Крила. Глава 43


В машине мы ехали, смеялись над «пламенной» агиткой Дядя Васи, пламеннее газеты «Искра», у которого в первом же слове было написано «нациолаьно» вместо «национально», и я подумал, что если в своем заглавии и наименовании своей партии люди делают ошибку, если они такие грамотеи и невежи, то что тогда говорить о том, что из себя представляют сами эти люди и их идеи, политическая программа или платформа. Впрочем, далеко они не ушли, эти ребята его помощники, а еще лезут в политику.

Мы приехали к колхозу, где мы что-то покупали в лавке, там уже был оборудован банкетный зал для разных торжеств, и по случаю. Там уже было сидело человек 40, на которых Мама заказала, как на точное количество пришедших персон. В самом числе 40 был какой-то свой смысл и символическая цифра, что чувствовалось особо именно на поминках. «А срока было сорок сороков»-как в песне у Высоцкого. Мы подождали, когда бабы уйдут, что мужики соберутся, но никто ничего не сказал, все ели молча, почти бесшумно. Я, когда уже все люди расходились, сказал: «спасибо вам всем, что были вместе с ней, когда она жила, вы все приходили к ней, когда было трудно. А когда она перевернулась в автобусе, когда упала с дерева, тогда все село пришло помогать убирать огород, картошку копать, что всегда были рядом, что хорошо относились к ней, за все!»- я поблагодарил всех от ее имени, от нашей семьи, и от себя лично, и придавив ладонью грудь, чуть поклонился, как иногда делают артисты на сцене. И все они говорили: «спасибо». «Спасибо, за то, что пришли»- я говорил им всем, благодарно, от всей души, кивая каждому уходящему и бегло соприкасаясь взглядами, и мне действительно было так тяжко, что я не мог поднять глаз, и сказать, или как-то кому-то пристально в глаза заглянуть, хотя бы на мгновение, краем глаза. Сам глаз не мог поднять от этой невообразимо и несоизмеримо огромной набухшей тяжести на душе, что не хотел, может, чтобы видели, говорить, как мне трудно, но молчать мне было бы еще труднее, это как среди своего горя еще самого себя замуровывать в стену молчания-отчаяния. Так я поблагодарил этих людей на поминках за то, что они были рядом. За то, что помогали ей, за все, что жили рука об руку, что не обижали ее. Это было важно, что я взял слово, когда люди расходились. Это было очень важно, я должен был что-то сказать, высказаться, чем-то дополнить эту застлавшую все гробовую тишину, оцепившую весь периметр, хоть и ситуация всеобщей скорби, «немая сцена», требовала погруженности и обращенности вглубь в себя и напряженного молчания. Как сказать в суде реплику, последняя возможность убедить справедливый и беспристрастный суд, чтобы чаши правосудия перевесили в твою сторону. Последний шанс и возможность, что-то обратить в свою пользу, когда визави колеблется, брошенный взгляд- как «скифский выстрел», который подействует на лиц, принимающих кардинальное решение. Эти слова я должен был выговорить и выпустить наружу, как птиц, выпорхнувших из глубины души, чем-то тронуть, зажечь их сердца, выбить искру, воспламенить промасленные ветошью факелы. И хоть и так поступать не принято было, я все же решил, что так будет нужно, я хотел говорить, хотел сказать, хотел что-то сказать картинно, но было не до этого. Было не до актерства, когда давило горе, как будто выкручивали внутри груди толстенную бечевую веревку, и я думал, что еще что-то скажу, а было явно не до слов, давили одни эмоции, было больно, было столько скорби, что и не выдавишь из себя. Как сказал однажды Путин «выть хочется». И я еще прикидывал, что скажу так, что соригинальничаю, но понял, что следует избежать какой-то банальщины в высказываниях, а потом, уже на месте, я понял, что здесь не нужно быть краснобаем или златоустом, оно все как-то само собой пошло, как само собой разумеющееся. Не нужно было той картинности и той вычурности, той оригинальности, искусственности, каких-то уникальных специально эстетично подобранных и расставленных затейливых слов. Все люди простые, как хозяйственное мыло, и слепленные из такого же теста, и мяса, и глины, как и я. И чего их обманывать, я ведь не претендовал ни на «Оскар», ни на престижные премии киноакадемий «Золотого орла» или «Золотого глобуса», и кого я сам пытаюсь обмануть? Все лишние слова. Все наносное, пустое и ненастоящее, оно все пойдет прахом, а самые уместные, самые правильные, самые нужные, ободряющие, проверенные слова, и есть та самая банальщина, от которой я хочу отречься. Так она и есть самая важная, топорная, выщербленная, испытанная, проверенная на прочность, как сама «правда-матка». Почему, чтобы сказать самое важное и главное, мы всегда пытаемся ввернуть какой-то неологизм, или сказать это сложными словами, когда достаточно обойтись самыми простыми, как бы банально и скудно они не звучали. Банальность не есть пошлость и тягомотина. Не должно усыплять тем, что оно есть. Оно должно прорываться наружу- именно простое. Нужно не оскорбляться прямолинейностью и простотой- за ней сукровица жизни, ее стенания и метания, переживания и волнения. Ты же не для красоты слов и поз, не для эмоциональной окрашенности все это делаешь, не судебную речь себе пишешь для выступлений и прений- не на гурманов рассчитываешь- а на таких же, как сам, всеядных. На «пипл», который резонно «все схавает».

Все остальное и есть простое и невыразительное в своей скорби, как бывает для людей, потерявших смысл после утраты, как эти бумажные траурные и пластиковые цветы, которые присутствуют на таких мероприятиях- цветы как цветы- ни красоты, ни эстетики, ни качества. Цветы как цветы- одна искусственность, дешевизна, как напоминание о тщете и бренности нашего существования и траур, подчеркивающий боль. Как камень –ему все равно быть выщербленным временем, подставленным ветрам и мокнуть под дождем. Он не притязает на симпатии, он важен сам, как есть. И здесь не говорят красивых слов, только дежурные, от щелочи скорби вянет все, даже слова, и все остальное просто отшелушивается, не остается ничего лишнего, и не нужного, ты говоришь только важное, архиважное, нужное, что-то ободряющее, что-то с верой в дальнейшую жизнь, Жизнь вечную и спасение Души.

С мужиками, Серхио, Сашком и родычем мы сидели в баре-буфете, Серхио не пил, мы говорили за Бабушку. Я вспоминал былые потехи, курьезы и забавные случаи, связанные с ней. Я заговорил и о неприятном для себя, сказал, что односельчанин говорил ей, что она ведьма, что у его жены из-за Бабушки пропало грудное молоко, а она обиделась. И они всегда кивали, подтверждая то, когда я говорил, тогда, как мне казалось, что сами они знали много больше моего, и я ждал от них развития моего рассказа или каких-то подробностей. А потом я сказал, что он извинился потом, и они тоже кивали. И я сказал про Деда, что они и сами вспоминали, а не только как я рассказывал, как Дед мог на мотоцикле спуститься, и не упасть с ярка, что такой ювелирный был гонщик, и никому это прежде не удавалось. Я еще что-то вспомнил про Деда, как он электрифицировал все село, и они говорили, что все, что сделал он, еще не успело сломаться. Я подумал, как его руками сотворенная электрика может не ломаться за 60 лет, когда срок для современного здания 50 лет? Мама говорила, что у Деда не было таких пластиковых корпусов для изоляции всяких электрических штук, и он все делал из подручных средств, еще задолго до существования передачи «оч.умелые ручки». Он использовал для изоляции в устройствах оконечных устройств и выключателей все попадавшиеся подручные средства - мыльницы, коробочки из-под зубного порошка. Дед был электрик от Бога, и все использовал и пускал в ход и оборот, такой был мастер и умелец. Я вспомнил, как он разобрал еще при памяти этот насос из колодца, а потом уже заболел, и не мог собрать, такая была его личная катастрофа, что уже не смог исполнить задуманное- я помню, как все педантично и тщательно выложенные им детали и фрагменты, узлы и агрегаты этого функционального устройства, потом долго лежали и мокли под дождем, как остов и скелет гигантского динозавра или рыбины- но не было мозгов и рабочих рук, которые могли бы все наладить и «привести все в чувство», заставить систему работать. Детали лежали и ждали мастера. Хозяина, который от болезни лез на стены, и не мог себя унять от боли, и в таком состоянии находился до полугода. Детали сиротели у колодца, и когда он еще тяжело болел, и когда он уже ушел. Когда люди уходят, остается много чего не сделанного, и не завершенного. Они лежали красноречивым напоминанием о нем, хранили тепло его рук, несли на себе печать своего владельца, они ждали преемника.

Потом под закусь и под этой капустяник, что и на свадьбах, и на поминках, все один и тот же ассортимент блюд, котлетки, селедка, голубцы ленивые, и какие-то нарезки, соленья, как в моем сравнении с хоругвями во время процессии- все одинаково, только разный настрой, мажор/минор мы продолжили беседу. И тут, за общим столом, я вспомнил, что мы по обыкновению ели дома. Все закупленное и припасенное на поминки Бабушки ушло и уминалось под неспешный разговор, я напомнил ребятам, как на свадьбе младшей Пампушки дети от меня убегали –«бородатий дядько» -хотя ты иначе себя воспринимаешь, чем другие, и даже твоя борода не вызывает у тебя никакой социопатии, отторжения или какого-то устрашающего эффекта. Я долго не пил до этой свадьбы, и после 9 чарки, которую мог не пить, но ее сама молода- невеста мне принесла на подносе- и не выпить было бы грехом с моей стороны и неуважением, и зачем черт меня дернул, моя рука потянулась к сладкому. Пирожные были не то пропитанные алкоголем, что я блеванул прямо за столом, наклонившись над лавкой, не успел даже выйти из-за стола или отскочить на почтительное расстояние. «Настругався» -как всегда говорят местные ребята. И еще задел Жену, потому что выбирал, кого задеть, кого безопаснее, мог задеть ее, или соседскую девушку, и я хотел отвести всю свою струю в сторону, но не вышло. Старался, но не смог. Сделал все возможное. Вред причиненный меньше вреда предотвращенного.

И вскоре мы побежали с Братом заказывать и расплачиваться в соседний магазин, взяли колбаски, которую нам посоветовала продавщица под честное слово, как на «Полиграфе», что свежее, а что не очень, и она нарезала тонкими ломтиками. Мы вернулись, но сразу «что-то пошло не так». И не успели мы бутылку выпить, и даже чарку опрокинуть, как на нас насели женщины, что, типа, расселись, «здесь вам не свадьба». От этого неделикатного и прямолинейного обращения и оттого, что зал фактически был снят под мероприятие, и время для заседания не ограничено, я сдулся. Все-таки они надавили на этот пунктик, как на совесть, и я действительно понял, что вечер памяти превращается в обсуждение каких-то других и второстепенных вещей, моего прошлого и наших общих причуд, и поспешил убраться, потому что я вспомнил, что есть какое-то произведение советского классика, что собирается вся семья на похороны матери, которая лежит в соседней комнате, а дети собираются и начинают хвастаться своими достижениями, меряться пиписками, и что так резало тем своим фарсом, так это пренебрежение к памяти матери. Хотя я на самом деле думаю, что мать бы искренне радовалась тому, что дети собираются, и все вместе, что они не фиксируются на смерти, что это повод именно собрать всех, впереди у них целая непостижимая жизнь. И это самое большое искусство, во время таких трагических и драматических событий дать людям отвлечься, на то, что жизнь впереди, за нее стоит бороться, и не стоит убиваться по уже отжившему. С этой точки зрения все правильно: пусть молодежь живет и здравствует, растет и процветает, и деловито строит планы на будущее и последовательно и настойчиво воплощает их в жизнь. Серхио привез нас, поставив машину в построенном гараже. Когда мы уже добрались домой, мы что-то поковырялись в доме, что-то собрали, и пошли к Пампушкам. Мы сидели за столом, я назвал Сашу Сашком. Меня сразу поправили, что «Саша». Я переспросил, помнят ли они, что мы воровали с Братом младшую и спросил, кто именно ее воровал. А потом она сказала, что сосед воровал. А потом я сказал, что она сама говорила: «не воруйте, у него денег мало», что-то вроде этого, но она засмущалась и оправдывающе сказала, что не помнит.

Зато я помнил все, все до мельчайших подробностей. Младшая, когда мне было 9 лет, а ей 4 года, заразила меня вшами. Я был щедрый- когда я мог недоесть вареную сосиску- вкусную, очищенную от шкурки, посыпанную солью, и широким жестом, с барского плеча, отдать ее сельским дворовым детям -и они ее небрезгливо-«не гидуя» ели, они мне всегда виделись такими грязными, замурзанными, неопрятными, все время в песке, и в земле, в неряшливой одежде, где, как будто, родители вовсе за ними не следят.

Мы поели за столом, помянули Бабушку, я рассказывал какие-то интересные и забавные связанные с ней вещи, ситуации, курьезы. Я вспомнил, как мы с ней ограбили этих мышат -полевок, как у них стащили из норки в поле соняхи, множество наточенных подсолнечных семян. Однажды мы Бабушкой за посадкой- на границе соседних сел -тогда стояла "сильная поздняя" осень- но в тот час стояла сухая погода-не промозглая, не сырая. Я тогда еще не поехал учиться в школу, надолго задержался в селе недели на три-может, даже в ту осень, когда Дед тяжело болел. И вот мы с Бабушкой подоспели к тому моменту, когда поле подсолнечника уже было убрано сельхозтехникой. Я собирал какие -то отдельно валявшиеся, как блины, брошенные в спешке порченные и примятые подсолнечников, похожие на круги для метания дартс, и твердым куском сломанного стебля, как древним стило, или орудием первобытного человека, мы счищали семена в мешок. «Улов» был неважнецкий, не стоил даже ручного труда, это собранные крохи, и единичные крохи- были ничтожно малы, я сразу вспомнил истории, как за три колоска в голодное время подвергали расстрелу, и думал о символичности (три, всего- три) и реальности это скудного размера полученных злаков и несоразмерности такого тяжкого наказания. И вдруг, уже уходя, я нащупал ногой присыпанные землей кучки. Разгорнув их, я увидел, как полевые мышки, или кто-то из грызунов- накопили эти кучки подсолнечника. И я стал разрывать эти кучки, и воровать у зверят. Мы набрали целый мешок из всего нескольких кучек на краю поля. А нести было невозможно. Мы с Бабушкой все равно плохо приготовились. Может быть, потому что мы пошли туда на поле спонтанно, внезапно для себя решив, когда пасли коров, без четкой и определенной цели, как только «на разведку», мы называли это обыкновение рыскать по окрестностям с тем, чтобы найти, чем поживиться, не приискав средств и без должного оборудования и снаряжения. Тогда Бабушка сняла с себя нижнюю исподнюю майку, и мы в нее запихали, завязав ее узлом, как огромную грелку все собранные нами семена. Потом мы спрятали под листвой в посадке семена, а потом благополучно забрали попутным транспортом. Так мы проявили находчивость и смекалку. Или нам помогли зверята. Это еще как рассудить.

Вспомнил, как однажды я пас коров, я тогда уже учился в училище, и меня уносило вниз со сломанными после разборки погреба жестяными листами, как они меня все тянули вниз от сильного лобового ветра, который сдувал меня с ярка. Бабушка тогда пошла зачем-то к разобранному участку, где раньше были колхозные здания, велась заготовка щебня, а теперь в разобранном погребе вытащила два длинных куска жести, как крылья дальтоплана, и сказала мне их принести домой, а сама пошла за этим вожделенным «зеленым», одновременно перехватив у меня коров. И тут залил огромный дождь, хотя и я посматривал на небо, видел, как сгущались тучи и сильно дул ветер, и я думал, что все обойдется. Только я сошел вниз к карьеру, как начался ливень, я удерживал в каждой из обоих рук по листу жести, но самая трудная задача была подняться на гору с ними, сила ветра сдувала мой дальтоплан, мечтая возвращать меня обратно, но я усердно поднимался вверх, прижимаясь ближе к земле, сгибаясь под потоком ветра, для аэродинамики, вцепившись руками в куски жести, то ли от своего упорства и упрямства, то ли от жадности ежика, который все тащит в дом, и сказал себе: «Не сметь ронять их, держи». И так я поднялся по пастивнику, и вышел на булыжную дорогу и дошел до самого двора и до дома. Свалив с себя как огромный груз, оба притащенных с горем пополам куска жести сразу, за забором, и побежал за Бабушкой, чтобы помочь ей донести свою ношу «зеленого».

Впрочем, я был единственным, который вспомнил и поведал реальные истории, связанные с Бабушкой, чем закрепил свой талант рассказчика и писателя. Бабушка часто посылала Маму и Брата за «зеленым» для коровы, сама при этом выкашивая огромные участки косой -люди таскали из колхозной ограды –загороды для коров и присыпанное, просыпанное подле-«зеленое», перемолотые стебли для кормления коров-люди на мотоциклах, дерзко и внаглую волокли целыми ряднами - не то что мешками, а полностью забивая коляски мотоциклов- а мы терпеливо ожидали наступления темноты, чтобы начало смеркаться, и мне не то что было боязно, а постыдно собирать рассыпанные корма от такого де- непутевого хозяйствования. И в то время казалось глупым попасться на этом, и этим опозориться. Хотя для людей в то время было нормой зайти в колхозное поле с косой и накосить себе зеленой травы, когда можно было делать у себя в огороде. Психология стяжательства, человеческая жадность. Общественное, государственное- считай ничейное. Бабушке было трудно убедить Отца сделать, что-либо подобное. «Какое же это воровство, когда все воруют?» и тому подобная риторика никаких плодов не приносила- Отец не принимал во внимание ни поведение окружающих, ни хозяйственные нужды, ни бабушкино состояние здоровья и престарелые года, ни важность содержания животных.

Не помню, чтобы Мама рассказала интересную запоминающуюся историю про нее. Мама вспоминала родителей в общем, не только Бабушку, но и Бабу Севу. И Мама рассказывала Пампушкам, как они что мутили с соседкой, дочкой Деда Гриши ее старшему брату, отцу Каратистки, подмешивая соль в стакан, как он бил их по жопе за шкоду и шалости, когда их догонял. Какая Мама была в детстве и юности отчаянная выдумщица и хулиганка, как они прикалывались над ним, какие они были остряки и задиры, но в этом не было памяти о Бабушке. Конкретно это были просто воспоминания детства, и я зафиксировался на том, что когда собираются на поминки, во многом и говорят о второстепенных вещах, совсем не связанных с покойником. Надо отдать должное «життя продовжуеться, брате», как ни в чем не бывало, и как-то надо людям с этим грузом жить дальше.

Вообще, моей цель поездки была такова, что нужно было сделать обряд, и всю процедуру провести по правилам, поддержать материально и морально семью, навестить Маму, успокоить ее, повидаться с родными. Так что это горестное событие дало нам уникальную возможность побыть снова вместе, общаться, не ища плюсов в этой ситуации, есть какие-то моменты, которые не отдают негативом. Ситуация показала, что Пампушки оказались ближе всех в плане помощи, участия, сопереживания, и так, по ощущениям. Пережив потерю- я обрел чувство семьи. Когда я потерял- я получил взамен любовь и внимание людей, на которые не рассчитывал прежде. Серхио с сестрами- брат и сестры мне, и Мама также подчеркнуто зависимо называет Дядю Петю «братом». Скорее, вся эта подчеркнутость и проявляется в том, что эти ощущения связаны с теми пиковыми точками, которое мы проходим. Ощущение того, что все чувства, ощущения, все в такое время является показательным, в экстремальной рисковой патовой ситуации, когда нарушается степенность, размерность обычной жизни, одноманiтне життя, привычный для тебя ритм, круг общения и мир рушатся. Укромное убежище тебе при этом предстоит обрести не в строениях, а именно в людях, в них ты черпаешь силу и опору, именно они тебе служат проводниками, они придают тебе сил и уверенности в завтрашнем дне, что они тебя не оставят, если силы тебя оставят, что ты не останешься в одиночестве, как в «кассе взаимопомощи», «вечном кранике», также рассчитывая, заискивающее, отзеркаливая, на обратное, что сами не останутся одинокими, и оставлены наедине с собой. Важно то, что мы стали участливей и внимательнее друг к другу, более открытыми, добродушными, задушевными, расположенными и общительными. Мы не стали замыкаться на себе, не растравливали свои раны, потому что, как ни зализывай, они не зарубцуются, не затянутся сами по себе, они не исчезнут, или их не станет меньше, как не отпускай ситуацию, как не пытайся все спихнуть «на самотек».

Потому несколько раз Тетя Нина, которую я считал самой не-friendly из них, со всей показной внешней строгостью, самой не показывающей своих чувств, самой холодной и эмоционально сдержанной из них всех, оказалась человеком с самым мягким и добрым сердцем. Самая выдержанная и хладнокровная, владеющая собой, никогда не подающая виду из всей семьи, раз пять наверное повторила мне, глядя в глаза: «приезжайте, родайтеся (в смысле «поддерживайте родственные отношения»), не забувайте одне одного, обiцяйте и приiзжайте, бувайте тут, шоб приiзжав, обiцяй», в том и кроилось то ощущение, что нам, после ухода Бабушки, там только остался дом, а из-за людей, уже не к кому больше ездить. В ее устах это звучало больше чем завет, потому что город и собственные дела, бизнес и политика не должны зачеркнуть то общее, что есть между нами, разорвать нас и отнять нас друг у друга. Поэтому такое приглашение и есть возможность ездить теперь только к ним, потому что они живут постоянно. Мы все вместе, они накормят, все будет организованно, и это дает ощущение семьи, ощущение близости, семейственности, то, что мы разделены, только формально расстояниями, лишь самая маленькая злополучная толика- нынешняя разделяющая людей политика, какие бы не произошли изменения, наше отношение друг к друг не изменилось, наши отношения не расстроились, и мы были вместе. Нам было легче вместе, хоть мы были только какой-то вечер, какое-то незначительное, непродолжительное время вместе, и просто были расположены друг к другу. Проговорили весь вечер и часть ночи напролет, и все равно такого ощущения не было, как в других гостях, что этого общения достаточно, досыта. Там, в гостях у Ангеллона, или у Ежика, уже после первых суток общения, вне зависимости от интеллектуальности собеседников, радости встречи и всего, взаимный интерес пропадает от насыщения, передозировки и избытка общения, как-то потом каждый в свою норку норовит убежать. Все обузой становится, ощущение радости от общения приглушается, сходит «на нет» от такой встречи, когда ты не мог бы насытиться собеседником, а им хотелось быть премного дольше. Мы устаем друг от друга, наобщавшись за сутки, это следует признать, а с Пампушками этого чувства избытка не было, не было ощущения, что переменив к тебе отношение, на сутки и устав от тебя, уже безразличны к твоему возможному уходу, и своим невниманием, как будто бы сигнализируют, демонстрируют прохладцу, указывают на дверь. Нет, столько уже было подмечено в этом плане, что сказать, и что эфирного времени у нас в этот раз было больше, но морально было как-то легче, морально было много легче принимать, и притуплять боль потери с ними, было легче топить себя в этой боли, приглушая общением. Когда было совсем невмоготу, когда скорби было столько, что вообще «край», и «небо мутнело», «когда ноги еле держали», «когда тебя буквально трясло от горя», «трясло, как в падучей», «когда тебя мутило так, что хватал все попадавшееся тебе под руку, потому что сам себя не чуял.

Так и в фильмах всегда бывает, когда кем-то сказанные слова стоят эхом в твоей голове. С тем же тембром, интонацией, акцентом и голосом. Потому что, шепелявив, как Бабушка говорит, а когда все удачно говорит: «дасть Бог, усе буде благополушно». И я живу между этим предостережением «халепы» и «благополушно», в измерении этой временной границы «ливинг он зе эдж», пережитого риска и «авось пронесет», в патовой точке заложенной критичности и высвобождения за той спорадической цикличностью, за этими размеренными прыжками между стоящим и достижимым, живым и настоящим, и пытался обрести себя. В опасных поездках я думал, что как самый главный сомалийский пират, могу и не спать, если это обеспечит мне безопасность, и, может ее гарантировать, хоть на время. Главное только не спать.

Я также вспоминал Бабушку по ее цветастой речи, как она говорила, когда что-то сделано, как следует - «до путя» правильно, «как следует», «должным образом». «До путя» тоже употреблял Пушкин в своих произведениях, но на русский манер. «Пiд спiд», что означает «под спуд», как у Пушкина – в смысле надежно укрыть чем-то, прикрыть – как ключ колодой или большим камнем, чтобы скрыть от недоброжелателей. Бабушка приговаривала, когда деньги или что-то ценное прятала под клеенку или под матрац.

Потом слово «манюпуськи», которое я потом встретил у Бузины в «Вурдалаке Тарасе Шевченко», где есть речь от первого лица, от современника Шевченко. Бабушка говорила «манюня»- на «маленький, махонький». «Мослый», «моцный», «мослатый» в смысле «жилистый, сильный».

Труд.

Говорила вместо слова «наладить» «настроить» -«ладнать».
Нам часто в укор говорила: «не по-людьски», как мерило того, как «должно быть».
«Якi ви хазяины», а не «господарi», как правильно на украинской мове, а на суржике.
Когда говорила что-то «мусiла ладнаться»- «вынуждена была собираться».
«На менi усi сорочки мокрi, такий клопiт, не знаю за шо браться, за шо хвататься», когда у нее шла голова кругом от домашних хлопот и забот.
Готовили из отрубей «мiшанку», смешанный корм для домашних животных.
«Мiшать обмiшку» когда часто надо кормить домашних животных.
«Тiльна корова» когда корова отелилась.
«Свiжина» свежие вышкварки из только что заколотой свиньи.
«Кiлочок, клумачок треба взважить», когда в колхозе взвешивали зерно, фрукты или овощи.
«Шпурыш» на растущий в огороде сорняк.
«Бовтаться» -болтаться в воде и «довбаться»- в смысле «возиться в огороде».
«Лямпачка», «ляпалка», чтобы убивать мухву, выгонять мухву сломанными ветками бузка.
« Шабашить» или «все, шабаш!» на то, как нужно заканчивать полевые работы или ее команда ускориться, когда уже сумерки спустились на поле или огород, когда, забирая ведра, мешки и инструменты, мы все дружно идем домой.
«В конце концов»- «в рештi решт» или «впораться» в смысле «управиться с работой».

Воспитательные моменты.

«Оце, дiти, зовсiм не шутейне дiло, серьозна справа» о чем-то серьезном.
«Бiгать, як цуцик»- «бегать как угорелый», слово «натошняк» вместо «натощак» как сваты Тети Аллы.
«Крiпися дитина», «мужайся» для подбадривания.
«Турок ты, а не козак!» как будто это определяет не только нацпринадлежность, но и самоидентификацию; «сильна гiлка» типа «крепкая ветка» на меня, когда рос или на ребят, девушек, на молодую поросль.
Бабушка и Баба Сева говорили «грих, та i годi», значит «грех и все!».
«Ах тиж грiх» когда на что-то сокрушалась, «грех» такое ругательное слово было у нее, как и «ох ты и шкода», «шибеник».
« Дурнык» было ругательство типа «дурень», «дурепа», «дурбыло», «дурында» и «блында» или «дурыло», как говорила мама.
«Ледащо», «ледацюга» и «ледачий» типа «ленивый», было не то, что ругательством, а почти оскорблением, поскольку оно показывало отношение человека к труду, как дармоед, трутень, нахлебник или иждивенец, социальный паразит, который не дает своего вклада в общий труд и дело.
«Зраз по зраз», «раз по раз», «як не те, то те»- «как не одно, так другое».
Бабушка говорила «побiжи», «сбегай» -на все, когда адресуют ребенку, подразумевают, что у него быстрые ножки, он все носится.
«Не чiпай»- «не трогай»- или «хо!» на розетку-электричество и опасность.
«Тебе не чiпали?»- Бабушка постоянно допытывалась. Это в ней говорило наследство от того, как к Маме все цеплялись в школе, потому что она была модницей и «белой вороной».
«Вертихвостками» Бабушка называла всех моих подружек, без исключения, как несерьезных и легкомысленных.
У нее «свербить», как говорит Бабушка.
Бабушка говорила «дорожнеча» на все дорожающее и «дражнеча», «ворожнеча»- нехорошие отношения.
Бабушка на Деда могла кричать «изверг» вот это было форменное ругательство. Или добавлять потом: «мучитель ты мiй» или «ыдол» («идол»), «коршун», «Псех, паразита кусок, будешь ще менi коники виливать. Отi псехи! Не псiхуй! Кому кажу!»- это были ругательства, которые только могу вспомнить от услышанного от нее.
Бабушка всегда меня ласково называла «Алешик» и «Льошок», но «Альоша» в третьем лице, особенно когда сетовала на меня: «я йому Альоша, Альоша, а тей Альоша…». «Невгамований» – «неугомонный» на меня.
«Намокла чубашка», как Бабушка говорила, предупреждая о болезни менингитом от сквозняка, чтобы не застудить голову «не мочи голову» когда я «гнався на вулицю»- «мчался на улицу гулять»- потому что голова- самый важный орган тела.
«Рушайте, дiти» - «выходите, стартуйте, собирайтесь, трогайтесь в путь, езжайте дети», к слову «виряжать», как напутствие перед дорогой, а слово «выряжать» - «собирать в дорогу».
Мама и Бабушка, когда было жарко, говорили «пекло», хотя «пекло» не от слова «печет», а «пекло» по-украински «ад», скорее от аллюзии- «так жарко, как в аду», сложные ситуации, сложные отношения.

Еда

Бабушка говорила: «Иж хлебушек нащо серця, випий чайочок. Спасибi тобi, дорогий мiй онучок, що ти приiхав до баби, и не погордував».
Бабушка, почему-то постоянно намеренно говорила не «мясо», а «мНясо», как мурлыкающая кошка, не помню, еще кто так настойчиво выделял букву «Н». Говорила, что если не съешь, то несъеденный кусочек пищи «буде за тобой бiгать», и «ляж полеж, посидь, щоб сальце завязалось», чтобы на какое-то время нужно после еды расслабиться, буквально на несколько минут, чтобы перевести дух, и не сразу отрываться от стола, срываясь в какое-то занятие или работу, как бы актуально оно не было.
Во время икоты говорила «гикавка, гикавка, ходи собi до води».

Душа.

Конечно, Бабушка говорила «дитино», как и Баба Варя, это, вообще, семейное выражение. Бабушка говорила не «Пресвятая Богородица», а «Матiр Божа» или «Божа Матiр, цариця небесна».
При завершении разговора Бабушка говорила: «Ну, добренько». Часто «добряче»,
Жена говорит, что бабушка как междометие часто употребляла для связи слов слово «бо».
Бабушка говорила: «саночки Гринджолы». «Гринджолы»- группа, которая выступала на майдане с песней: «разом нас багато, нас не подолати», но Бабушка вспоминала почему-то эту песню «саночки Гринджолы», про которую я ее спрашивал, допытывался какая из воспоминаний о детстве, ассоциируется с рождественскими праздниками.

Такие редкоупотребимые, реликтные и диалектные словечки, которые я не слышал от кого бы то ни было больше, как будто мы сами общались исключительно на своем собственном языке, легко понимая друг друга, общаясь «семейными словечками», как специальным уникальным языком, которым говорит ребенок на своем особом языке, пока взрослеет, растет и познает мир. Но это не только слова и афоризмы, это даже не лексикон Элочки Людоедки, это был целый культурный пласт. Удивительно было, когда до отъезда Отца- деда Сына, мы показывали ему видео с Сыном и Сын смотрел вместе с нами видео и в том ролике, где он что-то говорил и Сын переменился в лице, стал жестикулировать и сама его артикуляция сильно изменилась. Он как будто стал объяснять нам переводя с того детского языка на взрослый, одновременно разговаривая с мальчиком из видео. Казалось бы, дети пока взрослеют, не растрачивают дар общения с живой природой и со своими сверстниками - малютками. Говоря и общаясь на каком-то прото-языке, природном и естественном, пока система воспитания и образования не отрезает его от этой плаценты общения и первородной языковой ткани. Бабушка вместо слова «функционирует» говорила слово «фунциклирует», по-своему, так и не переучившись, как следует говорить правильно. Бабушка ласково меня называла «Ибрагимушка», когда я был бритый с бородой. Напоминая ей героя фильма «Угрюм-река», еще Бабушка постоянно на меня бритого говорила «голомозок», типа «голый мозг», по своему именуя меня, как бритоголового. Бабушка часто говорила «нащо серця» и «чаочок» про чай, как она его всегда любила пить в больших количествах, разбавляя его большими порциями сахара. Бабушка все время говорила на родственников «Пампушка свинячи вушка» как дразнилку.

Бабушка никогда не говорила правильно по-украински «радянська влада», она говорила «советська власть». Бабушка говорила «дзвонить», а не «телефонувать» перед тем как в колхоз Бабушка часто ходила о чем-то договариваться. Еще говорила не «взагалi», а по-русски «вобщем». Наверное, у каждого свой словарь суржика-где каждый подбирает себе слова на выбор и на вкус. На суржике эти слова и их сочетания были неразделимыми. Суржик прото-язык, в нем было какое-то праславянство и новояз, традиция и новое, сленговое, в нем жило и играло то, что получилось, состоялось и нашло свой дальнейший отклик, даже произнесенное несколько раз- рост, постоянное обновление, движение и развитие. Язык это живая форма-ткань и материя, которая никогда не застывает, не начинает коснеть, это бетон в вертящемся барабане бетономешалки, пока язык болтается между гортанью и нёбом, слово живет и суржик существует.

Даже маркер и идентификация людей по национальности идет у Бабушки с самого раннего возраста. В самом описании ей детства, «от первого лица», указывает: «татары», воевали с «немцами», нас называли «мадьяры», война- «польская», «финляндская». Не с «гитлеровцами», «фашистами», «нацистами», «гитлеровскими захватчиками и оккупантами», а именно с «немцами». Для нее маркер обозначения шел по нации, а не по убеждениям или вероисповеданию, как универсальный и обиходный. Так война приходила в жизни людей, не в военном, не в политическом аспекте, а на низовом, бытовом -как изменилась их жизнь, обиход, быт, с чем приходилось столкнуться в оккупации, с какими трудностями, приспосабливаться, как и дальше, во время «ужасов мирной жизни», как перемены настигали их. Люди в тылу врага, как передатчики энергии, сами одновременно есть и проводники, и конечные адресаты, целевая группа перемен, и ее факторы, узлы напряжения, через которые проходит этот пульс и ток войны, тяжелая година и горнило испытаний, угрозу которой они ежемгновенно подвергали себя. Мирное население в лихую годину войны- вся жизнь, как паллиативная медицина- нужно просто поддерживать теплящуюся жизнь, сохранить свою культуру и достоинство, сохранить себя и свой культурный код.

Мама вспоминала за столом те разы, когда Бабушку обманывали, откровенно накалывали ее партнеры в делах, когда она продавала корову, а ей какой-то предприниматель не заплатил полную сумму, и Мама звонила, выясняла с ним, будучи на повышенных тонах. И я тоже тогда ругался, что так позволили Бабушке принять неверное решение, позволили ее обмануть, и были еще координаты этого человека, почему никуда не сообщили, никому не сказали, не разобрались, не восстановили справедливость. Потом уже, когда эмоции от несправедливого обращения и обмана понимал, что ведь Мама боялась за безопасность Бабушки, а она в доме оставалась одна, они могли что-то сделать в отместку и с нашим домом.

Потом, когда Мама выставила вон из дома, и выгнала по телефону другого коммерсанта, который покупал корову, а потом она Бабушку забирала к себе, и нужда в содержании коровы отпала, ей пришлось извиниться перед ним, за то, что выставила его, хотя он и сам был виноват, что так поздно приехал к Бабушке, она пустила его в дом, и сам факт, что кто-то среди ночи договаривается, уже свидетельствует о потенциальной опасности, нечистоплотности намерений, и хитроумном расчете, что подвергал ее такому риску, что Маме было обоснованно страшно за нее одну.

Вспомнили, как Бабушка и Отец вели корову с самого утра, они поехали не то в село за райцентром, и оттуда целый световой день до вечера, через райцентр и объездную дорогу, степами-ярами вели корову в наше село. А потом еще и с Мишком Бабушка также вела корову, купленную в другом селе-потому что по традиции и так положено, чтобы животное само прошло этот путь, не почувствовав угрозы и лучше адаптировалось на новом, непривычном для себя месте, когда резкое перемещение в пространстве для животного сильный стресс.

Бабушка все время питала семью с огорода. В этих гектарах, в которых мы постоянно меняем картошку на пшеницу, постоянно, как и участок клевера, засаживая их попеременно, такой нехитрой посевной наукой. Сейчас, уже когда пришлось отказаться от коровы, клевер был уже совсем не нужен, только последних два года в селе мы выращиваем картофель механическим способом- с помощью плуга и тракторца Дяди Пети. Никто не хочет делать бесплодные усилия, тратить напрасно силы, расточать никто не хочет, мы хотим равной эффективности. Вклад и усилия должны быть оправданными, приводить к закономерному итогу, соответствующему вложению. Доброе слово, мелкая услуга, добро за добро, старания, усердие и результат. Мы не готовы, что результат будет не к месту. Мы получим чрезмерно больший урожай, и он испортится от погодных условий. У нас будет много денег, которыми мы не сможем распорядиться. Какие-то внешние и благоприятные, но упущенные нами возможности. Такое ведь есть опасение, что такое возможно. Мы не хотим упускать возможностей. Мы все хотим роста, направления. Мы не хотим идти ложными дрожками или «ставить не на тех лошадей». Мы не хотим огорчений и долгой дороги, полной препятствий в методе проб и ошибок. Наверное, извечное желание не перетруждаться, природной лени и не напрягаться вхолостую продуцирует осторожное отношение, даже к работе: «Не спеши выполнять приказ-отменят». Не спеши заниматься бумажками. «Не торопись» или «поспешай медленно» как говорил мой Дед. «Хорошее дело должно вылежать», что угодно. Ты должен планировать свое время и свои усилия и приложение к ним, чтобы не выглядеть карикатурно.

Важнее было чувствовать саму ситуацию, и принимать адекватные решения-которые не смогли принять мои родители-не сумели оценить и перспективу, ведь кое -как жили при старом строе, в новом еще хуже- все время -на шее у Бабушки, на ее хозяйстве –которое таяло из года в год, чтобы в прошлом 2010 году пришлось с горечью и мукой от сделанного шага – как символичного акта- вынужденно отказаться от коровы, по причине слабости Бабушки, ее одиночества и престарелого возраста.

Развивать село-хорошо, но, в то же время, ты озабочен тем, что любой приток туда народу извне ухудшит милые и родные тебе места, «понаедут» чужие. Будут топтать и гадить в милых тебе местах, поэтому мило, хоть и больно наблюдать такую разруху, чем осознавать как погубят ее варвары-застройщики-девелоперы, исковеркают милые сердцу луга, поля, вырубят лес, уничтожат места твоей «боевой славы» и тебе останется только «плыть по волнам твоей памяти». Хочется, чтобы эта земля так и застыла в этом времени, в этом сне. Применить какую-то криозаморозку-чтобы законсервировать все до лучшей поры- когда у тебя самого найдется время заняться этим. И этом сон-руина, который уже продолжается лет 20, пусть будет хутор, которого ни смогли развить ни коммунисты в перестройку, ни капиталисты. Два уничтоженных вщент завода, разворованных на стадии постройки-когда могли всех обеспечить работой и дать столько рабочих мест в колхозе миллионере. Не получается наладить жизнь, и дать благо всем и сразу. Поэтому и прячутся по норам, и каждый сам за себя. Каждый сам для себя. Выходит так, что с окружающей всеобщей разрухой сердце примирится скорей, чем с чужими, готовыми все переделать на свой лад и заселить, бескультурно отдыхать и мыть машины в пруду, в которых ты купался, и не брезговал, что в ту воду ходят по –маленькому и по-большому все коровы твоего стада. Потому что ты готов простить чужим, и все таким своим коровам из твоего стада, но ты не простишь чужим людям и их детям, так бесцеремонно гадящим в проточную воду.

Как хочется посеять нужные злаки –дающие прибыль, или построить многофункциональный комплекс, и просто сделать поле для гольфа, если так невыгодно возделывать буряки-сахарную свёклу. Даже сделать площадку для игры в пейнтбол можно. Но поедут ли инвесторы- чтобы сначала делать прогнозы-а потом нагонять на этот куток девелоперов и укатывать твои овраги в «ландшафтный дизайн». И далеко ли от города. И отсутствие инфраструктуры и все. И лучше пусть остается, как есть. И когда кто-то из селян скупает по дешевке оставшиеся дворы. Из разрушенных домов и садиб мародеры уносят все, что можно унести- оконные проемы и ставни, битый кирпич, куски шифера и доски, даже подгнившие.

Противиться реформам глупо. Заниматься злопыхательством тоже. Ты ходишь на выборы, и считаешь, что делаешь свой выбор. Но в основной -то массе, может, люди думают иначе, чем ты, и их совокупная воля хочет другого, а не которого выбрал ты, и тебе приходится тогда мириться, или как-то жить в лад с мнением большинства-или оставаться аутсайдером и втайне страдать от своих несбывшихся ожиданий, от того, что не на того «поставил». Но это в идеале, конечно. Мы все, что называется, от сохи и чего грешить словом? Нечего дуться, как мышь на зерно. Это вовсе не конструктивно. Это и опасно. Ты живешь в диссонансе, тогда как должен биться со всеми в унисон, подхватывая общий ритм, и все равно идти к своей цели. Не благодаря, а вопреки. И здравый смысл приходит именно тогда, когда ты перестаешь рассчитывать на кого-то: Царя- батюшку, реформы, соцпакет, а сам проявляешь, быть может, еще неумеренную (ведь ты никогда не учился ей управлять, как будто, не зная собственных сил) активность, свою позицию, свое слово, воплощенное в действие, но уже не кухонно-табуреточное, под абажуром, или высказанное в "привате" под вымышленным именем «сетевым хомячком»- а на честном народе, на миру, открыто и гласно.

Единственное, что я должен был взять себе за железное и непреложное правило -так это усердно пахать, через боль, через кровь, через напряжение, превозмогая себя, выжимая, как из камня воду, на спор, и истязая себя на «слабо», себя такого, слабенького, и тогда все придет. Но нужно быть разборчивым в выборе средств. «Покушение на цель с негодными средствами» приведет к плохому результату или к его полному отсутствию. А плохой результат равен нулю- даже при жертвовании не совсем уже и великими средствами… ресурсы пущенные впустую без достигнутой цели, а «спущенные» на получение опыта тоже ничего не значат. Плохой результат в жизни-это всегда выход в минус. Только если ты выучишь приемы карате, и будешь выполнять их неправильно-ты не достигнешь целей, если ты ударишь врага не туда, или твой удар будет сделан с неправильной скоростью, или придется не туда, или пройдет по касательной –тогда удар будет лишен смысла, ты потеряешь время, истратишь силы и позволишь себя контратаковать, уже обессиленного, и даже нанести тебе ответный удар в твое незащищенное место. Чтобы этого не произошло -удар должен наноситься точно в цель, при разумной постановке дыхания, в правильном направлении, и максимально эффективной точке приложения силы, и при правильной постановке и руки или ноги, чтобы самому себя не покалечить резким движением или усердным рывком. Самому себя. Как будто замахиваясь, выдаешь «автогол». Поэтому и все приложение усилий должно быть именно к месту, чтобы не было пустых гребков, холостых выстрелов, и фальстартов, которые только обескровят тебя и измотают твои силы на пути к искомой цели. Толку тратить патроны или сжигать топливо, расходовать энергию -нет смысла. Все должно быть только к месту и только вовремя. Европейцы дают научный подход, и попытки философского освоения мира-ислам дает индивидуализм и интуитивное понимание жизни- подходящий момент должен определяться по наитию, интуитивно, его можно осязать и почувствовать, когда время крикнуть «в ружье» или проснуться за пять минут до начала «тревоги». Такое состояние сознания, как чутье, мы получили от предков или от диких зверей, и мы должны питать это чувство, чтобы оно сослужило нам, было нам на пользу, и на благо, как полезные ископаемые или приспособления и инструменты, облегчающие нашу жизнь, и упрощающие наш труд и освоение ремесел. Так и здесь-бесславное прожектерство, неразборчивые связи и покушение на цель с негодными средствами.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 22
Опубликовано: 31.03.2018 в 21:46
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1