Крила. Глава 42


Потом Бабушку вынесли из церкви и погрузили на машину, и поехали до кладбища. Моросил дождь, и Тетя Лида подсказала мне жестом, и я накрыл лицо Бабушки белым платком, чтобы дождь не намочил ее. И я подумал, что все проводы в дождь всегда хорошая примета. Как стайка зашуганных горобчиков стояли, испуганно озираясь на нас, столпившись, школьники, напротив почты, в посадке деревьев, которые росли на моих глазах. Когда я ходил в школу, и кроны деревьев, высаженных на этой аллее, были не такие густые, так то уже 25 лет назад. Когда я ходил в эту школу, и их только высадили –они стояли, молодые саженцы, огороженные рейками, и это была моя дорога к знаниям. Когда я, истекая кровью, с рассеченным лицом, поливал траву, пробираясь по этому скверику, как по зеленке, домой, хлебая воду от суши после пьянок-гулянок из каждого встретившегося мне на пути колодца это была дорога к другим знаниям.

Помню, как на эту самую почту однажды пришла одна местная девушка, тогда я уже учился и слал Буду! письмо или заказывал с ним переговоры, потому что у нас линия была на повреждении, или за что-то расплачивался, и тут ворвалась, как вихрь, она. И как раз тут парень стоит, значит, и ей, так особенно надо и письмо ей тоже куда- то надо отправить непременно в Метрополию, не меньше, чтобы показать какого она пошиба и птица высокого полета- и эта «воображуля» просто обязательно должна была подчеркнуть, кто и где она и что такое почта –показав, что у вас, дескать, здесь ничего путевого, толкового нет, развернуться, фыркнуть и уйти, поворотив носом. Как краля, понтуясь перед кавалером, обязательно зайдет к сопернице в магазин, и скажет: «да у тебя в лавке ничего нету!».

И мы понесли Бабушку по тому северному склону, который видела во сне моя троюродная сестра, которая и в селе-то никогда и не бывала. Под ногами, чтобы люди не месили жирную, как сливочное масло, грязь под ногами, были камни, уложенные, как мостовая. Камни были, как припорошенные, в панировке, в какой-то угольной пыли, в какой-то золе или грифельной крошке, что добавляло этого драматического ощущения –саспенса ходьбы как по вулканическому пеплу после последнего дня Помпеи. Когда несли ее процессией, потом я обратил внимание, что тащат ее именно бабы, куда-то делись все мужики, как пропали сквозь землю. Мужики выносили из дома, и грузили в церкви, а потом уже только женщины на самом кладбище, и я подумал, что это от невнимания к ней мужиков, или так задумано по традиции, что сначала мужики, а потом бабы несут? И женщины так переносили ее через ряды чужих могил, и установленных скамеек со столиком, что все замешкались от непроходимости, и даже чуть повыше приподняли гроб, чтобы обойти эти траурные препятствия, а я испугался, что ее ненароком перевернут.

Я увидел выкопанную Пампушками глубокую яму и заглянул туда, в нутро земли. Стояли две широкие ветки, на которые должны были положить гроб. Для того, чтобы закопать Бабушку и вырыть для нее место, почти полностью засыпали могилу деда, и я подумал, что дед 17 лет ждал свою супружницу, как Бабушка загадала себе место рядом с ним, и мы не верили, что когда-нибудь вообще Бабушка скончается и займет это место, так неправдоподобным бы был и стал для нас сам факт ее отхода в мир иной. Там сказал еще речь священник, о тех инвестициях, которые мы получаем, когда творим милостыню, когда молимся за Бабушку, когда хотим, чтобы Бог ее призвал в Царствие небесное, что мы помогаем ее душе обрести покой. Потом он отдал указания, чтобы мы все еще попрощались с телом. Мы подошли, попросили прощения. Когда прощалась Тетя Валя, и она ревела, и я обнял ее за спину и плечи, чтобы успокоить, и меня самого стало просто трясти от плача, натурально стало трясти, так было больно, страшно и тяжело. Потом закрыли крышку и опустили на деревяшки, а я не стал смотреть, как заколачивают в крышку гвозди, но слышал этот звук, и от него мне хотелось куда-то деться. Потом деревяшки вытянули, и стали опускать на ремнях гроб «во сыру землю». Потом священник сказал нам родным бросить по горсти земли, но не было самой земли, была сплошная рыжая глина. Потом, уже когда все стали расходиться, все символично швырнули по горсти земли, и ребята стали бросать землю лопатами, но я сам вцепился в землю, и сказал, что так тяжело и нужно себя унять, что с натянутыми нервами и с остервенелой силой стал швырять туда эту землю Бабушке, чтобы как-то уйти и успокоиться от пережитого и больного. Я думал, что в этом и есть мой долг, чтобы быть с ней от начала до конца, и испить эту чашу скорби, а не только в том, чтобы пассивно созерцать и мучиться от этого, а как герой Рассела Кроу из фильма «Искатель воды» самому вырыть даже могилу и самому ее закопать. И я думаю, что о каких-то простых и сложных вещах я сужу, сравниваю и думаю, будучи глубоко русским человеком по духу, при этом ориентируясь на голливудское современное кино. Это такая американская фишка-киноцитирование, когда фильмы учат нас, как жить, поступать в каждой конкретно жизненной ситуации, и на все случаи жизни у нас есть готовая картинка-вот так было в сцене такого-то фильма, вот то-то сказал главный герой, такая ситуативная постановка по готовому шаблону, как бизнес-кейсы для делового обучения в Гарвардской школе бизнеса.

Вот я просто подбираю глину, как выбираю крошки с пола, вот все, что есть мне дорогое и близкое моему сердцу, я делаю теми же самыми руками, такими же. Чего только не трогали, пробовали на вкус мои пальцы, иссеченные порезами и всем колющим и режущим. Мои пальцы, в которых также забивалась кладбищенская грязь от того, что я укладывал дерн на могиле Бабушки, и так и есть, эти же руки, изрезанные морщинами, и убирали урожай, с которого вылезали в прорехи пальцы из строительных перчаток, или старых двупалых краг или рукавиц, которые оказались не настолько прочными, что пальцовки -кончики вылезли из них, или старые носки, которые мы надевали, нахлобучивая на руки, когда не было под рукой из-за дефицита и бедности перчаток, но я все продолжал работать, как Павка Корчагин, загоняя черную грязь под края ногтей. Мы длубали землю крышками от закаток вместо приспособлений для разрывания лунок. И так и все знали эти руки, они столько всего перетрогали, перещупали, перелапали, перемацали, перевидели, перепробовали и познавали себя, и резались краем листа А4, и изрезались, когда сшивал дела капроновыми, а не мягкими лавсановыми нитками. Мерзли они, когда я решил себя закалять, и ходил без перчаток, экспериментируя над собой. И печатал в офисе, без включенного отопления, кончики пальцев замерзали, и я напечатывал на компе текст, как колибри, чтобы просто побыстрее согреться от движений пальцами. Все это было в моей жизни, все это было, все это прошло через ощущения, через прикосновения, через нечто тактильное, ощущаемое через жар прикосновений, через ток прикосновений, через предвкушение прикосновений, через все, что осязается и с чем неизбежно столкнутся. И ощущение этой земли на руках не было ощущения измазанных рук от земли при сборе урожая, или просто испачканных рук, даже не было ощущения моторики и тактильности- было сложное чувство, что ты подводишь какой-то итог, делаешь последние штрихи, заканчивая картину, еще несколько движений и все.

Когда я швырял землю лопатой, меня просто трясло меня над ямой, что меня ребята хотели унять, и кто-то сказал вдалеке, когда я заплакал, что «раскис», но я собрался с силами и с духом, и пришел в себя, так меня сильно кольнуло это едкое слово. Это было отрезвление, я подумал о том, как я выгляжу со стороны, то есть раньше, если я задумывался, как проживу эту сцену, что я скажу какую-то пламенную речь, которая тронет всех до глубины души, чтобы все зарыдали, что я запою ее любимую песню, типа «каким ты был, таким ты и остался», или спою ей «ой, вiють вiтри», или еще что-то, очень личное для меня и для нее. И потом, все равно, ребята отодвинули нас на второй план, и мы с Братом поучаствовали в засыпании могилы. Я подумал на это занятие, «ну его», эта какая –то новинка терапии. Когда человека закапывают в землю или кладут в гроб, что он все переоценивает и исправляет ситуацию. Как по мне, так от этих мест нужно держаться подальше и такие методы вряд ли будут эффективны. Ребята ее закопали, потом мы умостили дерн и землю, и обложили кладку могилы, и все укрыли принесенными венками, на насыпи могилы ребята постучали по глине черенками лопаты, и из них выложили православный крест с перегородками. В этой «кустурщине», в этой обрядовости, в этих традициях все соседствовало рядом. Какие-то суеверия, какое-то православное творчество, все соседствовало рядом, не противореча, и не конфликтуя друг с другом, уживаясь и взаимодополняя.

Во время всего того церемониала мне элементарно стало не до этого, я столько раз участвовал в похоронах других людей, что само участие не вызвало у меня никаких чувств, не было драмой, не таило в себе ничего личного. Ну, потом приехал я, когда Дед уже умер, а потом тихо ушла и Баба Сева, тоже после, и все это было без меня, уже туда и на кладбище не ездил, поэтому смерть Бабушки так потрясла, потому что она сказалась лично, и все эти личные моменты, они не могли стать публичными. Когда горе выкручивает тебе руки, и тебе становится страшно, когда рвешь на себе волосы, сыпешь их пеплом или царапаешь себе грудь-все чтобы облегчиться, но я об этом раньше только писал, не понимая ни смысла, ни значения утраты, просто приводя в пример обыкновенное понимание сути этих вещей и событий со стороны горожанина, мещанина, простого обывателя. Без мистически –философского подхода в духе произведений Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» или фильма «Дом духов» про роящихся бабочек и светлячков, которыми сопровождаются усопшие.

Какие-то наши общие фишки, что-то интимное, что было между нами в плане любви и доверия, какие-то наши тайны и секреты, их просто не стоило выносить на суд общественности, их не стоило делать доступными для всех. О них стоило бы и сейчас умолчать, и Бабушка унесла с собой в могилу. Я так и не спросил у Бабушки про ее жизнь, про то, кого она любила, любила ли она по -настоящему Деда, или просто мучилась с ним по долгу брака. Почему они не завели второго ребенка, неужели так сильно боялись Бабы Севы и не могли пойти против ее мнения. Куча разных личных вопросов, которые я побоялся спросить, а потом это было уже неуместно из-за болезни, утраты части памяти и немощи. Кучу всего, что я мог у нее выведать, я не спросил, и все осталось за кадром. Я мог бы препарировать душу, вызывая что-то из ее схронов души и тайников, выволакивая и скелетов из шкафа, но она была честная и порядочная женщина, никакой бы интриги не было, вся ее жизнь была у других, как на ладони. Но я не смог, я не смог быть допущенным к алтарям этих тайн, и все осталось именно с ней, как в конце фильма «Титаник», когда героиня швыряет ожерелье в глубокую пучину океана. То, что она мне рассказала про смерть своих родителей, и какие -то личные истории, все это осталось у меня в записях. У меня остались писанные ей стихи, какие-то наши личные истории, но я никогда не думал, что ее самой не будет у меня больше. Я был безоговорочно уверен в том, что с ней просто что-то произошло, равно как и тогда, когда она упала с ветки, или ее боднула корова, что-то на уровне травмы или болезни, но что она не ушла от меня целиком, что она осталась с нами, и никуда не делась. Было ощущение того, что ей опять трудно, с ней что-то приключилось, она стукнулась, упала, ушиблась, но она все равно с нами, и инсульт воспринимался, как болезнь, даже не страшная неизлечимая болезнь, а болезнь по типу простуды, преходящая и временная, не более того- а не как опасность, влекущая дальнейшие тяжелые последствия. Тогда я просто перепугался, когда Мама рассказала мне, когда спала рядом с ней, и увидела, что у бабушки не работает челюсть, это было пару лет назад, это все уже забылось, и теперь второй инсульт. Я просто подумал, что Бабушка «сдала», в очередной раз, но она сдавала позиции постепенно. Постепенно и в этом было осознание неизбежного, но я не был готов, что она просто растворится и уйдет.

Поэтому все мои заготовочки с речами и песнями попросту оказались некстати и неуместными, когда мы бросали землю на гроб, я говорил ребятам, что она была живучая и цепкая, как кошка. Я не думал, что смерть ее заберет, она переворачивалась в автобусе, она падала с ветки, ее бодала корова, дед бил ее чуть ли не молотком по голове, хладнокровно переступал через нее лежачую, когда она мучилась от язвенной болезни двенадцатиперстной кишки.

Помню, как в детстве писал какое- то письмо Маме и Отцу и нарисовал, что у Бабушки сломана то ли рука, то ли нога- и я нарисовал эту конечность черным пятнышком -зарисовал пораженный участок, проиллюстрировав написанное для наглядности. Это был мой первый комикс. У Бабушки была безлич хворей и переломов, и она всегда выживала, как при том падении с груши – « с безымянной высоты». Как тогда, когда Бабушка перевернулась в автобусе, и на нее даже кто- то упал- не помню, выплачивали ли ей какую-то страховку или грошовую компенсацию. Потом Дед ее бил молотком по голове, и у нее еще была травма головы. Потом Бабушка страдала- еще когда мама училась в институте- от язвы 12 перстной кишки, и сильно болела, когда Мама только поступила учиться и здорово переживала. Я находил у Бабушки рукописные «видения болящей Веры» и меня поразила эта вся история, тому, в какой форме этот рассказ путешествует, ходит по рукам и находит новых обладателей, страждущих и переписчиков- и я понял, что эта рукопись помогла ей выкарабкаться после трудной и опасной болезни, преодолеть на полном напряжении и воли и сил свой недуг, побороть его, реабилитироваться-подняться на ноги, стать снова в свою колею-колею тяжелого жестокого труда и духовного подвига, стать снова сильной и обновленной. Бабушка ломала руки и ноги, но на фоне перечисленного выше, это были мелочи. Бабушка еще мне рассказывала про переломанную ключицу, которая все равно срослась и зажила, хотя ломала уже в преклонном возрасте- без каких-либо металлических вставок и протезов. Она переживала столько сотрясений и потрясений на своем веку, пережила голод и войну, и я не знаю, она столько раз могла умереть не своей смертью, насильственной смертью, столько с ней могло всего произойти, но она ушла сама, своей смертью, Бог был к ней милостив, что так все произошло, она ушла в кругу своих родных, у себя дома, пусть и не в своем доме в селе, но она в нем была в своем последнем пути, оставалась в своем доме, переночевала в нашей осели, в нашем родовом поместье, которое, как не крути, осталось нашим.

Там земли Прадеда Елисея, там же, где Пампушка и мы, и это все наши наделы, здесь три поколения моей семьи ходило на работу- Дед в колхоз, Мама на практику и на работу в колхоз, а я пастухом. Здесь жили и трудились на своей земле моя Баба Сева, Бабушка, Мама и я, даже четыре поколения, а когда я привезу Сына, то и все 5 поколений будет, вот сколько нас много на этот кусок земли, а 100 лет прошло, и сменилось почти 5 поколений с тех пор, как Елисей владел этой землей, еще до революции, его отец ветряками, поэтому нам не вытравить это из себя, не отказаться от этого места, у нас просто нет на это силы.

Когда мы полностью соскребли с могилы Деда землю и заботливо по периметру уложили венки, чтобы их не унес ветер, и мы пошли тогда все восвояси. Я попросил Брата сфоткать могилы Деда и Бабушки, и меня самого у них рядом с могилами, а потом Брат засомневался, что лучше так не делать. Я тоже подумал, что плохая примета, и мы пошли прочь.

Там, сквозь крест на могиле моего Деда, осмотревшись вокруг по сторонам, я увидел целую улицу моих соседей, тех, кого знал лично, Деда Гришу, нашего беспокойного соседа, которого я никогда не любил, даже выяснял с ним отношения, когда он обижал Бабушку, защищая ее, по той ерундовой ситуации, когда он повалил наш забор в месте у курятника. Я так снял для защиты Бабушки забор от этого старика-хулигана- когда «беззубая» милиция никак не смогла разрешить какие- то бытовые мелочевые споры- потому что Дед Гриша фронтовик. Ну там элементарная ерунда как повод для конфликта-ваши курицы ходят по моей земле, и тому подобное, или наш огород проходит по границе посаженной акации. Потом межи не стало -Дед Гриша выкорчевал проволоку, которая по давности лет превратилась в провисшее решето, и сломал трухлявый забор, и тогда птицам вообще представилось раздолье –помню, разгоряченный и возбужденный от несправедливости-от бездействия официальных властей- оттого что Бабушку обижают, а Отец- в стороне, и не принимает никакого участия, пассивно наблюдая даже не с позиции благоразумия, и, вообще руководствуясь неизвестно чем, я взял кусок забора, и загородил выход из дома, пока не пошли на мировую. Так я, по-своему, коряво и косо, устанавливал торжество правды и справедливости по отношению к моей Бабушке, при том, что никто не хотел встать на ее защиту, когда людям было что нужно от нее –все лезли с просьбами -а здесь элементарно все боялись вступиться за нее, как букашки из «Мухи-цокотухи», смотрели сквозь пальцы и делали вид, что ничего не происходит, и робко и малодушно уходили в сторону от этой проблемы, даже мой родной отец. Я все раньше думал, что Бабушка наберется сил и прорвется, еще как прорвется- еще покажет всем обидчикам «по полной программе»- ведь неприятности ее никогда не останавливали. Та самая, та которая пережила нашествие немецко-фашистских захватчиков, спрятавшись в какой -то землянке, в то время как старшую сестру Варю угнали в рабство фашисты. Бабушка, которая всю жизнь проработала в колхозе разнорабочей, тогда как Дед проработал всю жизнь электриком. В селе они обосновались на месте, где жили пастухи на хуторе. Теперь нет этих людей, не то, что курятника, не то, что забора. Теперь и воевать некому и не с чем. Лежит Дед Гришка, лежит здесь, со всеми селянами. Лежит гармонист Дядя Коля, живший от нас по соседству, который в одежде заходил с кумами в речку по пояс, и выпивал граненые чарки горилки, стоя в воде, раздувая меха гармони, как я по-ухарски и залихватски пружинные эспандеры. Здесь лежит и сестра его Тетя Нона, та, которая была низкого роста, и я после нескольких напоминаний, как после стирания надписи на лотерейном билете «сотрите тут», я внезапно вспомнил и о ней тоже. Видел, что там же рядом и отец моего одноклассника Мишка. Вот и все они, наши соседи, как по заказу, будто специально договорено было в землю класть всех с одной улицы, что они уходили друг вслед за дружкой, даже по времени рядышком. Кучно их кладут рядом. Соседи на улице, и здесь оказались соседями –рядышком на участках, чтобы далеко не ходить. Здесь земля всех примирила и неисправимых дебоширов, и бунтарей-алкоголиков, кому на белом свете было тесно и мало места, кто спорил, выяснял, кто у кого занимал денег, и кто кому помогал. Все лежат, бесшумно и тихо. Сходились вместе собирать урожай, вместе на молотьбу, вместе на постройку нашей летней кухни. Все делали гуртом, сообща, примиряясь от своих ежедневных противоречий и бытовых ссор, частых конфликтов- всех мирила совместная работа, потому что приходили, когда «надо», молча делали работу. И здесь тоже все гуртом. И все молча, но не потому что заняты, а потому что спят. Но теперь всех примирила уже не общая работа, а одна на всех земля. Здесь, у себя, на Родине, в селе, лежит Дед, жена его, Бабушка, и ее свекровь Баба Сева, они покоятся здесь и все вместе, те, которые так и не покинули родных мест и пенат, не прыгнули в открытые «окна возможностей», не запрыгнули «в последний вагон уходящего поезда», не променяли село на Метрополию, но все «сделали четко», отыграли свои роли, как бы за них их не отыграл никто.

Вот ты уехал из села, а они остались в селе, а теперь и остались в земле. Оставались на родной земле только лишь те единицы, кто не могли найти себе применение, хранители корней и традиций, привязанные крепко-накрепко к родному дому, самые большие патриоты «малой родины», которые не смогли найти в себе сил с ней расстаться и те, кто по старости, и по связанности с обстановкой не нашли в себе сил что-то менять. Беззубые рты стариков, как рты младенцев, которые разжевывает медленно мягкий смоченный в воде хлеб, чтобы насытиться. Едят картофельное пюре или манную или пшенную кашку алюминиевыми ложками. Идут работать, потому что это их рабочий и принятый ритм, заведенный, как автоматика, в котором они чувствуют себя, как в своей обычной стихии. Они веруют в Бога, но их никогда не застанешь молящимися, и не увидишь, как крестятся. Их глубокая вера глубже бездонных колодцев. Они терпят и борются, терпят и борются, не тонут, не бросают, терпят, тянут на себе все хомуты и лямки, берут на себя все, что могут тянуть на себе физически, как будто время и усталость не властны над ними, не могут им причинить ни вреда, ни ущерба. Не знают ни отдыха, ни устали, что нужно сэкономить энергию, и рассчитывать свои силы, все им было неведомо. Люди, выживающие только благодаря чуду, и тому, что сохранили Веру православную, зная, что Бог им метит, Бог их просит и отпустит на их век немало, но они сначала сами, на своем уровне, должны простить и отпустить, своих должников, это и есть счастье и достоинство этих людей. Бог простит должников и обидчиков- но сначала, на земле, это нужно сделать самим. И надо достойно принять это испытание, прочувствовав всю остроту текущего момента, на грани, когда ситуация щекочет нервы, когда азарт и риск позволяют все ощущать иначе. Всегда всеми органами чувств, они удерживают тебя на плаву, они обрушивают на тебя всю свою любовь ливнями, водопадами. Проявляя ее, я одновременно никогда не говорю о ней. Без лишних слов, как если бы это могло им помочь и помогало во всех их делах, действительно «работало» и было эффективным. История нам вставляет однотипные ситуации, как задания, которые нужно пройти, как будто, не переходя на новую ступень развития, как в компьютерной игре, ты получаешь шанс проживать все снова и снова, пока не научишься, тебя не отпустят из этого заведенного и заговоренного круга. Шанс и уникальная возможность все проживать снова, если твои ошибки тебя вовсе ничему не учат. Пути повторений неизменны.

Иногда тебе всерьез кажется, что родные, старики будут с тобой всегда, как здоровье, и тебе кажется, что здоровье неизменно, и если что-то не ладится, то это только временно, это пройдет, ты излечишься, организм обязательно выработает антидоты, справится сам по себе.) В этих ушедших людях, каждый в свое время задумываешься, что они должны были также последовательно и уходить, каждый в свое поколение, каждый в свое время. Рано ушел мой крестный отец Дядя Валик, мамин одноклассник Витык, с которым я ставил забор, мой товарищ Дух, опередив наших стариков, живучих, как корчи. Когда читал статью про автора, который написала целую книгу про отношение человека по стадиям восприятия болезни, что сначала отрицание, потом радуется жизни, что еще выпало, пользуется моментом, потом противится, расслабляется, принимая рок и неизбежность, и думаю, что все стадии не так уж и последовательны, все перемешанное и перемежеванное, меняется, нет неизменных констант, и только в заданной цикличности, мы видим контуры и срез происходящих изменений. Это условная градация, все эти пороговые состояния могут меняться, в зависимости от ситуации, выздоровления, стабилизации, и отношения к ним людей, все сугубо индивидуально, все от личных качеств тоже многое зависит от индивидуального психологического рисунка и почерка.

Люди, которых ты каждый день видел рядом, и знал, что так будет всегда. Родители, которые всегда, все время рядом с тобой, с самого детства. И был уверен, что они тебя не оставят, ни при каких обстоятельствах, как мозгами до конца не принимая, что ты будешь расти, и когда ты и сам станешь взрослым, их обязательства перед тобой вневременные, и не зависят от их прожектов, личных планов, стратегий, пожеланий и велений, как будто сами люди и отношения, социальные роли все те же константы и доминанты, которыми наделили нас. Бог насытил нас и населил нами землю, отнял изменчивость среди нас, как первопричину разрушения всех пар, одновременно предопределяющую всю дальнейшую эволюцию. Приходилось приспосабливаться, перемещаться с места на место. Это было сложно и болезненно, но теперь ситуация усложнилась не только горизонтально, но и вертикально, мы сами стали меняться, не то, что люди стали портиться. Портятся только материалы, все зависит от твоей пробы, породы и качества, и если ты сделан хорошо, не значит, что ты не сможешь дать слабину, ведь ты доподлинно и не знаешь, если в тебе есть вредные примеси, гнильца или червоточина, они рано или поздно дадут о себе знать- ты это проявишь в бытовой ситуации, не обязательно критической. Ты просто, вне зависимости от обстоятельств, эволюции и всех твоих личных качеств, концентрации гнили и вредного в тебе, должен показать, что родители правильно делали , что верили в тебя. Доминанта в этом кредите доверия, выданном авансом, за который ты рассчитываешься каждый день.

Они были до невозможности просты, у них не было wish-листа, кем бы они хотели быть, или хотели бы меня видеть? Просто «ученый», сфера и область приложения профессиональных интересов, значения бы при этом не имели. Как будто только это всей грамотностью и было обусловлено мое неминуемое возвращение в село после цикла обучения. Если с возвращением и связывались какие-то надежды, то скорее воспринималось, как завершение цикла, как баланс и равновесие, условная точка, приходящая на свое место. Я и сам себе объяснял на примерах кино- как монах в фильме «зима, весна, лето и опять зима», в фильме «Правила виноделов», парень, герой Тоби Макгуайра, возвращается в обитель, в родные пенаты, альма-матер. Уравновешенность «блудного попугая», героя, повидавшего мир, вышедшего за пределы окрестностей, что его внутренне обогатило. У многих оставшихся в селе- таким путешествием и Одиссеей служила армия- где они служили далеко от дома, прошли испытания и определенную школу жизни, воспитав в себе волевые качества, мужество, смекалку- или просто потеряв там здоровье- люди учились ценить простую жизнь и возвращались в привычный им круг, потому что в них срабатывал тот известный подход: «Где родился, там и пригодился». Здесь мои предки, здесь мой «отчий дом». Мои родные видели то же самое. Я был для них лучом надежды, сыном, которого они не имели. Отец, честно, по правде сказать, будучи зятем, как «сы»н им не состоялся, он их разочаровал, хоть Отец и называл Бабушку как: «мамо», а она ему: «сину», это не спасало их отношения, все равно он повел себя не подобающе. Просто он был не их крови, а именно я их продолжение, который их не разочарует, не обманет, не подведет. Именно я из их крови, который слеплен из них, как продолжение, поэтому и были определенного рода и уровня ожидания, которые были связаны со мной, как большие надежды. Я был им одновременно и надеждой и отдушиной. Они верили в меня, как во что-то сверхъестественное, как люди верят самим близким и дорогим. Поэтому, несмотря на их симпатию, благосклонность, приятие и любовь и расположение к нему, Отец был для родителей мамы как «битая карта», от которого не ждали ничего существенного и значимого, он был политически неблагонадежен. И при этом мне близкие и родные люди верят, как герою- освободителю, избавителю от неволи, он выгонит чужаков, который отыгрывает проигранные партии, который накормит голодных, который благороден и защитник, все удручающее положение исправит, все наладит, и всех избавит от проблем бед и лишений. Человек воли, поступками и действия долга, который нужен для баланса и расстановки сил. Верховодить и вести за собой, как Данко. В этом и была вся соль, стольких долгих ожиданий, которые нельзя было обмануть, как нельзя обманывать ребенка, чтобы не нарушить его ожидания, говорить ему ложь и раздавать несбыточные ожидания. А то приучится, и будет «как все», разводить неправду, продолжится круговорот лжи в природе. Твое появление дает шанс на исправление ситуации. Надежда идет постепенно- сначала в факте твоего рождения, потом взросления, а потом, когда ты становишься старше- на тебя рассчитывают, как на главу. Они живут надеждой на тебя, молятся за тебя, чтобы ты оправдал их чаяния и ожидания- потому что верят, что им Бог дал и послал тебя сделать то, на что они не способны. И видят, как святая несокрушимая сила являет себя через людей, и в частности, через тебя. Вся посильная помощь в том, что Бог им помогает «через тебя». Поэтому не проходи мимо. Было бы, как смотрел ребенок за пролетающим самолетом. Надежды, мечты, желания, что-то сверхъестественное что-то ирреальное и долгожданное, сопряженное с магией, волшебством и чудом. Я подумал, что такие же ожидания ты связываешь с детьми, если не выходит, то с внуками, если и с ними, то с правнуками, но обязательно. Каждое новое рождение это попытка снова- лотерея и игра, новый шанс «один на миллион». Сама жизнь, как игра в шоу «Форт Байяр»- щедро и кучно раскиданные ключи, отгадки, советы, задания, которые все время ищешь, не получая ожидаемое, испытываем нестерпимое и непреодолимое желание снова и снова погружаться в игру, с ее перипетиями, сложностями, напряженным ритмом, взаимной обусловленностью и накалом страстей, подвижностью и фонтанирующей ирреальной запредельной скоростью, еще застывающей и схватывающей на сетчатке. Наверное, подчас, это самая сложная задача- надеяться и не обманываться, идти дальше. И далее упорствовать в своей тщательности и требовательности к себе, тщете, обнаруживая у себя редкие качества, удивительную адаптивность, послушание и сговорчивость, не платить коллаборационизмом на беспощадные ударами судьбы натяжением внутренних струн, перманентным давлением, тягой к риску, увеличенными запросами, небывалой остротой сюжета, динамикой развития и эволюцией роста.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 31
Опубликовано: 31.03.2018 в 14:52
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1