхио домой, где мы поиграли с его маленьким сыном Богданчиком. Я увидел его голубенькие глазки, как у куклы с такими темными краешками, и сказал, что он, конечно, больше похож на его жену, и мы говорили много, я расспрашивал про режим дня младенца, как я говорил, что он настоящий мальчик, игрался с ним, и он совсем не плакал, меня не боялся, и не сторонился. Удивительно, как малыш сразу понял, что я свой. Так я и его старшую дочь хотел то потискать, то поднять, от переизбытка родственнических чувств, но она такая стала крупненькая девочка, все меня сторонилась и убегала, как тогда, когда я пугал детей на свадьбе младшей Пампушки.

Все приходило в упадок, время стирало ластиком некогда цветущие преуспевающие хозяйства, и даже целые хутора и улицы, такие как расположенный рядом переулок. И я иду по улице, на которой и в детстве не особо кипела жизнь, и можно было пройти до конца, вглядываясь в полностью занавешенные окна. Или в которых среди створок окон лежала вата с золотниками-щепотками фольги из конфетных оберток, и фантиков - для красоты (или для какой-то там тайной целесообразности- «rural-know-how»)-такой тюнинг окон, не встретив ни единой души, а теперь эта улица пуста-на ней и домов -то уже нет-все как будто испарившиеся от смрадного и зловонного всеуничтожающего духа нашего времени. А ведь раньше здесь по бокам этого переулка стояли дома в два ряда -один напротив другого. Все тлен. Мы с Серхио вспоминали, какие дома были расположены на их участке, и на соседних, теперь, просто огородах, когда все строения сравнялись с землей. Дом Бабы Вари, как что было раньше расположено на их участке, дом его соседок, двух сестер, которые всю жизнь прожили без электричества. И еще какие люди жили с нами по соседству, приходили и уходили, и это все различалось только тем вниманием, которое ты уделял отдельным лицам. В нашем дворе долгое время жила большая иссиня- черная, цвета воронова крыла, собака дворняга по кличке Дог, но мохнатый и выглядящий породистым, как ньюфаундленд, который прыгнул на меня, когда я ребенком подошел к нему слишком близко. А потом у меня был «переляк», который выводила знахарка- бабка, водя по мне куриным яичком. Странная и замкнутая в себе женщина, которая ходила, держа руку за рукой за запястье -как будто под арестом или «под конвоем» -смеялся я в детстве, и пантомимил, изображая ее. Такая нелюдимая одинокая женщина-все колхозницы- в темно -коричневых хустках с зелеными полосами и бахромой по бокам- три поперечные полосы, и черные стеганые фуфайки- которые они именовали как «кухфайки». Она выливала переляк многим детям- я даже при этом присутствовал. Помню, Мама даже приходила за кого-то просить, показывала принесенные фотографии, и она снимала сглаз и порчу. Теперь и дара такого у никого нет, и кто помогает людям, кто успокаивает малышей? Все эти старики, как Бабушка, именует «корчи», ушли в землю и унесли с собой все тайны. Ушли в землю, как тающий снег, оставляющий на земле после себя только «мокрое место» и пару строк упоминания в моей летописи.

Теперь мы сами, с Братом в этом доме Серхио, где рождается уже второй по счету ребенок, Богданчик, и вообще, решиться на рождение детей в нынешней непростой экономической ситуации, это тоже и решимость, смелость и мужество, и отважный шаг, и в этом был и прирост моей семьи. Потому что мы одна семья, и мне все это было отрадно, что все мы были вместе, несмотря ни на что. Все же мне не помешало приехать то, что мы были разделены границами, и эта вся политика примешалась, и, несмотря на все это, мы вместе, и можно дорожить этой минутой. Раньше, когда я был подростком, меня тянуло на гульки, но это все были ни к чему не обязывающие встречи, со всеми местными ребятами, которые были старше. Мне сейчас неинтересны они все, мне достаточно справиться о них из любопытства, достаточно новостей о них, пары фраз, и на этом весь мой интерес заканчивается, а сейчас я просто перестал сторониться моей семьи, потому что именно это моя семья. И если раньше я не то, чтобы избегал общения с Серхио, просто до года моего поступления, до 1996 или 1997 я не общался, то после этого года я общался только с ним, потому что нас объединил спорт и совместный бег. Однако и этого «нового времени» в «новой Эре наших отношений», его тоже катастрофически мало, не на общаешься, его критически мало, «ограниченный контингент времени».

Мы вспоминали с Серхио Духа, который умер от рака в 41 год, и он был то ли буддийским монахом, то ли кришнаитом, что его искали, узнали, нашли, потом его ложили в больницу и долго лечили, занимался этим вроде муж его старшей сестры, с которым она впоследствии и разошлась, родив ему ребенка, то ли их третьей «фантомной» сестры, которую я никогда не видел. Его находили, лечили и ставили на ноги, но ничего не помогло, потому что он лечился всю жизнь от всевозможных венерических болезней-то, что было и так ожидаемо и очевидно, но чего я не знал досконально. Серхио вспомнил, какой он был конченый урод. Я сказал, что хоть о покойниках не говорят плохо, но он был реально конченый урод, как он всех развращал. Серхио вспомнил, как он сидел с соседской девочкой на лавочке и облизывал ее пальцы, как она была почти еще ребенком малолеткой, хоть и в теле, и этот урод ее развращал, и это было более, чем красноречивое свидетельство его морального уродства- совсем не душевного или морального инвалида, которым именовал себя Печорин.

Тема для обсуждения сразу нашлась- безобидная, чтобы дистанциироваться. Я только вспомнил, что можно было безболезненно озвучить, как он продал мне портсигар «Москва», на что Брат сказал, что он «был да сплыл». Только Брат его потерял, куда-то сплавил.
Я, модерируя свою речь, выбирал самые безобидные истории, о которых можно было распространяться без купюр и изъятий.

На кухне все приготовила и накрыла на стол его жена. На кухне говорили про то, как люди были одурачены политикой. Я слушал, как они рассказывали поочередно, перебивая друг друга, истории разочарованных парней, вернувшихся с майдана. И мы говорили до глубокой ночи с Серегой, я напомнил, что тогда мы говорили и спросили с ним в яблоневом садку, кто победит на выборах: Янукович или Ющенко, и так и вышло, что мы с ним победили «по одному разу», что вроде и тот, и другой победили на выборах, поэтому из нас двоих некому другому «выставлять магарыч». Мы говорили с ними на социальные темы, на отсутствие реальных перспектив от изменений, навязанных сверху, надежды на улучшение ситуации, но и запредельной веры в себя самих в нас тоже не было. Тот же агрохолдинг, в котором в настоящее время работает Серхио, или конкурирующий холдинг, в котором все инвесторы московские, или агрохолдинг из соседней области- они все предлагают тоже самое, паи в аренде за одинаковую цену, и возмещение частичное расходов на погребение, даже машину, которую присылают для похорон, и та с их эмблемой. Так плавно мы подошли к теме, как он сказал: «ваш родич». Просто, по его словам, Дядя Вася даже дрался с другим арендатором, в свои-то 60 лет, за паи! Крав говорит, что все на Дядю Васю наговаривают злые языки, черный пиар. Да там и контингент у него «народец нынче ушлый», люди «чай, не сахар», уже не садятся за стол, где им накрывают и кормят, где рюмки не выставят, а иногда и выпить вперед требуют.

На резонный вопрос еще дяди Пети: «что делать с домом?», я, как заранее подготовивший «домашнее задание» и давнюю заготовку, я ответил деловым предложением. Я сказал, что у меня есть несколько идей, что здесь можно сделать гольфклуб для миллионеров, или деревню, где будут процветать местные народные промыслы, хотя бы даже и искусственно придуманные, потому что нет смысла составить конкуренцию агрофирмам в классическом бизнесе, в сельском хозяйстве. Здесь стоит сделать какой-то фестиваль, для чего нужна больше идея и концепция, чем организация. Также и агротуризм, нужно придумать что-то из фермерского хозяйства, под это дело можно выкупать один за другим участки, и здесь сделать на этом бизнес. Того глядишь, и за год можно выкупить целую улицу, а потом поднять стоимость цен на недвижимость. Вот были мои идеи и прожектерские планы, которые я доложил ребятам, в противовес темы с мобильной пасекой, как вопросы диверсификации финансовых рисков в пору экономического кризиса и «турбулентности». Серхио воплотил пасеку в жизнь, как-то им и родители помогают, как-то они «крутятся» сами, и Серхио молодец, рукастый, все делает сам, так что лишних неоправданных расходов не несут.

Потом мы смотрели сделанные Серхио фото, ряд моих домашних фоток также сделаны, куча таких сюжетных заимствований, как и у него: ныряние в скат, и прыжки в воду, в этом отмечается мой и его почерк, какие-то наши общие фотки, мы же родственники. Мы долго общались, но что-то про себя и семью я им особо не рассказывал и не делился.

Когда потом мы все легли спать, Брат сначала храпел, беспокойно говорил во сне, потом долго кряхтел, ерзал и ворочался. У Серхио дома я подумал, как неудобно спать на одной кровати с выросшим до моего размера Братом, потому что Жена так спит, что ее незаметно, что не беспокоит, так среди ночи и малой спит, а Брат тоже особо не ворочался, но я от самых сильных впечатлений и потрясений дня, уже не мог нормально провалиться в сон, глубоко уснуть, расслабиться и тихо и спокойно спать, то в туалет хотел сходить от «надмiрно» выпитого, то поэтому спал так чутко, прислушиваясь к тихой украинской ночи, когда ничего нигде не шелохнется, «нiхто нiде не гомонiв», все равно было какое-то ощущение ядовитой бессонницы, которая не дает тебе восстановиться и медленно забирает твое время, не отдавая тебе взамен ничего облегчительного и путного, выжимая из тебя все соки.

Потом в ночь на 22.10.2015, у Пампушек дома, снились такие же неприятности, я шел вниз по лестнице, а навстречу мне шла начальница с прошлой работы, с черными волосами, красивая, в черном платье, с разными украшениями и с каким-то татуажем и макияжем на лице. Я целовал ее, а потом проснувшись, я боялся, что в ее лице я целовал саму смерть. Все эти разговоры насчет смерти коллеги на прошлой работе за неделю до смерти Бабушки, обсуждение этой темы с напарником и Марсианкой вовсе выбили меня на какой-то ассоциативный бессознательный ряд. Короче от того, что снилось всякое говно, сны были настороженными и ненормальными от ощущений от тяжелых впечатлений, тяжело было ожидать нормального и благоприятного исхода ситуации.

Я переживал чувство сопричастности с землей моих предков. В сочетании с чувством, что моя (географическая, по паспорту) Родина именно там-которую уже поучали со всех сторон окаянные рты -что нужно, дескать, противопоставлять именно этой Родине-и я нахожусь внутри этих двух смещенных кругов Эйлера, попадаю в оба этих множества, и нигде не приживаясь, и не находя для себя уюта и покоя. Когда –то Буду! и Нос со мной говорили на эту тему, мне хотелось бесконечно дискутировать, полемизировать с ними, как найти от этой проблемы выход, хоть какой-то рецепт-как найти эту точку невозврата, которая дала бы мне ощущение равновесия и цельности- и они мне сказали, прикалываясь и шутя (множество удачных решений, кстати, рождают подобные «приколы»!) что самое лучшее было бы- если бы я жил или работал или на границе -где -нибудь в Белгородской области, или на таможне, чтобы можно было наступать на обе земли, или пограничником-которых, как по анекдоту -украинских зовут русскими фамилиями, а русских – именно украинскими. И может быть, это чувство так отчетливо бы оформилось в каком-нибудь поезде сообщением Москва –Киев, и Нос бы с Буду! бегали бы между собой наперегонки туда-сюда- по железнодорожному составу со словами «Рубли на гривны, кому рубли на гривны?», а я тогда бы был проводником, и служил бы этой сфере паровозов и в индустрии перевозок.

Все же я проснулся в 3-4 часа, и сходил с фонариком в туалет. Потом, вернувшись из туалета, после пробуждения, не помню, как-то еще проспал- провалялся до 5, а с 5 до 7 вообще спать не мог, потому что ребята собирались, и сон уже был чутким, и потом увидел, что дочка ушла в школу, и Серхио уехал, когда я проснулся, как только в голос заплакал малой, а жена возилась на кухне. На звук плачущего ребенка я прибежал, как чуткая и беспокойная мать, услышавшая зов сквозь грохот работающей вовсю мельницы, я достал его из кроватки, смотрел по сторонам, и так и не смог найти памперс, поукачивал ребенка, держа его на руках, и поработал нянькой дядька усатый нянь, пока не пришла мамочка. Когда я вошел к нему в комнату, Богданчик поднялся в своей кроватке, стоя во весь рост перед включенным телеком, который какое-то время занимал его внимание, в переполненном памперсе. Он поднялся на своих черепашечьих ножках, детских, как на натянутых струнах, и плакал, глядя на утренние новости –«завтрак с телеведущими». И я представил, что также за тысячу километров в слезах и плаче поднимается и встречает новый Божий день и мой сын, и я поспешил поднять юнца. Я представил, как ласковая мать в мое отсутствие успокаивает и бережно принимает на руки моего сына. Так и во мне проснулись родительские чувства к моему законному племяннику, что я не мог себя удержать и игнорировать плач ребенка. Я видел это буйство жизни, в том, что на моих глазах все прежде умирало и теперь рождалось снова. И эта жизнь била ключом и заряжала мои аккумуляторы до отказа.

С Братом с утра мы позавтракали, нас накормила хозяйка. Мама пришла к нам и сказала, что нужно собираться в контору. Мы пошли в наш холодный дом и там мы долго отбирали книжки, в итоге что-то отобрали- Брат- классиков, которых я ему рекомендовал, я –детское Сыну, Мама- продукты на завтрак Бабушке, Деду и Бабе Севе. Мы пошли в центр по дороге, но только в магазине, уже в мiстечке, нашли пластиковые стаканы и тарелочки, потом купили Брату сигареты. Я сходил и отметился в местный туалет, «не типа сортир» на улице, оказывается, который там есть, и стоит еще с незапамятных, еще перестроечных времен, но когда я ходил в школу я его брезгливо избегал, тупо игнорил. Теперь время за 25 лет убрало мою брезгливость и напускное чувство городского, теперь здесь все стало для меня приемлемым, все стало родным. Гордыня ушла на задний план. Я перестал стесняться своих корней. Я стал проще.

Вышла женщина из сельрады, сказала, что все нам оформят, должна приехать специально обученная женщина, которая на выезде в райцентре по делам. Мама оставила бумаги, и мы пошли на могилу, относить родителям Мамы завтрак. Мама сказала, что Бабушка хотела, чтобы говорили «акби менi крила, я би полетiла» и мама сказала, что хочет написать на надгробии. Мама обращалась поочередно и к матери, и к отцу, и Мама плакала, я сказал Маме, что ей там лучше, там у нее ничего не болит, и она не мучится от боли, она никуда не делась, она вместе с нами, она нам помогает, но вряд ли эти слова бы ей послужили утешением. Мы позавтракали с Бабушкой и Дедом, и там выпили, положили им бутерброды, принесенные им как завтрак. Уже у могилы Бабы Севы, хорошо, что нам встретилась односельчанка, потому что на кладбище оказался живой человек, который принял милостыню, как положено по традиции. И Мама сходу ей стала рассказывать, что умерла Бабушка. Та сказала, что хорошо знает даже саму Маму, поскольку училась классом раньше, и так мы поговорили на ходу, она выпила, взяла милостыню и пошла дальше по своим делам.

Мы убрали могилу Бабы Севы, привели ее в порядок, что я давно собирался сделать. Я много раз был на кладбище, и в прошлый раз, во время моего приезда, когда рвал траву на огороде, я не ходил на могилу Деда и Бабы Севы, и не убирался там. Так что во время этой поездки, наконец, навел порядок на могиле Бабы Севы. Так что давно готовился и собирался, но только не доходили все время руки, «слишком долго запрягал сани». Я обратил внимание, что отец неправильно написал даты жизни и смерти Деда, когда обновил свежей краской надпись на могиле Деда, указав, что дед умер в 1998, а дед умер в 1997 году. Бабушка «не побила рекорд по продолжительности жизни», не «перегнав» Бабу Севу.

Потом, когда вернулись в контору за бумагами, там приехавшая женщина хотела пройти маммолографию, и мы договорились, что потом все заберем на обратном пути. Меня запустили в контору, и я помыл руки после кладбища, чтобы не притащить домой кладбищенскую грязь, как плохую примету, и я увидел, что у них, как и у меня такой когда-то, когда я жил у Деда Коли был наливной умывальник, и я сказал, что тоже пользовался подобным такому, так что меня все окружало привычное и знакомое. Я моментально вспомнил мой первый период самостоятельной жизни у Деда Коли, еще начальный, до свадьбы, мою неустроенность. Тазик, в котором я стирал и мыл посуду, отец поставил прямо на крыльце, когда мыл ноги, закатав штанины по самое колено. Я, сидящий на этом самом крыльце и стригущий ноги. Мне нужна была эта деревня в городе –эта нарочитая замурованность, мудреная отгороженность, деловитая отрешенность и настороженная отчужденность от внешнего мира, чтобы сохранить себя цельным. Чтобы творить, чтобы отдать все беззаветно предаваясь своей работе, своему призванию, тем идеалам и ценностям, которым служил, чтобы забыть обо всем, что отвлекало от творческого и профессионального роста. Именно эта неустроенность и спасала меня, где я не ушел ни в какую компанию, плохую или хорошую, не спутался ни с кем, тогда как именно благодаря своему внутреннему стержню я пережил эти 4 года без удобств, где все удивлялись как ты справляешься? И еще, мало того, привлекал туда постоянно друзей, сделав Деда Колю каким-то волхвом, прорицателем, корифеем и визитной карточкой всей улицы, о котором можно было отзываться только как о легенде. Не место красит человека, а человек место. Я стал центром притяжения силы. Моя близость к земле и корни построили уникальный диалог с реальностью, в которую я окунулся, и моего внутреннего мира, как заповедной зоны, укромного уголка среди многоголосья, чтобы сохранить свою ценность и цельность.

Мы пришли домой, и там уложили все вещи, еще я забежал к Серхио домой, и оставил им денег, и забрал в пакете то, что хозяйка мне приготовила в качестве гостинца набор из продуктов, меда, орехов и сала. Она сказала, что не будет брать деньги, а я убежал, как мальчишка, потому что стала возвращать деньги, которые ей сунул в руку, и из-за забора я махал ей рукой, прощаясь.

Там, уже во дворе, я стал убирать налетевшие листья с крыши, и несколько раз поскользнулся и упал, и было страшно падать, потому что думал, что эффекта от моих упражнений мало, что могу разрушить еще целую шиферную кладку, и сделать еще хуже, устроив протечки. Потом двор, и конечно, в первую очередь, навес, опустели тем, что кто-то стащил расположенный там электромотор и электророзетку, и еще какие-то вещи, но по сути, это копейки. Конечно, я так и думал, что самое ценное и самое главное, что там есть, собственно, сам дом, и машина, сами постройки, самое главное в доме: система отопления, газовое оборудование. Носимые вещи такое все накапливаемое, то, что реально приобрести или восстановить, они давно уже выработали свой срок и ресурс, они все дороги просто как память. Все сделать заново, наладить это не сложно. Самое ценное это и есть земля и недвижимость, а все остальное, наносное и наживное, по сути, не представляет никакой ценности. Только память, которая работает избирательно, потому что жизнь –это не все, что случилось, а то, что запомнилось. Все время я видел большое количество лишней информации, которую не нужно принимать к сведению, потому что нужно жалеть себя, выбирая основное, приоритетное, важное и главное, будучи разборчивым.

Мой взгляд соскользнул на гараж и повитку. Однажды, когда мама 10.08.2013 говорила со мной по скайпу, выдержав паузу, на мой вопрос сухо сказала: «Ну, я не очень хочу говорить на эту тему». А я расспрашивал ее про себя. Я так и понял, что меня зачали в этом гараже. Я так и понял, что это все важно только для меня, как это касается моего рождения. Мои крестные: счетовод на порошковом заводе, кадровик научного института, двое моих крестных –шоферы (когда я не сдал на водительские права, сдав на родительские); двое- в сфере/системе образования бухгалтер и учительница английского. Что я получил от всех этих шестерых человек, большинства из которых не знаю полных ФИО и даже потом никогда и не видел. Знаю только моих родных, а что я получил от этих людей? Что они успели в меня вложить все эти люди? Таким ли я буду в отношении моих крестных детей? А маме было неудобно, потому что 09.08.2013 года был день свадьбы, потому что того нет, что было раньше, и Маме обидно и больно это слышать. Потому что нельзя отрицать очевидное, что мои родители не вместе и в ссоре, и их развела судьба. Все как нельзя более естественно и вполне удобно объяснить: мне интересно только то, что касается меня, а Маму волнует и тяготит ее, личное

По маминой просьбе, хоть я и матюкался во время работы, но спилил те сухие ветви яблони, которая папировка. Спилил все сухие ветки, которые забирались на крышу, не разворотив ее края небрежным падением ствола. Потом Брат сломал часть сухой ветки дерева, что я надпилил. Я хоть и не совсем аккуратно, как садовод, но спилил старые ветки, чем мы дали дереву вторую жизнь, принеся ему обновление. Потом мы снесли все ветки, туда к разрушенному сараю- повитке, где я мылся когда-то, в которой всегда было полно соломы, и в которой я себя чувствовал всегда уединенно и особо от всех, потому что там всегда плохо закрывалась дверь, и в нее было видно всех входящих к нам во двор. Я всех видел, а меня- нет, противореча правилу, если противник в пределах досягаемости, то в досягаемости и мы. Я помню, как разбирал это навес, как там проломилась крыша, и как я снимал фрагмент за фрагментом из разрушенных стен и крыши, самолично уничтожая мою нычку. Самое тяжелое было принимать разрушенные ворота, из которых выпали доски, стоявшие отдельно, как щербатые зубы.

Потом нас отвез на остановку соседский мужик бывший афганец, и я хотел напомнить ему, как он меня стукнул по шее ниже затылка, когда мои коровы к нему забежали в огород. Но я не стал, посчитал неуместным, он сам стал сморщенным безработным стариком, которому никакие пособия по безработице после увольнения и постановки на учет уже не платят, совсем ничего. И я подумал, что все мои обидчики, что они реально имеют сейчас, как они состоялись? Тот, который попал скобликом, этот мужик, бивший в болевую точку на шее, неизвестный старшеклассник-переросток, мелом написавший слово «буй» на моем школьном пиджаке, все-все-все мои обидчики, с кем моя Бабушка всегда, по ее образному выражению, «воювалась» за меня, где они сейчас? Жизнь их безбожно и беспощадно давит, как тараканов, прямо как моего Отца. И худо им всем и тяжко, и я не испытываю ни чувства мести над ними, ни злорадства, ни чувства (само) довольного восстановления справедливости, что получили по заслугам, ни чувства морального удовлетворения, как жизнь нас всех развела и расставила по местам, и сделала их жалкими, забитыми и слабыми, но также и не могу простить этих людей, хоть и заповедуют все правила. Но все равно я отпустил ситуацию, и можно не фиксироваться на том, понять и простить, забыть и выветрить их из моей памяти навсегда. Но память, все равно, едко, клейко, цепляет, и все равно возвращает к тем событиям, к той моральной боли, тому унижению, той несправедливости, тому гнойнику, который я так и не подверг забвению. Как ни старался, не вытравил их из собственной памяти. Уж больно сильно въелись.

И я вспомнил, как у меня были кадеты соседские дети и Брат в моем патриотичном войсковом таборе «Хряк», и где теперь эти дети, и где этот войсковой патриотичный табор «Хряк»? С Братом у нас была игра, где мы ожесточенно, потеряв всякое чувство края и границы, исступленно лупили и мочалили друг друга пустыми полутора-литровыми бутылками, и это было весело и задорно, оттого что это было спортивно, по –мужски и жестоко одновременно. Для того, чтобы удары не такие больными, мы надевали дедовы мотоциклетные каски, новую синюю и старую красную, как шлемы, чтобы защитить голову от ушибов и синяков. Дубасили друг друга, куда приходилось под руку, без правил. Сейчас соседский мальчишка, сын афганца, с мамой собирают в Финляндии клубнику, еле голову с грядок поднимают, потому что контролеры уже смотрят жестче. Смотрят, что люди приезжали на заработки, им больше некуда деваться, они и пользуются тем, что у людей нет выхода, придираются к работе, урезают зарплату, штрафуют за мелочевку провинны, и просто так отношения к заробитчанам стали куда более напряженные, чем в начале приезда. Уже родила от взрослого мужика, и с ним уже разошлась, та девочка, которая купалась в речке в футболке, потому что у нее в детстве от бедности банально не было даже купальника, и все так и есть, что раньше повзрослела, чем пацаны мои кадеты. Ну и расчет у меня был и цель только на него одного. Ведь когда туман рассеивается и все остальные фигуры падают, остается пораженной всего-навсего одна цель, но и ее достаточно, а все остальное суть -мишура. Так что не было в моем занятии с детьми. Никакого распыления сил. Цель была одна, а все остальное- реквизит, манекены и декорации. Я занимался с соседским сыном в патриотичном лагере «Хряк», который организовал для того, чтобы занять моего младшего брата, когда приехал в свой второй летний отпуск. Вот такая круглая земля. Я его организовал для детей не потому, что я был «майором Пейном» в душе, или каким-то идейным наследником и продолжателем традиций Макаренко, евангелистом, адептом и чтецом «Педагогической поэмы». Я просто хотел дать Брату порядок и организованность -заинтересовать детей. Зажечь их. Показать им, как надо. Чтобы они не занимались ерундой, и не слонялись без дела. Как я в своем детстве, не имея старшего брата и наставника, и того, кто бы проявил ко мне настоящий интерес и кому было бы не в тягость со мной тягаться и заниматься, хотел компенсировать недостающее мне звено. Сначала ко мне пришел «комплекс старшего брата». Потом его сменил «комплекс отца».

Сосед ждал, пока мы закинем в салон и багажник все сумки. Мы торопились на автобус, приехали, и там как раз: «опа», он сказал, что привез нас к крутой компании, где полно было цыган. Была цыганская бабка, ее наглая молодая дочь, которая все истошно голосила мужским хриплым голосом, как будто ее кто озвучивал, и две малолетние девочки. Бабка цыганка говорила на чистой украинской мове,, как если бы это была учительница украинского языка и литературы, даже не на суржике, а реальный, что ни на есть, «носитель украинского языка», с характерным прокуренным голосом. Я взял половину пакета милостыни, и отдал им, сказал, что у меня умерла бабушка. Они приняли милостыню и пожертвование, но не как дар, печенье и конфеты, а как потребность, не как дань, или мое расположение, а как то, чем я должен был перед ними облегчиться. Как будто они снимали с меня тяжкий груз, или расковывали мои цепи, избавляя меня от гордыни и городской спеси, как очищая от ржавчины и скверны, и все равно, приземляющее меня и возвращающее к реальности, попросили покурить. Это было самое жизненное и «це мама»- лезть с конфетами и сладким, когда людям тупо охота курить. Но и секрет был не в этом, они знали это больше, чем это теперь и явственно понимаю я. Отдавать милостыню мне было более нужно, чем принимать им. Моя потребность и мой долг это сделать были во сто крат важнее принятия ими милостыни, и что не требовало взаимной благодарности. И это не ахти какое благодушие и милосердие, какое от меня должно было исходить, все чванство и высокомерие должно было улетучиться. Когда ты всю жизнь экономил, экономил на себе и копил, подсчитывал денежки, выкраивал каждую копейку, наступают минуты, когда ты должен отдавать, и не задумываться, не жалеть, ни сожалеть, потому что только это дает тебе силы идти дальше. Вывернутый теперь горем наизнанку, ты должен облегчиться, хотя бы на один грех, который равносилен одному горбу. Старая цыганская бабка понимающе и бесстрастно сказала: «Царство небесное», как будто старый пират, снимающий шляпу, и смачивающий горло глотком обжигающего рома, и они к нам не приставали. И я думал, что с 8-9 сумками, запечатанными и заткнутыми поверх тряпками и газетами, именно мы, а не они, более походим на цыган, квази-цыгане или конкуренты цыган в борьбе за рекорд на количество мест кочевья. Я даже на недолгое время подумал, что сам еще то перекати-поле, сменяю один город за другим, что делает меня таким же, как и они, кочевником-цыганом по жизни. Я чувствовал опустошенность, что в любых других случаях, ты к цыганам настроен враждебно, ждешь, что сглазят, обманут, украдут, нападут, запутают, что-то с тобой сделают, голову заморочат, что ты отдашь последнее. Но не в этот раз, не в этом случае, в таких ситуациях ты сам приходишь, и сам отдаешь последнее. Явка с повинной милостыней. В этот момент у меня был как-то супер- иммунитет от цыган. Я увидел их безвредными, безобидными, самыми несчастными людьми, не хитрыми, не потенциальными преступниками, ни угрозу себе или подвергаемым риску. Я заглянул им в саму душу, и в глаза старой цыганке, и я понял, что я в какой-то настолько непроницаемой ледяной скорлупе, железно-каменном гондоне, что меня уже никак невозможно ранить, я потерял Бабушку, самое дорогое, что у меня было, и теперь я просто какое-то раненое животное, которое еле ходит по земле, и не может обрести покой, и что меня невозможно ранить еще сильнее, меня теперь можно только добить, у меня теперь иммунитет против цыган. Забери у меня все, что я имею, это несопоставимая потеря, все имущество и все материальное, что еще можно забрать, после такой потери Бабушки, все кажется второстепенным, малозначащим, малоценным и быстроизнашивающимся. Все это мелочи жизни или судьбы, как там говорится, какое-то плева и хрень, как шелуха от семечек, житейский жмых, жесткая жесть, которая вообще не представляет ценности. Человек все, что копит и богатеет, бережет всю жизнь, как зеницу ока, вообще труха, потому что ты не заберешь это с собой в Царство небесное. Потому что цыгане, они такой особенный народ. Как Бабушка говорит, что цыган должен был Христу гвоздь в голову забить, а он в свой чуб спрятал, и я так и до сих пор верю этой легенде. Об этой легенде ничего не написано в Библии, которую я, к стыду своему, никогда целиком не читал. Нигде эта версия не встречается, и в литературе не описывается, потому что там при казни были только римские солдаты, римляне, а «ромеи»- цыгане по-украински, так это вовсе не римляне. Да и кто пригвождал к кресту при распятии, были только легионеры, и всего этого нет в самой Библии про цыган, и голову не прибивали по самим правилам приведения казни (наказания) в исполнение гвоздем. Пригвождали к кресту только руки и ноги, ведь все равно человек умирал мучительной смертью- в этом то и состоял смысл наказания –в мучительной медленной смерти, от которой гвоздь в голову, если о том говорить, и был бы, по сути, благом, избавлением от долгих мучений. Но легенду мне рассказывали и Баба Сева и Бабушка, так что я охотно им верю, что именно так это и было, и не удосужился проверками, чтобы потом «погуглить».

Потом Брат, глядя на то, как к сельраде подъехала импортная машина, и Мама поспешила к ней, возмущаясь, фыркал со словами: «Ну куда она идет, ну что она делает?», делая вид, что мама не наша, и мы не с ней. Сузуки был джипом, и я подумал, что глупо бежать к каждой машине, особенно иномарке, не зная хозяев, и не разбираясь, где, кто они, но это оказался мамин одноклассник, загадочный олигарх, который поднял все свое состояние на одном КАМАЗе, а потом скупил все земли, нанимал для обработки земли зеков и прославился разными другими мутными и скандальными историями. И в эту поездку мне особенно везло на тех людей, про существование которых я знал, но так или иначе вживую и вблизи, тет-а-тет, не видел, и кучу времени я только слышал о них. Я увидел одноклассницу, его дочь, и сказал «привет, впервые тебя вижу за 25 лет». «А она совсем не изменилась»- ему сказал я, но какое ему было дело до моей ностальгии? Тоже так вот не то, что я его увидел, и это было достижение того, что он смилостивился, и нас подвез, сделал добрых жест, вот что было, вот что переменилось, лед растаял, олигарх снизошел до людей. Я впервые за долгие годы видел одноклассницу, уже не на гулянке, на нашей улице, на скамье, про которую я сочинил песню, что «она никогда не будет моей». И теперь она сына провожала в школу, куда они шли от сельрады, с какими-то книжками, раскрасками и карандашами. Тогда они еще с одноклассницей не встречались, «Надухався» -так говорил на меня ее будущий муж, или ребята, учуяв запах моего одеколона, обращая внимание на мою чистоплотность: «У нього аж зуби блищать, дивись!».

Впервые я воочию увидел старого местного олигарха, не издалека, ни со стороны, или со спины, не в мамином школьном фотоальбоме 1975 года, который с замашками олигарха звездной болезни, говорил что-то типа «я не солнце всех греть, я всех не согрею», «просто что мужику нужно в жизни всего «помыться, поесть и выспаться», а все за этой беготней постоянно не успеваешь, постоянно работаешь». Я подумал, что вообще-то там в поговорке «поесть, помыться и полюбить»- но он в своей речи так все выразился цензурно и культурно, как будто он намеренно фильтровал и модерировал свою речь. И это со стороны выглядело, как интервью у Бориса Немцова в машине, когда он распушил свои перья, и рассказывал всем и все про себя только самое хорошее- как плейбой, актер, бизнесмен и политический деятель. Олигарх довез нас до остановки, я напомнил Маме, что ей выходить у конторы агрохолдинга, а она попросила, чтобы он нас высадил на остановке. На остановке я, пользуясь случаем, и имевшимся временем, которого всегда ничтожно мало, убеждал Брата, что ему не нужна такая девушка, как помощник депутата. И мы резко спохватывались, что нам нужно было вызвать Маму, потому что автобус подходил. Только у него так срабатывал наборник в телефоне, что телефон все равно набирал девушку, так мы с Братом и говорили «о ней, да все о ней». Он сказал, что его жизнь сложилась бы совсем иначе, сделай он выбор остаться с Мойвой. Его бы ожидала трех комнатная квартира в облцентре, и так бы выходные проходили, поехали на одну дачу, на другую, встретились с друзьями, поели бы шашлычок. На что я сказал, что многие парни из села мечтали бы о такой жизни, у них ничего подобного и в ближайшей, и в отдаленной перспективе нет, и не будет, что весь второй этаж торгового центра отвели бы ему с ней под пентхаус. Но нет, Брат не избрал себе такой судьбы, и такой «золотой клетки». Он сказал, что напарил девушке, что читает Марселя Пруста, а она переспросила: «чем же именно ему нравится Марсель Пруст?». Брат сказал, что «взглядом на жизнь» или тем, в каком стиле пишет, какую-то универсальную отговорку на потребу дня сказал.

Я сказал ему, что помню в райцентре переговорный пункт и почту-в одном флаконе- рядом с автовокзалом и клубом, тогда еще даже здание администрации города построено не было- и сам центр, представлялся мне таковым- потому что в нем располагалось это многозначительное и важное учреждение – телефонный переговорный пункт. В котором сначала принимали заявки, потом на весь зал машинным голосом объявляли, какой город на линии, и в какой кабинке, и этот процесс, и такое огромное количество людей, вовлеченных и задействованных в этом сеансе связи машинисток и радисток и связных придавали этому сеансу звонка значимость и важность. Это как посмотреть рекламу «кока колы», где куча всяких животных или насекомых участвуют в процессе выдачи, пока выпадает банка из аппарата после оплаты.

Благословленный край, и я верю, что вдохновив столько великих и замечательных людей, и я, вдохновляясь не меньшим зарядом-тоже мог совершать значимые поступки, творить как творили эти великие-создавать на века, строить то, что останется и после меня, и будет служить людям. Как герой Миколайчука говорит в «Пропавшей грамоте», поднимая казачонка на руки- «людям служи», и звучит наш козацький марш…. Из райцентра Бабушка и Дед нам присылали письма, вкладывая в них почтовые марки, потому что я коллекционировал их. Потом Мама также отправляла нам письма, вкладывая в них марки для меня. С тех пор у меня привычка - после извлечения письма заглядывать в конверт на предмет наличия почтовых марок. Привычка родом из детства.

Еще я вспомнил, но не сказал Брату, про мое пищевое отравление от слив с молоком. В районной инфекционной больнице я лежал вместе с Мамой. Там мне Дед Мороз, который неизвестно почему оказался летом в наших краях, подарил мне маленькую сборную машинку, оказавшуюся у меня под подушкой, и книжку «Сказка о потерянном времени», которую я до сих пор воспринимаю слишком символично, чтобы задумываться больше над ее сюжетом, чем названием, воспринимая его чересчур буквально и сопоставляя с ним отдельные моменты и эпизоды моей жизни, как что я упустил и безвозвратно потерял. И я на мгновение задумался- а мое путешествие сюда, когда я не могу решительно ничего изменить- не поставить Бабушку на ноги и ее спасти, когда я не волен ничего сделать, уже ничего не зависит от моих намерений и желаний, на все воля Божья- не это ли самая настоящая «Сказка о потерянном времени»?

Потом я рассуждал с ним на тему, как круто кто поднялся из наших родственников, с которых можно бы было бы взять пример, которые бы нас удивили, за которыми можно было бы тянуться, или с кем соревноваться, по крайней мере, чтобы было на кого ориентироваться. Но эта тема перестала быть для нас актуальной. Занятие «обсуждать всех своих родственников» уже не давала такого циничного и стебного драйва.

Брат вспомнил сцену, где они приехали в соседнее село искать Дядю Васю, и там какой-то жлоб вылез, такой, как сушеное или сморщенное яблоко, и это был старший троюродный брат, Рябой, и он сразу его не узнал, и Брат его тоже не признал. Брат сказал: «помнишь, у нас есть фотка, где ты и я, и ты фанат группы «Алиса», «это я!», и он сказал: «Кость, иди, брат пришел!», и они ходили по владениям, по пасеке. Кость принес пиво, но они предупредили, чтобы крышечкой прикрывал горлышко бутылки, потому что «может залететь пчела, укусить в горло, и ты умрешь». И они ходили у них по владениям.

Потом в дороге Брату я рассказал историю с квартирой, сказал, что эта вся история учит тому, как все нужно правильно организовать, чтобы сбалансировать интересы детей. Мама сказала «один пай мне, один брату и еще третий поделить вам на двоих». Я сказал иначе, что все нужно оформить на Брата, потому что у него нет недвижимости и активов, и, по совести, должен распоряжаться тем, что заслужила и заработала Бабушка и Дед, все накоплено и нажито их непосильными трудами, поэтому, по возможности, нужно все оформлять, переоформлять, именно на него, чтобы списать с Мамы. Но с другой стороны, он тоже такой не надежный фактор. Вдруг он все активы капитализирует и все спустит, когда все поставит на ту же пресловутую вилку. Так что у нас было заряженное программное обсуждение в автобусе, пока Брат не уснул. От остановки мы шли пешком, я, скрашивая неудобства от пути, искрометно язвил на тему того, что искренне хочу, чтобы Брат почувствовал, как ручки сумки врезаются в пальцы, и немеют пальцы оттого, что к ним перестает поступать кровь. Мы сэкономили 9 гривен на проезд на маршрутном автобусе или простом общественном транспорте. Мы прошли домой дорогой от самого железнодорожного вокзала, и шли улицей, ведшей параллельно всей нитке железнодорожной линии, минуя те старые дома, здания, и стоящее плашмя, как спичечный коробок, высокое общежитие, которое находилось как раз на углу перекрестка, под туннелем, напротив перехода светофора, и я сказал Брату, что это, наверное, именно и есть то общежитие, куда мы заходили с Кравом в поисках амурных приключений, во время моих нечастых сюда каникулярных приездов во время учебы в училище. А потом, тогда внезапно появилась Мама, откуда ни возьмись, когда не было ни сотовых телефонов, и ничего такого вроде «дежурной кнопки вызова», и «голубиной почты» и не ясно, как ее и кто так быстро и оперативно проинформировал, что она явилась, как снег на голову. Потом, чуть ли не за ухо, меня и Крава, Мама нас увела оттуда, как же, именно оно ли это общежитие? А Вадик сказал: «это не то общежитие, успокойся». Нет повода сладкой патоки ностальгии, и все тут, баста!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 31.03.2018 в 23:20
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1