Крила. Глава 41


В дом я входил широкими шагами, дом был непривычно дико пуст от раздвинутой мебели и кучно расставленных стульев. И даже из-за обилия народа, все равно в доме было пусто, слишком пусто, когда умирает самый главный человек, все остальные люди, как и сами предметы, кажутся тенями, сами люди вокруг становятся просто мебелью, фоном, декорациями, блеклыми манекенами или беззвучными статистами.

Для меня наш дом это был какой то бешеный знак для меня, словно ничего не переменилось, я снова здесь, где могу почувствовать себя близким и родным, своим, где ничего не надо менять, здесь нужно просто оставить все, как есть, нужно не допустить новизны, никому ничего менять, чтобы все вещи остались на своих местах, все предметы остались неприкосновенными, как образцово заправленное место навечно занесенного в книги вечерней поверки, как бабушкина скрыня, где мы все любим за архаизм и постоянство, за малеванность, мы любим и за аляпистость, но это же и есть неповторимый колорит, и все вещи должны быть такими ригидными, статичными и невосприимчивыми к бурно меняющемуся миру, который сквозит изо всех щелей и пытается нарушить тот оправданное веками и десятилетиями равновесие и баланс. Ты должен иметь такой стандарт, чтобы в него все время погружаться- станциям метро «Киевская», с мальвами на стенах и мозаикой на колоннах. Нарядная и праздничная, как главная комната в бабушкиной хате. И всегда множество пульсирующих людей, что не протолкнуться.

И такая неподвижность Бабушки была новой и странной для меня. Всегда выдавал ее сон, и я подумал, что столько раз ребенком спал с ней в одной кровати, и Брат тоже спал с бабушкой в одной кровати, она так всегда и спала, когда мы были рядом. Лежит себе неподвижно, и так не шелохнется, что не отличало от ее обычного состояния сна. Поэтому не верилось, что такая масса людей может обманываться или ошибаться, не понимая, что она с нами, она вот-вот, и встанет, воспрянет, и жизнь продолжится. Обязательно продолжится и не может быть иначе.

Это было страшное и стремное по своему накалу физическое ощущение потери, когда Бабушка лежит, как восковая кукла, как пребывающая во сне, из только расстегнутой кофты я посмотрел на впавшую шею и горло, и понял, что она уже не дышит, и «все это» уже в прошлом. Ощущение было, что тебе не показалось, не померещилось, и что это не они все ошибаются, не они все дурачат и дураки, а все действительно так и на самом деле, тебе стоит и самому принять эту данность, то, что это не никакой грандиозный обман, и не вселенское зло, а естественное явление. Просто ты видишь, что все крайности, ты никогда еще не был на похоронах, никогда не видел мертвецов, и от всей этой новизны ощущений еще не ориентируешься, тебе это не привычно, и дай Бог, чтобы меньше видеть смертей на своем веку, не переживать это горе. Даже в сочувствии, в сожалении, это всегда тяжело. Ощущение, которое забирает у самого себя. С этой болью тяжко жить, тяжело соприкасаться, и с этим знанием и ожиданием тяжело, реально и спокойно воспринимать жизнь.

Но как бы я не молился, истово и усердно, все же, мне не дано было ни исцелять больных, ни воскрешать мертвых, я прочитал несколько раз «90 псалом», о чем поинтересовалась бабушка, которая читала молитвы. И вот, я, верующий в силу молитвы, которая поднимает любого, тут бессилен, хоть и происхожу из рода священников. Женщина, которая читала молитвы в комнате, мне показалась знакомой, и я помнил ее, так как и раньше видел ее, она всегда читала молитвы, но я в упор не помню других похорон.

Мой пояс освященный. Мама постоянно давала мне его во время экзаменов. О том, что на нем записан «90 псалом», и это «живая помощь»-самая сильная молитва, я узнал только недавно, вычитав все в Интернете. Меня в ней постоянно удивляли подобранные там слова, иногда они казались мне «странными»- как будто это было какое –то особое их сочетание и последовательность, которые дают такой чудодейственный и животворящий эффект.

Я и бабушка, и вся окружающая нас обстановка неоправданно статична, как театральная сцена, избыточная в своем скупом и скудном минимализме, и я верю, что что-то изменится, как ребенок, который верит в чудо, читал все библейские истории, наивно полагая, что это возможно и в наше время. И в то же время самый обычный и скучный человек, который понимает, что чудо это что-то из разряда заоблачного, вон выходящего, не для обычных людей. И такие горестные события, как не хотелось бы принимать горе, как данность, но надо свыкнуться с этой мыслью, случаются. Потеря. В этой истории грустно и «хочется выть» оттого, что уже ничего не изменишь.

Потом пришел Дядя Вася, постоял и сразу вышел, как будто отметился, открыв Шенгенскую визу, въехав на территорию Финляндии, и поспешно удалился. Не знаю, о чем думал Дядя Вася, когда умер его самый главный компаньон, как его постоянный инвестор и бессменный спонсор всех его бизнес- затей, ведь больше всех в него вкладывала именно она. Все они потом общались на улице, как будто намеренно избегая внимания к Бабушке или ограничиваясь одним фактом своего присутствия, как будто пришли «только отметиться». Я ведь понял это потом уже, со временем. Когда покидают люди- нужно плотнее работать именно с теми кто остался, кто есть- им уделять все внимание и силы.

Я долго был у Бабушки, стараясь наверстать упущенное, восполнить пробелы в общении, компенсировать-то время, что меня недоставало, хотел говорить с ней, чем-то делиться, хотелось даже плакать, но слезы не выступали, может от волнения, может оттого, чтобы были посторонние, которые от горя не стали ближе. И здесь, в этом формате общения, когда ты стоишь на коленях у гроба, и также не невыразителен и спокоен, и ты ободряешь других, говоря, что ей теперь легче, нам есть чему радоваться, ей теперь легче, теперь ее страдания закончены, и ты не думаешь, что это самоуспокоение, и ты думаешь: «А ты сам-то веришь тому, что говоришь?». Ты говоришь сам, как блажной, она просто спит, а тебе никто не отвечает, потому что думают, что ты ошалевший от горя, говоришь, что она с нами, она рядом, а они вообще не реагируют. Вообще, никто не слушает. Вообще понимающие молчат, и не осуждают, понимают, что ты только оправляешься от шока, или недостаточно еще полно погрузился в этот болевой синдром, что кричишь, как блажной, от травматического шока.

И потом пришел Дядя Петя, и меня почти добровольно-принудительно вытащил, сказал, что срочно нужно поесть, потому что неясно, когда еще представится случай подкрепиться, на сколько затянется процессия. И я упирался, сказал, из скромности, что сыт, поел еще в поезде быстрой лапши из бомж-пакета по имени «биг ланч». Я всегда относился к той категории людей, которые на все вежливые приглашения и предложения отвечают отказом, а после второго предложения и проявленной настойчивости приглашающего, уступают. Сначала отказавшись, я все же пошел к ним. Тетя Нина насыпала супа, он налил мне чарку-рюмку, и приказал ее выпить. Я сказал, что не пью, а крайний раз пил тоже у них дома, но на свадьбе у младшей дочери, и выпил. Всегда легко пьется за границей, как будто, раз в другой стране то никто не узнает, и это не повредит моему имиджу сознательного трезвенника.

Как Дядя Петя осторожно сказал мне, признавшись: «Я не могу открыто и публично выражать мои взгляды. Я все вижу, все воспринимаю, что все эти люди во власти, они не делают ничего для людей». Когда мы с ним основательно засели, а потом вошла Тетя Нина, когда он уже меня накормил обедом, сказала, что все-таки, как ни тяжело, нужно идти и прощаться с Бабушкой, чтобы Дядя Петя меня тут не задерживал.

Я вернулся к Бабушке, когда стоял на коленях перед гробом, пришла Тетя Валя, она рыдала, как безутешная вдова, отчасти и потому что Бабушка была ее крестной. И мы все по очереди с ней, то поправляли что в гробе, то укладывали бабушку поудобнее, стараясь сделать ее красоту еще безукоризненнее, как Христову невесту. Еще зашла Мама и Брат, они прощались с Бабушкой, постояли, притрагивались все, Мама, потерянная от слез, еще что-то голосила. Я, пытаясь до конца прочувствовать и до конца насытиться этими предоставленными минутами, долго и пристально разглядывал лицо Бабушки.

Потом машина уже приехала, ее кузов покрыли покрывалом с крестом, как рядном, чтобы насыпать зерна, тело перед нами вынесли, и мы вышли из хаты и пошли вслед за телом. Гроб установили на подставку во дворе- на лавку и стул, а потом установили в машине.

Двор был непоправимо пуст, как лес, который проредили вырубкой, как квартира, из которой вынесли всю мебель, хоть и стояли люди, и мы прошли по всему двору к машине. Нас не допустили нести гроб с телом. И люди перенаступили в рушники, как это положено было по обряду у открытых ворот, оставив черной грязью с обуви жирные кляксы следов на новые рушники. Машина выехала на брусчатку, и я первым пошел за телом, я вспоминал, как после каждой нашей встречи и приезда в село, так часто Дед и Бабушки провожала нас этой дорогой, которая сейчас стала для Бабушки «последним путем». Теперь в нашей жизни все поменялось местами- старики провожали нас с каникул и отпусков в дорогу, а теперь мы сами с этого двора провожали «последнюю из стариков» в «последний путь».

И Мама потом это напомнила, Мама мне говорила вдогонку, а шла так недалеко от меня следом, поспевая за мной, что Бабушка нас так часто провожала, выходила на этот холмик, и мы с машины оглядывались на нее поочередно, и махали рукой, глядя, как она нас провожает, выходит дальше, и мы уже теряем ее из виду, спустившись с ярка. И также, как и я шел за Дружкой в свадебной процессии, и кричал ей «не оборачивайся», и в этом гомоне людской толпы меня слышала только она. И я шел по этой дороге за теми, кого любил- за Бабушкой и за Дружкой, только одну любил всю жизнь, всегда, а другую всего один день- как затмение и сгоревшая спичка, яркая вспышка.

Когда я заглянул вперед машины, и там шли люди с хоругвями и флагами, вся траурная процессия, и я подумал, что все слито воедино в нашей обрядовой стороне, и свадьбы, и похороны, и все так тесно переплетено, все это у меня ассоциировано с родным домом, и с моей семьей, с моими близкими, радостные и горестные стоны, что свадьбы, что похороны, все отличается только оттенками нашего душевного волнения и состояния- все в принципе не меняется –различается только разлитым горем и разбрызганной болью или пьянящей веселостью и звенящей радостью- а также так и идут люди к церкви, почти строем и с песнями, только сейчас молча. Мажорно/минорно-меняется только полярность из траура на радость. Я вспомнил, что роман «Доктор Живаго», тоже в своем повествовании начинается со сцены похорон, но у меня не нашлось времени на прочтение этой важной книги, меня хватало только на первые строчки, и я так и ассоциативно связал текущее моим воспоминаниям. И я, мы вместе, только редеют, но от этого только становятся плотнее наши ряды, нужно только замыкающему заполнить строй, мы становимся теснее и ближе друг к другу.

Теперь были рядом, все люди, которых никогда на моей памяти невозможно было собрать на одном месте, не было ни случая, ни повода. И все-все которых ни лиц, ни имен, не знаю, а лица, так сильно изменились за все время, что я с трудом их узнаю. Также и афганец, который бил меня, подростка, в болевую точку, сзади шеи, ниже затылка, как в уязвимую точку, которую знает только тот, кто занимался борьбой или единоборствами, за то, что моя корова забежала на его огород.

И я заглянул через дверь, и увидел этих людей, проходили все дома, из которых смерть поочередно вытрусила наших соседей: Деда, потом его супружницу, Бабу Ольку, потом Бабу Галину, и так пустел двор за двором, пока не въезжали вместо безвременно ушедших новые квартиранты или постояльцы.

Когда соседка собирала сливы «титонько»-сказала Бабушка или Баба Олька, как душевно не обращались друг другу, казалось, никогда прежде за целую жизнь, когда мы у нее собирали из огорода гарбузы, потому что ей было их некому из домашних животных вскармливать, а они выросли и дали мощный урожай, и мы давали их нашим свиньям, готовым съесть все. И вот слепая соседка набрала еле различая «день-ночь», «свет-тень» наощупь этих слив полную миску, и делится охотно с нами. И я думаю, какая в этом жесте примирения заключена огромная сила-какая сила созидания, которая глотает прежде непримиримых спорщиков.

И я посмотрел на борт машины, в котором от тряски шаталась голова Бабушки, как будто ее несли куда-то, как на скорости, на носилках, и мне, от этих качаний головы из стороны в сторону, которую уже не сильно держит шея, в том теле, которое теперь послушно и инерционно реагирует на укачивание и тряску, по этой сильной уложенной камнями мостовой, мне стало невообразимо тяжко, как будто я родил камень, от того я закричал почти в голос, и на глазах брызнули слезы, и рев машины заглушил мой вой. Потому что все, что держалось, все что было внутри меня, как под крышкой с тугим паром, под кастрюлей. Все, что копил и нес в себе, все, что было больного и страшного внутри меня, все прорвало, детонировало и фонтанировало. Это было недолгое потрясение, как будто ты отрыгнул свою изнанку. Я понял, что также страшен и беззвучный плач и бесшумное горе, что разрывающие тишину децибелы ничего не меняют, они не показатель, как тебе туго, как ты напрягся- как тебя обкладывает сединой и морщинами, как ставятся зарубки на свежее дымящееся сердце. Так я беззвучно плакал-когда складывал сено при отъезде, когда ее побила корова. Дурацкое ощущение опустошения и горя, внутри все сжимается, ты съеживаешься, слез нету, открывается рот, и ты только пытаешься выть-потому что не можешь ничего сказать толком, и тебя начинает трясти.

Потом я обернулся, рядом шел Брат, и мы шли и уже разговаривали за Маму, как мы ее будем забирать, каждый к себе, я сказал, что это повод для нас перестроить и переформатировать нашу жизнь под новые изменения. Я сказал, что смерть Бабушки перекраивает все расклады, и теперь мы все поменяем, сделаем новые действия, займемся серьезно и прочие всякие декларативные штуки, объединенные общей темой «Как жить дальше? Опустела без тебя земля».

Когда шли за телом Бабушки, я его обнял за плечо, и мы шли вдвоем, а он меня не обнял, наверное, думал о своем, как он должен выглядеть со стороны. Может не хотел, потому что ему не хватило искренности или так до глубины не пробрала вся ситуация или мой посыл. Может, ему хотелось в этот раз показаться младшим под крылом старшего брата. Но я не смотрел ему в лицо, не вглядывался, не пытался прочитать всю глубину горя в его глазах, или на его лице, конечно, ему также как и мне было, и тяжело, и грустно, и страшно одновременно, потому что бабушка, она ведь не просто нам бабушка, в какие-то мгновения и минуты она заменяла нам мать, когда была вместо нее, совмещая функции и мамы, и бабушки. И надо отдать должное тому, что в той песне, где она говорит, что «дай менi крила, я би полетiла», я думаю, в этой песне можно сказать и иначе, она сама собой закрыла, собой заслонила, телом своим закрыла, в те минуты, когда она падала с груши, или ее бодала корова, она тогда меня самого закрыла, от того зла, а сколько еще собой закрыла в те минуты. Да она была не столько матерью и бабушкой, не столько нашей прародительницей, а ангелом –хранителем, нашим щитом и оберегом одновременно. Дай менi крила

Так и я Брату сказал, когда мы шли за гробом, что я вижу Бабушку, как большую картофелину, которая пролежала в земле, из которой проросли клубни, вот Бабушка лежит, приготовленная к погребению, она выглядит сморщенная такая, из которой вышли все жизненные соки, которые дали нам жизнь. Наша прародительница, которая лежит, а тлен ее даже не тронул, как тело православного святого, что такое чудо Господь явил, так она тронута той благостью, которой сопровождалась ее жизнь, и даже когда Бабушка ушла.

И не верится, что что-то с ней произошло не так, она дала нам жизнь, мы все обязаны ей жизнью, мы сами, как ее побеги, и я все сравниваю с той картошкой, которую мы всегда вытягивали из земли, с уродившимися клубнями, когда мы внимали весь картофельный куст, обязательно присутствовала старая картошка, которая дала жизнь прежнему, новому урожаю, и эта картошка она и была, гнилая, высушенная и отдавшая все и себя всю, так и здесь, наша бабушка именно эта картошка старого урожая, которую закапывали, чтобы дать урожай новый.

Бабушка вложила в нас свою любовь, как топливо, которым ты один раз заправил бак, и ездишь на нем всю жизнь. Она за то непродолжительное время, что была с нами, за одно только детство, вложила в нас столько любви, что этого заряда, этого импульса, достаточно на долгое время, на всю нашу беспокойную жизнь. Наивно полагать, что «старики вечные», что они все время будут с нами. Но того времени, что мы провели вместе, хватит с нам с лихвой. Мы просто не умели ценить это время, использовать его рационально, и мы не умели быть благодарными в ответ, не всегда, и наша признательность им всегда постфактум, погодя, когда мы остаемся одни и наедине со своими проблемами. Как с наградами, будто благодарность объявляют посмертно. Что она не всегда выражена и не всегда озвучена, когда они заслуживают это и им нужно внимание и забота, к месту.

И только у церкви, как одной из точек нашего назначения, я сказал Брату, что отдам ему все деньги, что привез, если мама в них не будет нуждаться, что есть ли у нее еще расходы на организацию и проведение похорон, и на все связанное с погребением и погашение текущих долгов, которые есть как насущные проблемы. Собственно говоря, он и рассчитывал меня просить об этом всю дорогу, я так почувствовал его интерес, он еще говорил про какую-то херню про Артура, но я сказал, что я решительно не хочу ничего слушать, потому что это отвелкает, а у нас сегодня все посвящено лишь ей одной, Бабушке. А этими темами он плавно подбирался прощупывая почву, чтобы спросить меня про финансы, которые я ему обещал еще до поездки.

Ее принесли в церковь, занесли там, у входа в церковь. Священник правил службу, мы по очереди целовали Евангелие, и я первый, как глава семьи, склонял голову перед ним и целовал Евангелие. Потом все зашли в церковь, а я зашел в оставшиеся голые стены разрушенной старой церкви, которая стала каким-то ангаром и навесом для хранения сезонного инвентаря и убранства, старых предметов культа, больших крестов. Я впервые в сознательное время увидел место, где крестили меня, и как я вчера еще узнал, Крава тоже, и я думал, что в селе есть своя церковь, и его, возможно, крестили именно там, но нет, там же, где и меня, и я еще раз понял, какими мы все нитками связаны. Нас всех крестили в этой церкви: меня и моих троюродных братьев, сыновей Тети Гали, Крава, и может, даже и Сестрицу. Пока насчитал 5 братьев и сестер, включая меня.

Когда мы поехали однажды к двоюродным братьям, Отец отдал младшему кучу своих военных ремней и фуражек, командирскую сумку, а я стал завидовать- не оттого, что «этого добра» было полно навалом дома, а то, как Отец этим вольно распоряжается- не предоставив возможность выбора мне, предложить их сначала мне, позволив претендовать на эти предметы, как сыну. Тогда, быть может, и было заложено зерно вражды с младшим, и ревность к отцовским вещам, которое однажды выплеснулось наружу. Так, однажды мы с младшим рассорились прямо по дороге в село, то ли на узловой станции, рядом с памятником первому паровозу-(приколотому на запасные рельсовые пути, или «стоящему на приколе»), пока мы ждали поезда-электрички, то ли уже на огороде -мы стали бороться, и он стал от меня убегать, выкрикивая, оборачиваясь, мне что-то вслед. Я проявил несдержанность, и неоправданную ничем жестокость- из-за какой-то мелочи. И в тот момент, я уже был на первом курсе училища, а они приехали с нами –мной и отцом в село. Я, уже считавший себя матерым, брутальным, бравирующим вылетающими из-зубов чеканными словечками, и еще всякой чушью, которой меня напичкали за это время, и я ощущал себя закаленным, грубым, и мне хотелось проявить себя, доминировать, и у нас как-то тогда «не пошли отношения», на правах старшего к ним брата, а не принимающего их, как гостей, радушного хозяина, которому по праву положения и старшинства положено быть авторитетом для них и формальным лидером. Несмотря на то, что до этого в облцентре, до нашей совместной поездки в село, мы еще как-то притерлись друг к другу и ладили, и находили общие интересы в музыке, и нам было комфортно и легко, и мы обходились без натянутости в отношениях, без напряжения, ругани и ссор. Младший ставил музыку «Би 2»- первый альбом, и со своим отцом они одевали ватно-марлевые повязки и старательно делали ремонт. Его отец, Дядя Валера, похожий на артиста Валерия Кузьмина, лишившийся от возраста, или потерявший несколько зубов, но не утративший от этого харизмы и природного обаяния, очарования в уверенности в себе, искрометно и феерично сыпал нам как народным фольклором неизвестными мне фразеологизмами: «нам хлеба не надо –работу давай, нам солнца не надо, нам партия светит», сибирскими поговорками- «быстро поднятое не считается упавшим», «..взялся за гуж, и не плакай, выполнил дело-смело всех шли, или сам иди на буй», «закусь губит градус», «упавшее и недолетевшее» и напевавший на манер «вихри враждебные воют над нами»: «горсточку риса зажав в кулаке вьетнамцы на поле идут». Я видел, как на глазах меняется облик дома, начиная от фасада и заканчивая внутренними работами, это радовало глаз, хотя и за плату делают родственники и близкие люди-это тоже радовало- была уверенность, что работают на совесть и с душой и «огоньком». Радовало и то, что они отец и сын-работали вместе, передавался опыт, и то, что не дано мне, делать что-то своими руками, когда могут делать золотые руки моих родных.

Мой старший двоюродный брат, когда мы были у него в гостях, в трамвае решил козырнуть своей образованностью –«это как у Пелевина, я иногда перечитываю, -наш мир- какие- то старушки сидят- дергают нас за ниточки». Вот, подумал я, хвалится своей образованностью. Усмехнулся шутке или приведенному образу. Но не первоисточнику. Все меня интересовавшее в прозе -я почему -то увидел в Пелевине, как –то, как литератор –как одаренный человек может насовать таких вещей и какой- то эзотерики, так, полунамеками на масонство, и чувствуется какой-то ум, какой- то интеллект, и главное- он не отталкивающий, и его можно понять –это доступно мне- но все равно все какое-то недо-, какая -то недосказанность. Или мы все видим разные смыслы благодаря своим уровням понимания.

И здесь я поспешил туда на процессию, я осматривал стены церкви, и не мог вспомнить свадьбу младшей Пампушки, но помнил свадьбу старшей, и я помнил, как у боярина вечно дрожали руки (у того, который попал мне в глаз скобликом), а проходя уже в день отъезда по кладбищу Мама сказала, что вот, женщина, которая была в медпункте, которая меня с одноклассником везла в райцентр, в больницу, с травмой, она в первом ряду могил, там, где у нас покоится Баба Сева.

Случай, когда в меня попали скобликом, зубчиком от расчески. У ребят в сельской украинской школе было развлечение –стрелять из рогатки этими зубчиками, рогатку заменяла резинка, натянутая между большим и указательным пальцем, и одноклассник выстрелил мне в затылок. У меня инстинктивное чутье опасности, и в этот самый момент я повернулся. Если бы я повернулся на несколько миллиметров сильнее или больше, удар бы пришелся намного серьезнее, а так зубчик угодил практически у основания глаза, в переносицу. Конечно, все сразу покраснело от боли, но опасность для зрения миновала. Меня отвел товарищ в сельскую больницу, которая была в 100 метрах от школы. И когда меня везли в районную больницу на скорой, санитарки все торопили и голосили, нервно покрикивая на водителя, подгоняя: «Везите скорее, у него отец полковник» и я выдавливал из себя-«не полковник, еще только майор». Даже в трудной ситуации, когда можно было и нужно приврать, чтобы медики были порасторопнее, я всегда оставался честным. В райцентре товарищ купил мне коржик за копейки то ли семь, то ли за десять. Там я остался. Меня перевязали, но лечиться я там не остался- это помню точно, что мне оказали только первую помощь, и в тот же вечер я был дома. Я думал много, чем была вызвана участливость товарища в помощи мне- хотел ли он искренне меня спасти, как друга, и помочь мне, или банально –получить освобождение от занятий по уважительной причине, как сопровождающий, или просто из-за приключений, прогуляться, съездить в город, районный центр, на «скорой помощи». Я после особо никогда не злился на одноклассника, попавшего мне в глаз скобликом.

И там, в церкви, я смотрел по стенам, и видел, как висят иконы, принесенные из домов, я видел такие иконы в деревянных коробках, которые есть и в нашей хате, такие же по сюжету –Господь и Богородица. Большая икона, посвященная священномученикам царю Николая 2 -го и его венценосной семье. Я вспоминал, как давно появилась эта икона, и видел ли я ее раньше, хотя бы во время свадьбы старшей Пампушки, или она новоприобретенная. Я подумал, что Николай с семьей, святые покровители нашей семьи, вот еще одна нить, которая тянется от моего села ко мне самому, через православных святых.

Потом я услышал, как читается «90 псалом», не только как в кино «Бой с тенью», а во время церковной службы, я достал молитву из кармана, нанесенную на оборот иконы, которую мне дали, и стал читать ее в голос со всеми. И услышал я там, как и раньше, когда я делал с сэмплами Ледокол_46 композиции, исполнение хором «Святый Боже». И это и была та же молитва, которую я использовал в своей музыкальной обработке, и я слышал немного другое исполнение, но узнал «где и как» применяется эта молитва, к месту. И звучала она уже иначе для меня, по-домашнему. И я подумал, что всему наступает срок. Это как паззл, который складывается, складываются детали- как будто ты достаешь вещи, которые прежде валялись где –то за шкафами и мебелью. Какое –то центральное событие, после которого все становится на свои места, занимая законное. Потом я заслушался, как они пели эти женщины при церкви, и их пение было действительно выразительным, и, если можно сказать, красивым, оно носило большой оттеняющий эффект этому скорбному событию. Но я думал, что их пение очень кстати. Оно тушевало боль строительной пеной.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 90
Опубликовано: 31.03.2018 в 09:04
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1