Снимок на память (1983 г)


Снимок на память (1983 г)
..Хоп!
Неожиданной силы ветер ударяет мне в спину.
Едва не рухнув вниз, инстинктивно приседаю у края крыши, с трудом удерживая равновесие.
Мир качнулся и замер в ожидании последнего, решительного шага перед недолгим полетом...

Осторожно присаживаюсь на самом краю и, спуская ноги вниз,
задыхаясь от учащённого пульса, упираюсь руками в бетонный карниз, забрызганный застывшим гудроном.

И как же это раньше не приходило мне в голову наблюдать этот мир,
пусть и не с высоты птичьего полета, но всё же - не менее головокружительной.
Сколько оттенков ощущений! Сколько градаций чувств!

Вот откуда следует черпать влагу животворного вдохновения,
вот где надлежит ваять пафосные поэтические творения!
Вся фальшь, вместе с грязью, прилипшей к подошвам кед, комьями падает вниз и открывается безутешная истина,
явственно зримая и недосягаемая, как ворона на электрических проводах:
в этом подлунном мире, не только ничто не вечно, но и всё так непрочно,
всё так быстро меняет точку отсчёта и оси координат.

И то, что казалось важным, ещё минуту назад, так легко теряет свою насущность и актуальность.
Но, увы!
Слишком запоздалое это открытие!
Ничего он больше не сможет изменить в моей недолгой, но "бурной" жизни.
Точнее так: в моей "бурной", но не долгой жизни...

Еще немного посижу на дорожку, подышу на краю...
И – Хоп!

" Пускай она поплачет - ей ничего не значит …"

1.

...После темной лаборатории нестерпимо жжёт глаза,
всё плавится и кипит в слепящем вареве бурлящих красок.
Всё сияет, искрит, брызжет, в безудержном водопаде бодрящих звуков, резких запахов,
благоуханных шуршаний.
И пока я, сняв очки, нещадно тру отяжелевшие от слез, воспаленные веки –
невесомая волна воображения окунает меня в потусторонний мир,
отстранено сосуществующий возле мира сущего и реального,
где-то на глубине подсознания, на грани света и тьмы,
будто струйки фонтана разлетаются в стороны мимолетные всполохи мыслей,
преломляя солнечный свет, оживляя фантастические видения,
сплетаясь в затейливый узор образов,
увлекая в глубь струящихся звонких и пёстрых очертаний.

Но, не время!
Ведь только начало рабочего дня.
И вечер ещё не скоро опустит свой сиреневый занавес,
наполнив бокалы игристым вином романтического вдохновения.

Но... хотя бы ещё мгновение поплескаться здесь,
в этом журчащем водовороте весёлых лучей и счастливых иллюзий,
пока привыкают к яркому свету взгляд.
Пока грязно-зелёные стены фойе угрюмого помещения,
и его потолок в ржавых разводах подтёков –
не воцарились на прежнем месте, как навозная муха на именинном торте.

Скрип дверей, шарканье ног, чей-то кашель, звон упавшей монетки –
целый водопад шумных и звонких брызг.
Всё уподобляется бездонному бескрайнему океану...
Лениво и сонно покачивается океан у самых ног.
И хватаясь за шорох прибоя, я ускользаю незримо прочь...

***********************************************

Кто судьбу, кто себя –
За бессмысленность жизни виня,
Кто до срока, кто в срок,
Но всегда
неожиданно рано –
Мы однажды уйдём,
Безнадёжно монеткой звеня
О холодное дно
Ожидающих встречи, фонтанов.

Вот и всё – по воде
разойдутся, стихая, круги…
Как мы жили? О чём
Нам когда-то до боли мечталось?
Кровоточа, душа
Изольётся тоскою в стихи,
От любви – даже слёз
на глазах и в словах не осталось.


***********************************************

В фойе КБО – комплекса бытового обслуживания, как и положено в предобеденный час –
людно, душно и шумно.
Комплекс, это конечно сказано сильно, но уж что есть, того не отнять:
и парикмахерская и фотоателье и даже сапожная мастерская,
не говоря уже о таком специфическом виде услуг, как цех фотокерамики,
где изготавливают таблички на памятники.

Я сажусь за столик «приемщицы заказов» (которая недавно уволилась, слава Богу!)
и равнодушно обсмотрев «толпу ожидающих» без труда отличаю «своих»
от более беспечных и оптимистичных посетителей КБО,
мысленно подбирая для себя подходящую маску –
кем я буду сегодня – злым джином или добрым волшебником?

Честно признаться, быть добрым остается всё меньше и меньше желания.
Но чья тут вина, что их всех жаждущих – так много, а я, «дарующий» - всего один.

И всем - так неотложно, так срочно!
У каждого – свои «особые обстоятельства».
И вот вам, – « пожалуйста, обслужите меня без очереди, опаздываю на самолет ...»,
и, на те вам, - « извините, нельзя ли пораньше получить фотографии, а то паспорт у меня просрочен ».
...Но!
«Собственно, а что происходит?
Грядёт Конец Света или праздник всех святых?»

Никто из «моих» даже не встрепенулся, не ожил,
воспаряя надеждой, с моим появлением, не кинулся сломя голову к заветному столу…

Разумеется, я не естьм Господь Бог, а всего лишь фотограф
и по совместительству – приемщица заказов на фотоснимки,
и ещё, по договорённости, «выдавальщица» заказов на фотокерамику.
Однако…

Ах!

Я замечаю не снятую вовремя « объяву» на дверях моего "кабинета".
И всё встает на свои места:
"ВВИДУ ОТСУТСТВИЯ ВОДЫ ФОТОСЪЕМКА И ВЫДАЧА ЗАКАЗОВ
ПЕРЕНОСИТСЯ НА ПОСЛЕ ОБЕДА."

Отвратительный стиль. Грубейшее попрание пунктуации.
Как и всякий, уважающий свое ремесло рукописец,
я редко остаюсь довольным творением собственным рук.

Со вздохом снимаю картонку с надписью, и даже не поворачивая головы,
ощущаю спиной, как вырастает за моим столом стена молчаливо ненавидящих меня,
алчущих обещанных снимков, клиентов.
Всё, решено – сегодня я буду злым и коварным джином!

***********************************************

Мы уже не близки,
И хотя, мы ещё не враги –
Мысли наши горьки,
Поселилась на сердце
усталость.
Нас случайность свела.
Навсегда разведут пустяки.
Умирает легко,
Что когда-то
так важным казалось…


***********************************************

...Бой старомодных часов в фойе, как звон гонга оповещает
о завершении очередного раунда.
Обеденный перерыв.

Я скрываюсь за чёрной занавеской лаборатории
и превращаюсь в бойца невидимого фронта.
Бой продолжается, но уже не с очередью жаждущих запечатлеться
или получить фото для документов,
а с кипой негативов на печатном станке и прорвой фотобумаг,
нерестящейся севрюгой бурлящих в промывочной ванне.

Но журчание воды из-под крана незаметно обращается в шелест волны,
омывающей прибрежный песок.
Красный лабораторный фонарь становится ярче,
отливая рубиновыми лучами закатного солнца...

***********************************************

Все мы странники в жизни
И все как один – чудаки,
Верим в чудо примет,
Ищем мелкие деньги в карманах.
И уходим – оставив
на память кому-то стихи,
Горсть монеток на дне,
Ожидающих встречи, фонтанов.


***********************************************

- Извините, пожалуйста, здесь кто-нибудь есть?

Ну, это уж через край!
Кто-то вошёл без стука в прикрытую дверь фотостудии, позабыв о не писанном правиле –
что время обеденное, это время почти святое
и черная занавеска, отделяющая фойе комплекса от зала для фотосъемок –
преграда фатально неодолимая для простых смертных,
изредка являющихся в неурочный час.
Редким безумием должен быть одержим смельчак отваживающийся нарушить это табу!

Злобный джин тихо зашевелился во мне и заскрёб по нутру своими когтями.

- В чем дело, у нас обед!

- Извините, пожалуйста, я всё понимаю, но, видите ли, дело в том...
мы пригласили фотографа, а он заболел...
А скоро вынос тела... Вы не могли бы... Я, разумеется, вам всё, как положено, оплачу.
Ну, ещё за беспокойство, немножко сверху... Ну, покушаете там, помяните, в столовой...
Пожалуйста!

- Минуточку, я сейчас.

«Вот, подлая, знает, чем подкупить... покушаете... помяните… немножко сверху.
Разумеется, как положено, без квитанций. Да всё бы и ничего... Но!
Работы пропасть. А на дворе весна!
А тут... похороны, носовые платки, вздохи-охи.
Но может просто напиться в мат – и плюнуть на всё?
Да ведь много-то не нальют...
Тогда пойдём «ва-банк», попробую стрясти с неё «поллитру» сверху!
А ежели заартачится, то это уже не моя печаль».

«Злобный джин» стал медленно обрастать синей бородой.

- Шесть видов по шесть штук, согласно прейскуранту,
плюс за вызов, плюс за срочность, квитанции закончились, выписывать не буду...
много работы – поминать мне некогда... а вместо этого ставьте поллитру сверху...
Имейте в виду, у меня и так слишком много заказов!

- Хорошо...

Я складываю выручку и квитанции в сейф,
а на картонной табличке вношу небольшие поправки -
вместо зачёркнутой «ВОДЫ» пишу «ЭЛЕКТРИЧЕСТВА»,
вместо забеленного штрихом «ПОСЛЕ ОБЕДА», малюю – «ПОСЛЕ ПЯТИ»...

Мне даже лень заменить табличку – как это глупо и скучно лгать всерьёз.

***********************************************

Угасшая свеча
в изгибах линий дивных,
Любви рисует
лунный силуэт.
И в струйках дымных
как в кувшинках лилий
Вчерашних снов парит
прозрачный след.

Здесь вечность умерла
и время стало пылью,
И замер циферблат
до счастья в двух шагах.
В смертельной схватке зла
с добром
мечты остыли,
И вышел в пустоцвет
надежд погибших прах.

Душой бы воспарить,
забывшись, полюбить
до спазм сердечных
До самозабвения!
Но вмиг утратив всё
Ну чем тут дорожить?
Когда любой порыв
Изгложет
ржа и тление.

Всё реже всполохи
Полёта вдохновения
В конце тоннеля лет.
И как ни жаль
Уж нет
Безумства пороха
В игре воображения...


2.

...Полумрак зашторенных окон. Духота спрессованных в тесном пространстве тел.
Сдержанные покашливания, приглушенный шепот, вздохи...
Среди комнаты – гроб.
Кумачовый прямоугольник на двух табуретах, цвета выцветшей слоновой кости.
Морщинистое, землянистого оттенка лицо покойника.
Белая, накрахмаленная простынь.
Какая-то странная, торжественно-угрюмая гармония цвета и формы:
зловещие краски скорби, светлые тона покоя и едва уловимые оттенки медленного погружения в таинство пограничных состояний – забвение земных тревог, открытия иных, неведомых потусторонних миров.

- Мало света! – догадывается кто-то, заметив моё замешательство, –
Надо открыть окна... Одерните, занавеску. Мало света для съёмок.

С лязгом распахиваются шторы, скобля алюминиевыми кольцами о металлическую трубку гардины.
Жёлтые и розовые пятна на тёмно-зеленых венках ударяют в глаза,
режет взгляд бутафорное источение неестественно ярко раскрашенных цветов
в обрамлении черного шелка траурных лент.

Лицо усопшего, бронзовое с фиолетовым отливом на фоне искристо-белой, накрахмаленной до хруста материи.
«Слишком большой контраст... Надо бы дать экспозиции побольше и уменьшить время проявки, –
отмечаю я мимоходом, – иначе не будет проработки деталей
и придётся тратить время на маски и ретушь»

Щелчки затвора. Скрип половиц. Жужжание мухи с остервенелым упрямством бьющейся о стекло.
А за окном – по-летнему смеющиеся лучи полдневного солнца.
Пушистые и блестящие кудрявые облака, словно вырезанные из фольги,
выдернутые из ваты и наклеенные на прозрачный небесный свод.
Время тянется утомительно долго, хотя едва ли прошло больше четверти часа, как я здесь.
Общий план. Средний план – на фоне венков и траурных лент.

Наводка резкости на буквы – кому от кого.
Лица провожающих слегка размыты. Это усиливает ощущение скорби...
Крупный план... Слёзы в глазах хозяйки.

«Бог мой! Зачем я здесь? Чем занимаюсь?! Кому это нужно всё?
Едва ли эти фотошедевры украсят семейный альбом.
В лучшем случае будут положены в чёрный конверт от фотобумаги и потеряны при переезде».

- Попрошу только самых близких родственников подойти к гробу. Ритуал прощания.
Так, встаньте здесь, пожалуйста, я не могу снимать против света.
А вы голову поверните к окну, а то ваше лицо в тени.

Запах подгоревшего молока с кухни, чьё-то усердное сопение за спиной.
Всхлипывания и причитания хозяйки, временами переходящие в скулящие завывания и нечеловеческий вой. Нестерпимая духота. Выступивший пот на лбу, стекает по лицу, щиплет глаза,
мешает наводить на резкость. Черт!
Придется продублировать еще раз, на улице, на всякий случай...
Конечно, я едва ли бы стал так усердствовать, если б заказ не был левым.
Но... скорее на воздух!
В прохладу тенистых аллей. В нежное дыхание ветра.
В ласковый шелест прибрежных волн...

- На улице я сниму ещё раз.

- А может быть не нужно... не слишком много?

- Как положено, шесть видов, по шесть штук, согласно прейскуранту.

- Ну, ты чего, Петровна, он же профессионал, он знает свое дело...

- Ну, хорошо. Ты, Марусь, возьми там из холодильника... для товарища фотографа, мы договорились...

***********************************************

...Взвыла труба. Хрустнули металлические тарелки, будто свалился на пол с серванта хрустальный сервиз. Забухали барабаны, как на новостройке машины для забивания свай.
Процессия качнулась и медленно потекла за кумачовым прямоугольником.
Прячу в кобуру аппарат и смешиваюсь с толпой зевак. Надо пулею лететь в КБО.
Но мне лениво. Только представишь эту гору недоделанных заказов, эту прорву начинающих вскипать от ярости клиентов. И лучше б это меня сейчас несли на полотенцах, вперед ногами.

***********************************************

Ещё твой взгляд так нежен, так доверчив,
И так легко идти - в руке рука!
Но неизбежно день
сгущаясь в вечер,
За горизонт задует облака.


***********************************************

...Уханье барабана, звон тарелок, стоны и причитания женщины в чёрном платке.
«А черт с ним! Семь бед - один ответ... Минутой позже, минутой раньше.
Всё равно, теперь это ничего не решает».
Я ныряю на глубину бесчувственной отрешенности, погружаюсь во внутреннюю дремоту.

***********************************************

Ещё слова покой не отравили,
Не пробежав слезою по лицу…
И мы на миг
как будто позабыли,
Что день наш приближается к концу.


***********************************************

Увлекаемый завораживающим притяжением размеренно - однообразного шествия толпы,
почти теряю контроль над собственным сознанием –
мои ноги куда-то движутся, кто-то размахивает моими руками.
Чьи-то мысли или слова проникают в голову,
рождают обрывки случайных фраз, мимолетных видений.

«А Потапов-то, слыхали? Да нет же, я тебе говорю,
не Анны Федоровны зять, а из седьмой квартиры... ну помнишь,
на пасху, деньги занимал, лысый такой мужик. Ну!
Напился, на похоронах, в усмерть, и откинулся вслед за сватом -
захлебнулся собственной рвотой...»

***********************************************

Ещё наивна ты и так беспечна,
Смахнув со лба упрямой чёлки шёлк,
Так веришь
в неслучайность нашей встречи,
И шепчешь – боже… как же хорошо!


***********************************************

Чей-то неожиданный смех и громоподобный выкрик из окна – «Ко-ля! До-мой! Обедать!», -
обрывается ненадолго нить волшебных видений,
и ничего не понимая, я вслушиваюсь в обрывки разговоров и жужжание толпы.

- А я ей и говорю, э, милая, что же ты делаешь!
Мясо, картошку и лапшу в сырую воду побросала и кастрюлю на огонь ставит...
А она мне: мы всегда так суп варим...
Сподобил господь снохой непутевой, а за какие грехи - не ведомо...

***********************************************

Ещё темно. Твоё дыханье рядом,
Осталось – только руку протянуть…
Запреты смять.
Разрушить все преграды,
Чтоб страсти сладкий яд наполнил грудь...


***********************************************

- А я ей и говорю, э, милая, ты что, совсем сбрендила, на люди в таком виде идти...
А она мне, глаза её бесстыжие, – хамит, мол, все так ходят теперь,
вы мама от жизни отстали, не понимаете ничего...
Ну где уж нам моду эту голоштанную понять, эти блузки с вырезом до пупа,
эти штаны в обтяжечку, да юбки с разрезами, что бы весь срам на показ...

***********************************************

Ещё чуть-чуть! Совсем утратив силы,
Ты, засыпаешь, на моё плечо
Склоняя голову,
и тихо шепчешь: милый…
Озноб по телу, - в сердце горячо.


***********************************************

Сфальшивив на самой высокой октаве, оборвала свои завывания труба.
Неуверенно охнул барабан, и процессия неожиданно остановилась.
С грохотом забросили гроб в грузовик.
И возбужденная бесплатным зрелищем толпа постепенно стала редеть,
разнося по округе свежую новость:
«Слыхали, у Петровны, дед-то её контуженный, слава-те господи, окочурился!
Хлебнула она с ним лиха... Ну, теперь хоть вздохнет полегче..."-

"Да где там вздохнет, младшая-то у неё, скоро в подоле принесёт...
Вот жизнь, – не успеешь платок чёрный снять,
как уже платье подвенечное надо шить»

***********************************************

Ещё одно, последнее мгновение!
Взлохмачу шёлк волос
в последний раз…

И сон любви, ещё до пробуждения,
Умрёт, как неоконченный рассказ.


3.

У двери с ухмыляющейся надписью «ВВИДУ ОТСУТСТВИЯ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА...»,
меня ожидает столпотворение - не иначе, как к мартовским праздникам
выбросили в универсаме копчёную колбасу без талонов.

На фронте фотокерамики держит круговую оборону
раскрасневшаяся от духоты и всеобщего внимания - моя закадычная «другиня» Маришка
из парикмахерского или как мы его в шутку называем – «матрёшечного» салона.

На фронте Художественного и Документального фото замышляется жертвоприношение...
Правда, есть и некоторые разногласия сторон – что делать по прибытии из фотографа –
краковскую колбасу или сервелат.

«Рано, однако, вы хороните меня, товарищи! -
Как говаривал мой мастер-наставник:
"при портретных съемках, даже на документальное фото,
очень важно отвлечь внимание клиента от фотокамеры,
каким-нибудь пустяшным разговором о посторонних предметах.
Чтобы не было напряженности во взгляде, скованности в позе.
Говорить в лоб – Внимание, снимаю! – это признак дурного вкуса.
И как следствие – неестественно вытаращенные глаза, испуганное выражение лиц, заметное на снимке позирование.
Косвенный признак невысокого мастерства, откровенной любительской халтуры"

Практика показала, насколько был прав мой наставник,
утверждая, что главное – это отвлечь внимание клиента.
Особенно, – от откровенной халтуры».

- Уважаемые заказчики! Небольшое объявление, для тех, чей номер квитанции начинается с цифры 286... Ввиду короткого замыкания в электрической сети некоторые заказы на документальное фото оказались испорченными и вам срочно необходимо пересняться... Я только что согласовал этот вопрос с администрацией. И мне разрешили, в виде исключения, для тех, кто не может или не хочет пересниматься, осуществить выдачу денег ...

Это даже не импровизация, а самопальная домашняя заготовка
и чистой воды плагиат, но срабатывает почти безотказно.

Пока несчастные обладатели квитанций, начинающихся с номера 286,
нервно роятся в карманах и кошельках,
чтобы удостовериться в своих самых ужасных предчувствиях...
...я мысленно надеваю на себя маску Доброго Волшебника
и начинаю священнодействовать.
Как это там, у Стругацких – «Счастье для всех – даром.
И пусть никто не уйдет обиженным!»

- Ну, что? У вас - 286? Скверно, но сейчас посмотрим...
некоторые снимки получились.
Вот удача – ваш заказ есть!
А вот ваши... жаль! Хотя нет – постойте... вот же он...
Поздравляю!

- Так, а с вашими фотографиями сложнее, сейчас погляжу негатив. М-да…
Пожалуй, можно исправить, подождите пяток минут.
Я попробую отпечатать.
Вас что-то не устраивает?
Давайте я верну вам деньги... нет?

- Ну-с, а что у вас?

***********************************************

...Звон гонга в фойе возвещает об исходе последнего боя на сегодняшний день.
Зал незаметно пустеет и, осматривая взглядом победителя, поле брани,
я наконец-то замечаю ЕЁ.
Цветик - Семицветик!

Волна смятения и стыда погружает меня во внезапную невесомость...
Неужели с самого начала она наблюдала весь этот цирк?!
Я не сразу нахожусь, что сказать:

- Светланка, ты? Какими судьбами?

Сколько раз представлял себе нашу случайную встречу...
но даже в самых жутких фантазиях мне не могло пригрезиться,
что это произойдет тут...
Так совершенно неожиданно и некстати.

- Да вот... проездом. Тётка попросила оформить заказ на таблички.
А ты что, теперь здесь работаешь?

- Ты на долго? Пойдём, я тебя напою чаем...

- Я к тётке погостить, на два дня...

- Целых два дня! Слушай, Цветик,
двоюродный дядя является близким родственником?

- У тебя есть двоюродный дядя?

- Да нет... Но, знаешь, своего двоюродного деда и троюродную бабку я уже схоронил,
теперь вот хочу взять три дня за свой счёт на похороны двоюродного дяди...
Завтра прямо с утра пишу заявление и - весь город у наших ног.

- Валерик, а ты знаешь... я вышла замуж.

- Поздравляю... То есть... как это вышла замуж?

***********************************************

4.

…Совсем уже одолели комары – не весть, откуда взявшиеся на такой высоте. Затекли руки и онемели ноги. От посвежевшего ветра тело колотит дрожь. Но по мере того, как утро нового дня заполняет пространство ушедшей ночи, моя решимость идёт на убыль.
Меня клонит в сон, одолевают видения, и я представляю себя в гробу.
Крупный план. Общий план – в интерьере венков. Средний план на фоне траурных лент: «Безвременно ушедшему от нас. Дорогому... Любимому...»
Меня разбирает смех и досада. Но более досадно, чем смешно.

*****************************************************

Когда бы наперед мы точно знали -
Где нас удача, а где яма - ждет,
Наверно б многих мы ошибок избежали
А сколько б понаделали ещё…
Но всё труднее сердцу с каждым разом
Страстей угасших угли вороша
Выдавливать слезу
из дыма фраз бессвязных,
Угаром прошлого дыша…


*****************************************************

...Поздний вечер. Я ставлю механический таймер на десять минут, и выхожу в сумеречный зал.
Давно уже наступило время великого отрешения от скучной и бестолковой действительности.
Давно уж стоят под парами космические звездолёты, готовые ринуться в волшебный полет,
по ту сторону мироздания...
Но настроения нет.

Равнодушно перебираю «таблички» (заказы на фото и надписи для памятников),
почему-то называемые фотокерамикой,
хотя в действительности это металлические пластинки овальной формы, покрытые белой эмалью.

Но такова, видно, сила нашей традиции – говорить одно, подразумевать другое, думать совсем об ином.

Я вдруг вспоминаю слова своего мастера - наставника:
«Настоящий фотоснимок должен быть художественно-выразительным. С одной стороны.
И достоверно воспроизводящим реальность – с другой.
Истинное искусство и мастерство профессионала-фотографа в том и состоит, чтобы найти оптимальное сочетание этих двух взаимоисключающих качеств, как художественного, так и документально снимка».

Видно, так и пройдет моя жизнь – в попытке отыскать это нелепое сочетание,
этот философский камень алхимиков,
превращающий железную суть ничтожного бытия в золотые россыпи осмысленной, красивой жизни.

Неужели – в тусклом свете красного фонаря, в полутемной лаборатории,
в кислом запахе реактивов в томном угаре удивительных грёз - так и пройдет моя жизнь?

...Единственное светлое пятно в сгущающемся сумраке –
ярко освещённый прямоугольник распахнутых настежь дверей,
где колдует над срочным заказом Виктор - фотограф из цеха фотокерамики.

Машинально верчу в руках конверт заказа,
выписанный Маришкиным крупным почерком – Савкина Светлана.
Номер такой-то... Адрес такой-то...
Никак не могу привыкнуть к новой фамилии Цветика...

...С противным скрежетом взрывает тишину звонок таймера.

Эхом отзываются старинные часы, напоминая о приближении полуночи;
и воспоминания, голосом Цветика шепчут мне,
осыпаясь пушистой пыльцой в гулком сумеречном пространстве фойе:

«Ты сам виноват, Валерик, я беспокоилась о тебе, я не могла понять, что случилось. Ты не отвечал на письма. Ты исчез! Я думала, у тебя неприятности на работе или ты заболел...
Смешно. Ты не знаешь - я же приезжала сюда, в город. Тебя не было дома. Я звонила тебе на работу. Но трубку брала какая-то женщина и тут же бросала, когда я спрашивала о тебе. А потом случайно из окна трамвая я увидела тебя... Ты шёл вместе с этой, кудрявой, рыженькой, как её? Инга? Инна? Ты выглядел таким счастливым. И я подумала - зачем мешать вашему счастью, твоей любви? Ведь ты же сам говорил, Валерик, что настоящая любовь, не должна пробуждать в человеке звериные инстинкты, уподоблять его животному, способному на всё, на любую подлость, лишь бы урвать свой кусок из чужих когтей и зубов ».

Я вынимаю фотоплёнку из фиксажа, прополаскиваю и, рассматривая на свет,
машинально про себя отмечаю, что негатив вышел вялым,
значит, полезет «серятина», а контрастной бумаги нет...

«Надо бы давно заменить проявитель, нельзя же его до бесконечности «оживлять» добавками.
А на гидрохиноне перерасход и требование едва ли подпишут».

Я помечаю ножницами на перфорации наиболее удачные негативы
и вешаю пленку перед вентилятором, на быструю просушку.

Я наконец-то подбираю в уме самые важные, самые удачные слова,
самые убедительные объяснения. Но к чему они теперь?
Теперь, когда поезд не только ушёл, но и потерпел катастрофу.

Разве что высечь эти слова, эти фразы на камне, на могильной плите,
в назидание равнодушным потомкам?

Бросив свои дела, я направляюсь в другой конец коридора,
в сторону освещенного прямоугольника приветливо распахнутой двери,
навстречу веселой, ритмичной музыке...
А следом за мною, падающим до пола шлейфом, волочатся и шуршат,
фальшивые и жалкие до отвращения оправдания:

«Господи... Цветик! Ну, скажи, что ты пошутила, что это просто розыгрыш – от начала и до конца... Какому счастью ты не хотела мешать? У меня одно счастье, одна отрада – ты! Какая глупая месть! Цветик! Мой милый мышонок! Я все это время только и жил - одной мыслью, одной надеждой на встречу с тобой! Ведь мы же договорились! Как закончится твоя практика, мы сразу же... Что значат эти письма? Все эти слова. Я так верил тебе. Я даже не мог и представить... А ты? Ты просто не доверяла мне! Приехала посмотреть. Проверить! И что ты увидела? Что же ты поняла? Но почему ты не подошла... Не потребовала объяснений?! Что с того, что я с кем-то ходил, встречался – если ждал только тебя, думал лишь о тебе? А что теперь... Кому верить? »

*****************************************************

"Если любовь не сбудется... Ты поступай, как хочется! Но никому на свете…"
Звонкий баритон Виктора легко соревнуется с хрипловатым фальцетом Юрия Антонова –
но их «весовые категории» явно не равны.

Дребезжание динамиков свидетельствует, что мощности магнитофона уже на пределе,
а лужёная глотка Виктора, набирая воздух в богатырскую грудь,
ещё далеко не исчерпала своих возможностей,
постепенно увеличивая и наращивая «обороты».

"Мечта сбывается... И не сбывается! Любовь приходит к нам - порой не та…"

- Что, брат Варелий, не весел? Голову ниже пояса свесил?

"Но всё хорошее - не забывается..."

- Говорят... будто ты женишься?

"А все хорошее... и есть... мечта!"

- Но вот вопрос: На ком? Инка говорит – на Маришке.
Маришка намекает, мол – на Инке.
А вот я осмелюсь предположить...

- Виктор! Давай не будем о грустном!

- Ну, признайся... Эта белокурая фемина с печальными глазами...

- Смени пластинку, Виктор! И ради бога – приглуши этого хрипуна!
У меня родился нежный, лирический тост.

Я откупориваю бутылку и в раздумье, едва не переливаю водку,
наполняя граненые стаканы до краев.

- Что пьянствуем – проводы старой любви или встречу новой? – любопытствует Виктор.

- Проводы... Мой двоюродный дядя имел несчастье...
Вобщем, за дружбу! Беру три дня за свой счёт... До понедельника – не увидимся.

- Кстати о двоюродных дядях... Владилен Аронович изъявил серьезное намерение побеседовать с вашим графским фотосиятельством.

- На предмет чего?

- На предмет большой смертности среди ваших родственников,
а также всяких светопреставлений, в связи с отсутствием воды и электричества...

- Ему-то что за дело? Это не его епархия. Пусть у себя порядки наводит...
А то за ваши «подгоревшие пирожки» – мне перед клиентурой совестно.

- Бог мой! У него есть совесть... Невероятно потрясающее открытие! – Ну... вздрогнем!

- Чтоб не в последний раз...

5

…Это утро удивило меня: я долго смотрел в серый, с ржавыми разводами, потолок,
силясь понять: почему это вдруг – утро?

Был же вечер? Вернее ночь...Мы пили с Виктором, спорили об отвлечённых материях,
пели песни военных лет, про тесную печурку и тёмную ночь...

А потом Виктор вдруг исчез, а КБО заполнила толпа недовольных клиентов.
Они, на удивление, не кричали, ни размахивали руками, а медленно и молча шли на меня,
глядя в сторону, кто в профиль, кто – в анфас, кто вообще – вниз головой,
как на матовом стекле павильонного фотоаппарата.

Их было много, и они постепенно прибывали и ширились вокруг меня,
окружая со всех сторон, продолжая угрюмо молчать.
Некоторые даже улыбались, напряженно и неестественно.

Я что-то нервно и истошно кричал в свое оправдание, просил войти в моё положение.
Объяснял, что целыми днями кручусь как каторжный - без перерывов и почти без выходных.
Без сменщика, без приемщицы, за жалкие 120 рэ в месяц.
Что приемщица, стерва, устроила мне недостачу по всем этим кошечкам и цветочкам,
раскрашенным репродукциям в металлической окантовке,
а сама слиняла в декрет.
И поэтому приходится печатать на списанной фотобумаге,
экономить плёнку, подделывать материальный отчет, производить фотосъемку без квитанций...

Что девушка, которую я так любил, в которую верил – вышла замуж.
А другая девушка, с которой я хожу... ходил – любит не меня!
Я падал на колени, бился головою о кадку с фикусом...
Размахивал счётами как флагом и разбрасывал квитанции, будто листовки.

И, наконец, воздев руки к стенду с образцами заказов,
возопил голосом персонажа из популярной комедии –
«Господи! Ну, на фига? Ну, на фига мне всё это, господи! А шли бы вы все…»

И клиенты, обращаясь в металлические овалы,
вдруг посыпались на пол фойе с противным дребезжащим звоном...

*****************************************************

- Что с вами? Вам нехорошо?

Озабоченное лицо девушки в белом халате склоняется надо мной, и я понимаю,
что это уже не продолжение сна.
С трудом, удерживаясь от банального восклицания «Где я?» –
пытаюсь оперативно «сориентироваться» на местности.

Невероятно, но факт: я лежу на коврике за софитом,
между стулом для клиентов и большим плюшевым медведем.

Но кто эта «женщина в белом»? На «матрешку» не похожа – у них халаты другого покроя.
Да это вроде и не халат, а какой-то белый плащик остро-модного фасона.

- Который час?

- Десять... тут одна девушка мне сказала... что если дверь открыта, значит, вы работаете.

- Десять?! Не может быть... – я вскакиваю, вспомнив про вчерашний срочный заказ.
Но тут же успокаиваюсь – что за дурак! Заказ уж давно готов!

И потом... какое это имеет значение. Цветик замужем. А я – дурак! Какой же я дурак!

Я так привык, что она постоянно со мной, всегда во мне – в каждом письме,
в каждой строчке, дышащей ароматом чайного цвета её бесхитростных глаз,
волшебством её милой, всегда застенчивой, почти детской улыбки.

- Вы что-то хотели?

- Ну да. Сфотографироваться. Три на четыре, с правым уголком. А вы, правда, здоровы?

- Да всё нормально... Снимите-ка плащ – на документы в белом мы не снимаем.

Под гипнозом моего уверенного, не допускающего возражения тона,
она было уже собралась расстегнуть верхнюю пуговицу,
но вдруг замерла в растерянности, испуганно-удивлённо глядя мне в подбородок.

- Девушка! Я же вам русским языком объясняю: фон белый, плащ у вас белый...
всё сольется и на фотографии не будет видно уголка.
Я могу вас, конечно, сфотографировать и так, но такие снимки у вас на документы не примут.

- Но... но... это не плащ, это моё платье.

- Ну... это… Я вас предупредил. А дальше – решайте сами...

«Платье? Да, брат, Варелий, надо меньше пить!»

- Что же мне делать?

«Ладно. Тебе повезло, красотка. Не смотря на то, что у меня раскалывается голова,
я опять сегодня буду Добрым волшебником».

Я снимаю с вешалки свой черный пиджак и набрасываю ей на плечи.

...Легкий сквознячок от вентилятора касается моего лица,
и я уже не принадлежу этому миру. Я снова во власти грёз.
Я набрасываю воображаемый пиджак на плечи Цветика,
и мы идём с ней по сумеречной аллее, в предзакатной тени высоких деревьев.
Я читаю ей вслух свои стихи, искоса наблюдая, за её блестящими в отсветах закатных огней,
наполненными влагой непритворного восхищения, глазами.

...Вот так же пришла она в первый раз, чтобы сфотографироваться на билет учащегося.
Вся в "белом". В белых лаковых туфельках. В белом свитере, мелкой вязки.
В бежевой коротенькой юбочке и светло-бежевом пиджачке с золотистыми пуговицами...
С большими, как две блестящие пуговки, широко распахнутыми глазами.
В обрамлении светлых, с золотистым отливом волос.
Вся - как пушистый одуванчик на залитой солнцем лужайке…
Светланка! Цветик!

- Внимание! Не двигаемся! Не моргаем! Снимаю.

Мерцает свечи умирающий свет.
Трепещет в ладонях листочек.
И плещущих строчек безудержный бред
Задушит тоской многоточий...

Как выстрел в ночи каждый шорох и звук.
Вдруг сердце сожмётся в комочек.
И голоса грусть и тепло твоих рук,
Пробудит твой ласковый почерк.

Кому рассказать? Да и слов уже нет,
Иссяк вдохновенья источник.
Захлопнуто наглухо ставнями лет
Окно этих трепетных строчек.

Горит лишь однажды безумством комет
Надежда на счастье и чудо.
А после...
Лишь звёзд угасающих след,
Холодный как цвет незабудок...


...Я выхожу в фойе, чтобы достать из сейфа квитанции, а, главное, чтобы удостовериться –
расшвыривал ли я в действительности по полу квитанции и заказы на фотокерамику,
или это мне всё – приснилось?

За моим «вторым столом» смена караула.
На том месте, где вчера сопела и похрюкивала от смеха Маришка-хохотушка,
сегодня воцарилась принцесса Несмеяна, – надменная брюнетка Инесса.
Слава богу – все заказы на месте.

Инна щёлкает орешками счёт, сводя вчерашнюю Маришкину кассу,
и не обращает на меня решительно никакого внимания.

«Так вот оно что! Заговор ревнивых брюнеток. Мщение за внимание к белокурым леди с чайными глазами.
Боже мой! Если бы не эта боль в голове...
Я бы вам показал, матрешкам, маму Владилена Ароновича...».

Но видно придётся сдаться на милость победительницам.
Иначе не доживу до обеда! Пытаясь привлечь к своей особе внимание -
я тяжело вздыхаю, постанываю, тру обеими ладонями лоб и виски...

Увы! никакого эффекта! Инна завершает подсчёты, складывает выручку и квитанции в пакетик
и, проходя мимо, небрежно швыряет мне на стол: "Пересчитай!"

И я, отбросив в сторону графскую фотогордыню,
жалобно вопию ей в спину, невольно задерживая взгляд на тесно обтянутых джинсами роскошных бедрах:

- Иннуся! Я умираю! Кофею! Полцарства за кружку кофею!

Воистину – глас вопиющего в пустыне.

Собираю разложенные для просушки по всему съёмочному залу снимки похорон.
Вот чёрт: их надо ещё разгладить и ровно обрезать.
И это при том, что руки абсолютно не слушаются, а пересохшая гортань изнемогает от жажды.
Хочется пить. Хочется спать. Хочется просто повеситься!

Хотя – с чего, вдруг? Подумаешь – вышла замуж. Это ещё не конец света!
А вот возьму и украду её у мужа... Савкина... гм?
Уж не Славка ли, однокашник мой бывший? Мир тесен.
А может, просто – однофамилец.

Пытаюсь сосредоточиться на ровной обрезке фотоснимков,
но мысли мои разбредаются в стороны, тормозя и без того рассеянное внимание.
Мне кажется, вот немного ещё - и я открою для себя какую-то истину.
Приму очень важное решение. Совершу какой-то безумный поступок.
Но решительно ничего не приходит на ум. Ни идей, ни планов.

Ножницы режут вкривь и вкось, и вся жизнь – наперекосяк.
Такая разбросанная... бестолковая... без... без? Бесприютная... вот!

...А вот и здрасти, сказочная фея с шоколадными глазами.
С чашечкой ароматного кофе. Смилостивилась. Снизошла.
Не выдержало слабое женское сердца вида мучений моих.
Я выражаю ей молчаливую признательность изможденной улыбкой невинного страдальца.

Я погружаюсь в эдемский сад благоуханного бразильского кофе,
и с каждым глотком ко мне возвращается жизнь.
Инна благосклонно забирает ножницы из моих непослушных рук
и с профессиональной ловкостью придает снимкам товарный вид...

- Иннусь? А почему мы такие надутые? Такие серьёзные?
Мы наверно на что-то обидемшись? А, Иннусь?

- А на фига ты Витька спаиваешь? Он и так чумной...

- Вы что поссорились?

- Хуже...

- Что может быть хуже?

- Тебе этого не понять...

- Где уж нам, убогим и сирым.

- Послушай, Валер... поговори с ним...

- Об чём?

- О чём? Ну, вообщем... я вчера ему нахамила... я была не права!

- По поводу пьянки, что ли?

- Да нет... по другому поводу.

- Фу-ты, ну-ты! Какие мы все загадочные! Какие у нас страшные тайны!

- Да никакой тайны нет. Приревновала я его. Ну, принаглел он, вообщем, как слон.
Стал при мне перед Ингой на задних лапах выплясывать.
Обхаживает её, чуть не облизывает...

- Как? Разве Инга приехала?

- Вчера ещё... Ты где-то на съёмках был. Кстати, она тебе записку оставила. Ты не читал?

- Где оставила?

- Да у тебя на столе, под стеклом...

...Рухнувший на меня девятым валом штормовой океан, застывает слайдом диафильма на белой простыне воображения, медленно отдаляется, обращается в бурлящее море.
Море стихает, сгущаясь и усыхая в огромное озеро с неспокойной волной.
Мелкой рябью пробегают последние всплески волнения и медленно опадают на дно заросшего тростником пруда. Пруд высыхает до размеров неработающего фонтана, до половины наполненного мутной зеленой водой.
Фонтан замирает, уютно расположившись на фотографии, которую я только что достал из конверта вместе с измятой запиской.

На фото, на фоне бьющих во все стороны фонтанных брызг улыбается мне рыжая зеленоглазая бестия.
А в записке, которую я уже вызубрил наизусть,
размашистым, крупным, по-детски, почерком
выписаны буковки с изящными завитушками,
как кудряшки на её взъерошенных ветром волосах

«Где ты пропадаешь, дружок? Давай встретимся в обед на площади у фонтана и поболтаем, ага?

И в этом она вся: рыжая ветреная «кудряшка».
Ни обращения – к кому? Ни даты – когда? Думай и понимай, как знаешь.

Одно лишь определенно – она не придет.
Уже - никогда.
Сегодня уедет Цветик.
Но и это меня теперь не тревожит.
С ней мы поставили все точки над «и».
Незабываемо-волнующие точки.

Боже! Как я мучился сомнениями, как бился над неразрешимой дилеммой:
Инга или Светланка. Цветик или Ингуля?

Я чувствовал себя почти подлецом и самым счастливым человеком на свете,
когда мне казалось, что немного ещё – одно небольшое усилие
и Ингуля забудет про своего непутевого дружка, а я... попрошу прощенья у Цветика...
И... и...
Но всё сложилось намного забавнее – и со Светланкой простился,
и с Ингой встреча так и не состоялась.
Может это какой-то Знак Свыше?
Скорее…

Это просто весна! Она будоражит. Слепит. Призывает к решительным действиям.
К чему-то всё кардинально меняющему.
Безотчетно-волнующему и неведомому.
Она пугает меня.
Мне хочется снова забиться в тёмный чулан и там отсидеться...
Но весна достает повсюду.
Никуда не деться от призывного и ослепительного её сияния.

Даже здесь, на крыше!

Только с годами роднее и ближе мне
Вьющийся локон в кольцо,
Чудные волосы - рыжие-рыжие,
В рыжих веснушках лицо...
Голос, картавящий «эр» восхитительно
Взгляда кофейный угар.
Скрытая прелесть в её удивительном
Неповторимом «Ага?».

Только лишь вспомню и снова бессонница
Теплых июньских ночей
Душным цветеньем сирени наполнится
Пух полетит с тополей...
Снова - объятий несмелых томление
Ласка дразнящая уст
В первом, еще неумелом движении
Первых неведомых чувств

Жестов случайных многозначительность,
Прелесть бессмысленных фраз.
Хрупкой надеждою - влагой живительной
Дышат признания глаз.
Дарят мгновения счастья бескрайнего
Прикосновения рук,
Радость сулящие встречи и тайную
Муку недолгих разлук...


------------------------------------------------------------------------

…Вот, в такое же, как сейчас, залитое слепящим солнцем, весеннее утро,
после, может быть, самой первой в моей жизни, бессонной ночи,
в горячке похмельного отрезвления после обильных возлияний
и чудесного опьяняющего погружения в прежде неведомые переживания острой влюблённости -
у меня появился замысел написать рассказ - о чём-то таком, огромном,
необъяснимо волнующем и прекрасном.
Но я сразу же застрял на первой фразе… Был вечер.

Хотелось сказать много и сразу о многом, что переполняло сердце на тот переломный момент ощущения важности происходящего со мной, но самым важным, это было начать с чего-то главного. Но главным казалось всё, всякая деталь.
Но именно сейчас, когда всё уже практически закончилось, ещё до того, как поставлена последняя точка в рассказе, закралось запоздалое на целый год и возможно, на всю оставшуюся жизнь, сомнение,
а надо ли было начинать, мучиться над тем, как выразить свои чувства, мысли, открытия, очарования, если удел любых чувств угасание, и всякий багаж новых открытий и знаний, волнующих мыслей, дерзких побуждений, как чемодан без ручки - и выбросить жаль и таскать с собой повсюду, громоздко и неудобно.

Был вечер...
Кажется, не самый первый вечер в бесконечной череде вечеринок-попоек под полутемными сводами фотолаборатории в тесном и шумном кругу «матрёшниц» и «жмурильщиков»,
которых я толком ещётогда и не знал, но уже был к ним всей душой расположен.
Я изначально их всех любил – весь этот новый и необычный для меня мирок дружеских, почти домашних отношений.Этот милый кружок, как мне казалось, бесшабашно весёлых и доброжелательных сотрудников КБО.

Только много спустя, я ощутил весомую разницу между веселостью и пошловатым шутовством,
между простотой отношений и вульгарным цинизмом,
между дружбой и просто приятельством, знакомством с «нужными» людьми.

Это только потом я осознал коварную, почти кощунственную двусмысленность глагола «любить» – сосуществующему как в значении дарить (быть щедрым на чувства, готовым на самопожертвование, обожание и великодушие), так и в значении алчно возжелать (быть готовым на всё, на любую подлость, ради обладания чем-то или кем-то, быть притворно-внимательным, ревниво-придирчивым, навязчиво-развязным).

Это было потом, много спустя...
Но так и не стало ничем - ни важным открытием, ни самым глубоким разочарованием в жизни.
Было, как и не было. К чему? Для чего? Зачем?

Был вечер… чей-то день рождения, уже не помню - кажется, Виктора…
и столько было выпито вина, что я, уже не стесняясь,
держал в объятиях изрядно захмелевшую закройщицу Ингу,
и мы целовались взасос, при всех, даже не стыдясь громких хохотков и реплик в наш адрес..

Всё искрилось и кружилось вокруг, ветвилось оранжевым дымом от сигарет,
в свете лабораторного фонаря...

Всю ночь мы провожали друг друга – то я её, то она меня.
Наверное, не было ни одной лавочке в городе,
на которой бы мы не присели для поцелуев и долгих бесед ни о чём.

И только под утро, она призналась мне, что имеет несчастье любить человека,
который не разделяет её чувств.
И я (скрепя сердце) согласился быть верным другом, её поверенным в в любовных делах.
(Я знал этого человека).
В тайной самонадеянной уверенности, что неразделённая любовь не может быть долгой, а значит, есть шанс и у меня занять чужое место в её сердце.

Мне было страшно до боли – нечаянно обретя, так же легко и быстро утратить эту,
хотя и мнимую, но сладкую близость с ней.

Светлое только одно лишь и помнится,
Грусть притупили года...
Если судьба снизойдёт и исполнится…
(Тайная в сердце мечта).
Где-нибудь встречу, случайно увижу я
Девчушки в веснушках лицо;
И мамины волосы – чудные, рыжие,
И вьющийся локон в кольцо...


Она и раньше не питала моих надежд на взаимность, вероятно, имея целью вызвать приступы ревности с его стороны, пыталась отмстить ему так странно, за невнимание к себе,
а некоторое время спустя, видимо, осознав, бесперспективность этих потуг,
отказалась сразу и от всего - и от глупой мести и от моего посредничества…

А я, согласившись на эту жалкую роль «волочения» за «надменной красавицей»
(какой вздор, красавицей, она в общем-то особой не была,
рыжая конопатая болтушка) разве я питал какие-то иллюзии?

Мне просто хотелось быть рядом, возле.
Слушать её, спорить с ней, боготворить, безо всякого смысла и надежды на что-либо…

Так отчего же я сейчас так панически бегу, таким странным способом избавляюсь?
От неумения приспособить свои своенравные фантазии к условиям несовершенства
и неразумности своего бытия?

"Измени свое отношение к вещам, которые тебя беспокоят, и ты будешь от них в безопасности..." –
только может, сейчас и дошёл до меня глубинный смысл этой,
не помню уж кем сказанной, но услышанной именно от Инги, фразы.

...Мы сидели на лавочке у неработающего фонтана, в тихом скверике, усыпанном опавшей листвой.
Было ветрено и прохладно.
Я нежно поглаживал её руку, а она мне, как лучшему другу,
рассказывала о своих непростых отношениях с Витюней…
О своих чувствах к нему и о том, какой он, в сущности, бездушный и эгоистичный человек...

А когда я, в свою очередь, на примере моих непростых отношений со Светланкой,
попытался ей втолковать, чего мне так не достает в жизни,
и как я её люблю, рыженькую, милую «кудряшку»,
озабоченную сложными отношениями с бездушным и эгоистичном человеком…
Она удивленно и внимательно посмотрев на меня, с улыбкой сказала:
«Хороший ты парень, Валера – трудно понять...»

А потом... не в силах побороть искушения, я, как в первый раз,
(тогда, в наш первый вечер) поцеловал её в губы и даже зажмурился на мгновенье,
ожидая заслуженной пощёчины…
но, как и тогда, её васильково-прозрачные глаза оставались открытыми
и смотрели мимо меня, сквозь меня.
В смятении и отчаянье я предложил:

- Хочешь, я почитаю свои стихи, посвященные тебе?

Она спросила, пробуждаясь от собственных мыслей: "Зачем?"
И, ещё раз улыбнувшись, грустно изрекла:
"Измени свое отношение к вещам, которые тебя беспокоят..."

Вслед за тенью...
Рванусь... закружу будто лист, захлебнусь
Дымной дрёмой берез,
В золотисто-багряном убранстве.
И с восторгом безумца,
Как ядом смертельным упьюсь
Песней с привкусом слёз,
Уходящего лета романсом...


6.

...Как банально и как легко, оказывается, можно изменить жизнь,
перевернув в ней страницу и начав чтение с новой главы...
Наверное, прав мой начальник , считая, что виною всему – весенний авитаминоз.
Он раздражает нервы. Усиливает впечатление.
Но и начальственные амбиции виноваты не меньше. К чему было упрямиться?
Упираться. Впрочем, и я хорош!
Пошёл на принцип...
В разнос.
Зачем мне были нужны эти дни за свой счёт, посреди рабочей недели,
да ещё в конце месяца – когда план «горит» синем пламенем.
Я и после работы мог бы встретиться с Цветиком.
И, собственно, встретился.
И попрощался.

Но я, наверное, просто устал от вечного невезения.
От мелкого, но постоянного недовольства собой.
От того, что всё – включая даже какие-нибудь пустяки, поддаются с натугой, решаются с приложением избыточных сил, немыслимого терпения, постоянного напряжения нервов.

А тут ещё трудности классовой борьбы за попранную разгильдяйскую справедливость.

Но вот путы порваны – и теперь я свободен!
Абсолютно свободен.
Как камень, летящий с вершины горы.

Когда я писал заявление об уходе, сгоряча, в пылу ссоры с начальником,
я и сам не сильно верил – что это всерьёз.

Да и он, пожалуй, ещё колебался, когда в раздражении уязвленного самолюбия –
стукнул ладонью по заявлению, и заорал, что уволит меня с удовольствием,
как злостного нарушителя трудовой дисциплины, даже без отработки.
Видимо ожидал что я испугаюсь такого разворота дел и отступлюсь.
Увольнять сотрудника в жаркую пору нехватки трудовых резервов на местах
не очень-то верное кадровое решение.

Но – слово сказано. Дверь захлопнута. Обратной дороги нет.
И сожалений – почти ни капли.
Всё равно ничто уже не изменит этого случайного решения.
Выходит – это Судьба!

Возвращаюсь из конторы в КБО. Как во вчерашний день.
В скучное – до хруста в мозгах и набившее оскомину прошлое.
Но любопытно. Как поживает всё то, с чем я в мыслях, уже бесповоротно простился.

Как странно и парадоксально меняется наше отношение к чему-то,
прежде, незыблемому и, казалось, вечному.
Но часто, мы даже не замечаем этого и продолжаем жить,
будто ничего страшного не случилось.

А всё, без чего минуту назад немыслимо было обойтись,
в следующую минуту – уже теряет свою насущную необходимость!
Стоит только сорвать упаковочную обёртку.
Или, наконец, осознать, что для тебя оно недоступно, утрачено навсегда.

И волна вдохновения подступает как тошнота к горлу –
как кровь из истерзанных чахоткой легких:

Молчание иногда
Красноречивее слов.
В нём проявляется невзначай
Скрытое до поры отношение.
Знак отсутствия интереса.
Немое свидетельство нелюбви.
Но горше всего неизвестность
Когда сумерки остановили часы
И каждый шорох в оглохшей тоске как выстрел
И хочется излить в пустоту тихим воем
Горечь, отягчающую душу.
За окном – безутешная сумеречная стынь.
Бесконечное ожидание ещё не написанных писем.
И вопрос, отправленный в никуда,
Оставленный без ответа:
Почему ты молчишь?

…Сажусь за стол приемщика заказов и со вздохом раскрываю «гроссбух»,
чтобы «подбить бабки» для передачи дел.
Интересно, как отнесутся другини и други к моему внезапному увольнению?

Огорчит или обрадует их эта неожиданная новость?
Подходит Маришка, какая-то вся поскучневшая –
без привычного макияжа и молча присаживаясь рядом,
нервно пускает в потолок кольца дыма от сигареты.
И я удивляюсь... вроде провел с ней... возле неё почти год – а так и не раскусил: кто она, чем живет?

Все эти обжиманцы и поцелуйчики – всё выпендрёж, поза, маска – а что внутри?
Как-то было недосуг разобраться... да и зачем? Каждой в душу-то не заглянешь.

- Ты что? Чего-то съел?

- В смысле?

- С чего это ты отчетом занялся среди недели? Что-то не сходится?

- Вся жизнь не сходится... А тут ещё некоторые матрёшки - шалуньи навертели с цифирью – концов не найти.

Лучше бы я так не шутил.

Маришка вся вспыхнула до корней волос, и я замечаю, как мелко дрожат пальцы её рук.
С чего бы? Неужели? Не может быть! Ай, да матрёшки!
Вот так сюрприз - под самую завязку!

- А чего ты на меня вылупился. Инка кассу сводила. Вот и тряси с неё недостачу!

- Недостачу?!

Сообразив, что сболтнула чего-то лишнего, Маришка пулей выскакивает из фойе в парикмахерский зал... Из которого, минуту спустя, стрелой... дробью? летящим на голову кирпичом? выпуливает Инесса.

- Валер, ты чё, очумел? Какая ещё недостача?

- Вам, Инесса Владимировна, лучше знать!

- Погоди... где не сходится? По портретному цеху или по жмурикам?

- Ах, ещё и по жмурикам?

- Кстати, ты кошечек посчитал? Они у тебя в плюсе идут...

- Что за кошечки?

- Ну, репродукции эти в окантовке, 30 на 40, котята, цветочки... Из портретного.
Да вот ещё... последние заказы на фотоовалы я выписала, но не успела оформить, наверное, поэтому и не сходится.

- Как это так? Выписала и не оформила? Что выписала?

- Конвертик.

- Конвертик? А квитанцию, значит, не успела? А я-то ломаю голову... То здесь лишнего, то там – не достает... И давно вы это практикуете, Инесса Владимировна?

- А тебе-то что? Я денег у тебя не краду.

- А как же ты в мой сейф попала, чтобы узнать, что кошечки в плюсе?

- Так это... Ты где-то шляешься вечно. А клиентура приходит. Фотки требует. Приходится выдавать. Квитки выписывать на фотоовалы, тем более, ты сам... ключ от сейфа в ящике своего стола оставляешь.

- Значит, если оставляю без присмотра, можно и без спроса брать? Заказы-то я в сейфе, как раз, и не держу. Там только квитанции и деньги... кстати!

- Что – кстати?

- Ничего... Не думал я, что вы, матрёшки, такие... подлые штучки!

- Чего?! Да я... да ты... Да знаешь!

И я, наконец-то, узнал, какой я козёл безрогий, лох стриженый и долбанный очкарик. И не только я.
Всё КБО высыпало как горох из авоськи на истеричный Инкин визг. Даже Владилен Аронович высунул из кабинета свой орлиный профиль и тут же всунул обратно.

Иногда просто необходимо поссориться с человеком, особенно с тем,
кого считал близким другом или хорошим знакомым, чтобы узнать, что он за штучка.
И это с ней я обсуждал поэзию Есенина, спорил о песнях Высоцкого...

И как ей хватало терпения выслушивать весь этот вздор.
И ждать покорно минуты, когда я свалю, чтобы делать химическую завивку на фотокерамике.

Интересно, кто её просветил в этом вопросе? Не могла ж она сама допереть...
Ну конечно – Виктор. Я-то думал, она с ним амуры крутит, задерживаясь до темна.
А любовь-то у них, выходит, по расчёту...
На материальной основе!

А вот и он, герой-любовник, лёгок на помине:

- Что за шум, а драки нету? Ну и разошлась ты, Инесса! Привет брат Варелий!

- Здравствуйте, Виктор Семенович... Только руки я вам не подам. А если хочется драки - всегда, пожалуйста!

- А что – уже повод достойный есть?

- Повод найдём, главное, есть причина...

- Какая, если не секрет?

- Всему причина – любовь! Вот Инесса Владимировна вами весьма недовольна... Жалуется, что ходите от неё на лево. Барышами от левых заказов не делитесь, на чужих барышен засматриваетесь.

- Да ну?

- Ну да! Как могли вы так низко пасть, ваше жмурильное хохмичество, изменить Матрёшкам! И с кем? С какими-то рыжими портняжками.

- Инна! О чем он говорит, этот несчастный? Уж не болен ли он?

- Да кого ты слушаешь! Он тебе и не такое насочиняет. Писатель!

- Да уж пусть послушает. Зря, что ли я рожу эту, гладко выбритую, водкой халявной поил...

- Ну, хватит, послушал! Сними-ка очки.

Виктор скинул пиджак. Я, имея в виду разницу в весовых категориях, схватился за счёты...
Никогда не думал, что лицо Виктора мне покажется столь омерзительным...
Ещё мгновение и я разбросал бы по нему костяшки счёт.
Но Инна решительно встала между нами.

- Ну, всё, мальчики, пошутили и будет!

- Да как бы за такие шутки не пришлось мне господина фотографа на фотокерамике делать.

- Боже сохрани, господин Халтурщик! Вашей фотокерамикой только ворон пугать.

Чем меньше у сторон оставалось желания ввязываться в драку,
чем очевиднее замечалась вся глупость и бессмысленность этой затеи,
тем заковыристей становились фразы, глубокомысленнее остроты...

Это уже походило на фарс и выглядело со стороны, наверное, очень комично.
Потому что все уличали друг друга, говорили гадости,
но никто никого не слушал, и не стремился особо вникать в чужие слова.

Я устал, перенервничал и моя финальная сцена, на которую я возлагал столько надежд –
прозвучала как-то неуверенно и фальшиво на фоне шутовского кривляния и фразёрства.
Не вызвала никаких эмоций.
Ни слез. Ни улыбки. Ни рукоплесканий.

- Уйду я от вас... злые вы!

*********************************************************

Вот так всегда!
В самую решительную минуту, когда следует поставить жирную точку
под размашисто-рвущейся чертой финала,
я начинаю увязать в многоточиях, блуждать по замкнутому кругу пустопорожних словес...

А оставался-то всего пустяк: напрячь мышцы рук, оторвать задницу от карниза крыши,
и торжественно произнеся главные, финальные слова,
сигануть головою вниз!

Но на ум приходила какая-то чушь, – которую не то, что высечь золотыми буквами на мраморе,
на заборе написать – непристойно.

Рождаемся мы в долг, ещё не осознав
Ни цели ни цены ни назначения
Аванс судьбы за дар небес приняв
И шутку случая за тайное знамение

Но в цепи обязательств заковав
И обложив как данью чьим-то мнением
Злой рок лишает нас священных прав
На выбор участи и собственность суждений

Среди дорог чужих бредём впотьмах
И жизнь свою сжигаем, выживая
Но гнить в земле иль вечно жить в умах
Тут каждый сам и за себя решает...

Вспомнилось вдруг, не знаю, с чего? Что занимал у Виктора рубль на обед. И забыл отдать.
А ведь он, гад, всему городу растрезвонит об этом.
И рассказ не окончен. И не отослано давно написанное письмо…

А мысли как стая пугливых галок разлетелись прочь.
Сбились в кучу на соседней крыше, галдели, перебивали друг друга, мешали сосредоточиться.
Воображение рисовало веснушчатое улыбчивое лицо
и ласковый нежный шёпот, подобно шелесту волн околдовывал,
завораживал сознание: "Где ты пропадаешь, дружок? Ага?"

И призрачный образ парил, растворяясь в солнечных лучах,
в порывах внезапной тревоги,
ярко вспыхивая и медленно угасая всполохами необъяснимого счастья
и чего-то ещё сладко-томительного, щемящее острого.

Не удержать его, не сохранить на лету - щелчком беспристрастного объектива...


**************************************

ПОСТ СКРИПТУМ
(глава без номера, дописано много спустя)

…Уже четверть часа звоню, колочу, пинаю ногами, едва ли не бьюсь головою в дверь,
за которой ожидают меня обещанные наличные "за шесть видов по шесть штук каждого,
плюс за срочность, плюс за вызов, плюс за доставку на дом".

И всё затем, чтобы, в конце концов, услышать злобно-рассерженное приветствие:
«Какого черта несёт в такую рань...»

И после продолжительной паузы – вопрос из слегка приоткрытой двери:

- Чё те надо, блин?

- Насколько я понимаю ситуацию, надо не мне, а вам.

- Чего?

Дверь раскрывается со скрипом не смазанных петель
и на пороге является нечто растрёпанное, но породистое,
в одной сорочке и надо признать, не смотря на растрепанность и заспанный вид – весьма аппетитное.
Я смущенно опускаю взгляд, хотя естественнее и логичнее было бы ей самой
прикрыть свои сдобные формы, почти выпирающие наружу:

- Я насчёт вчерашних похорон.

- Ну?

- Хозяйка дома?

- Не-а. Ушла в магазин. А чё надо-то?

- Я фотограф. Принес фотографии.

- А! Ну, так давай, я передам.

- Что значит, давай? Мне с хозяйкой потолковать нужно.

- А! Ну, так жди, когда придёт.

- Да грязно у вас в подъезде – негде присесть, и лавочек нет у крыльца.

- Ну, в дом заходи. Чё у порога стоять? Я оденусь сейчас.

Одеться – означало для неё – запахнуться в коротенький халатик без пуговиц
и пятернёй придать волосам равномерную растрепанность.
На счёт того, чтобы ополоснуть лицо, очевидно и в мыслях не было.
Она просто и бесхитростно ожидала,
когда досадная помеха в виде непрошенного гостя свалит прочь,
чтобы снова упасть в постель.

- Не будете вы так любезны, принести стаканчик воды?

- Да пей, жалко, что ли? Воды в кране много.

И при этом продолжала стоять столбом, как продавец в универсаме самообслуживания.
Похоже, заберись я сейчас с ботинками в её постель –
и это не вывело бы её из состояния слоновьей невозмутимости.

Я присаживаюсь на единственную во всей кухоньке табуретку,
вероятно, ту самую, на которую ставили гроб –
поражаясь убогости обстановки и ещё чему-то новому для меня.

Какому-то странному чувству не то облегчения, не то опустошения.

Будто невыносимая тяжесть только что свалилась с плеч,
словно выяснилось, что задача, над которой я долго и мучительно бился – не имеет решения.

Прежде мне представлялось – всё, что происходит вокруг, зависит лишь от меня,
так или иначе меня касается и связано с моим отношением -
желанием или нежеланием действовать, вмешиваться в события,
брать ответственность за происходящее на себя.

Но вот – я попытался сбросить с себя этот груз сопричастности, устраниться,
предоставить возможность развиваться событиям своим чередом.

А время не остановилось. И мир не перевернулся.
Ничего не изменилось в нём, ничего не убавилось – он продолжает существовать вне меня,
помимо меня, сам по себе, следуя, каким-то неведомым мне законам.

Он стал похож на письма Светланки...

Которые уже давно живут без меня, далёкой и чужой мне, самостоятельной жизнью.
Иногда я заглядываю в них с чувством порочного любопытства, как во что-то диковинное,
далёкое и даже жуткое. Но читать не могу...
Строчки душат мой взгляд.
Значение слов ускользает.
И только необъяснимая горечь как яд проникает в голову, туманит мысли.
Кажется, какая-то важная часть меня отмирает, уже умерла.
Но я не чувствую боли.

Только нудная, онемевшая и оглохшая тоска, сочится почти непрерывно,
как вода в железный умывальник, из-под неплотно прикрытого крана -
каждой каплей ударяя по нервам.

Сюжет рассказа безнадёжно завис, в ожидании продолжения, которого уже явно не будет.
Так трудно совладать с сопротивлением материала –
пошлая, хотя и достоверная действительность,
никак не хочет вписываться в рамки художественной выразительности:
то фальшивит, беззастенчиво и вульгарно, то бесстыдно и ненатурально врёт.

Счастливый финал, при существующем положении дел – фантастика чистой воды,
но ведь я пишу Лирическую, то есть, воспарённую от всего низменного и земного фантастику
и не имею права пренебрегать законами жанра.
Задача высокой литературы – внушать оптимизм.

Моя же внутренняя сверхзадача – писать только о позитиве. На зло врагу.
Но получается… Что описывать, по сути, нечего.
Остаётся – только фантазировать и мечтать и осознавать, с сожалением,
что только из глубины потерь и скорбей, можно по достоинству оценить
всю неброскую красоту размеренно-скучного, но спокойного бытия!

- Фотки-то покажи. Может, ещё и не возьмем их.

- Да ну?

- А неча нукать. Я тебе не лошадь!

- Слушай, красотка, что-то голос мне твой знаком. Ты, случайно, на нашем пятачке не торгуешь пивом?

- Чё?! Ты мне зубы не заговаривай! Ты прямо скажи, сколько просишь за свои бумажки ненужные ни кому?

…Ах, вот оно что! Решение-то, оказывается, уже загодя вызрело.
А я тут пытаюсь кого-то умаслить.
Ну ладно, подружка! Плохо ты ещё меня знаешь.

Я достаю из конверта дополнительно отпечатанные фото,
которые наивно предполагал всучить «под шумок»
(как правило, в подобных ситуациях никто не торгуется из-за лишней пятерки) и...

«А это ты видела?» – собираюсь учинить святотатство.
А именно: разорвать их на мелкие кусочки, на глазах у изумлённой публики.
Обычно, этот фокус производит неизгладимое впечатление на нервных особ.

Но меня останавливает скрип ключа в замке, возвещающий о прибытии из магазина хозяйки.
Моя «красотка» молниеносно преображается из разъяренной мегеры в испуганного ягненка.

- Блин, мамка идёт! – и пулей срывается с места.

- Ах, это вы! Извините, не приглашаю вас в комнату. У нас беспорядок.
Совсем замотались со вчерашнего дня. Поздно легли.

- Да что вы! Не нужно никаких извинений. Я живу здесь неподалёку, вот и решил заглянуть.
Вы посмотрите снимки?

- Да что их смотреть... Сколько мы вам должны?

- Вы посмотрите сначала. Качество оцените.

- Да уж ладно, чай не корова... Вы цену-то говорите.

- Ну, в общем, по прейскуранту... как положено. Сорок рублей.

- Так дорого?

- Ну, чё ты, мам, его слушаешь? Сорок! Повеситься и не жить!
Да на фига они нам, фотки-то эти? И так назанимали кучу денег... за две жизни – не отдать.
Да ещё этому, как с куста, вынь да положи!

Хоп! Я мысленно содрогаюсь, хотя увесистая пощёчина досталась вовсе не мне.

- Что ты городишь, Маргарита! Что ты, бесстыжая, перед людьми-то меня срамишь!
Вы её не слушайте, товарищ фотограф.
Это она с спросонья околесицу несёт.

- Да вы знаете... Я, пожалуй, пойду. А деньги вы как-нибудь потом занесёте.
Раз в средствах сейчас стеснены.

- То есть как это, потом? Даже и не выдумывайте! У вас отчетность там и всё такое.
Маргарита! Принеси деньги и извинись перед товарищем фотографом!

Поверженная Рита, заплаканная, растрепанная и по-прежнему аппетитная
как сдобная булочка к чаю за пятачок,
уже не кажется мне мегерой.
Я замечаю на её лице конопушки, и это сражает меня наповал.
В ответ на её кислое "Извините", я шепчу ей, таинственно, на ушко:
"Выскочи во двор, на пяток минут, пчёлка! Есть важное дело.
Придумай что-нибудь, ну вынести из ведра, хотя бы... Я подожду".

- Зачем?

- Потом скажу...

---------------------------------------------------------------------

…Я выхожу во двор...
И… Этого не передашь в словах – не опишешь.
Ни красками не отразишь на холсте. Не переложишь на ноты.
Только вдохнув полной грудью – почувствуешь.
Каждой клеточкой нервов.
Каждым ударом колко бьющегося сердца.
Как медленно и трудно поворачивается на своей незримой оси земля.
К солнцу. К теплу. К новым надеждам.
И снова хочется жить... Дышать. Радоваться жизни.
Просто так. Без серьёзных причин.
Безо всякого смысла.
Это весна...

----------------------------------------------------

- Ну, зачем звал-то?

Причёсанная и накрашенная до кончиков ногтей Маргарита
утрачивает часть своего растрепанного обаяния,
превратившись в одну из многих «симпатичных матрёшек в мини».
Но я-то знаю, как внешность обманчива!

- Вот ваши деньги. Сунешь их, втихаря, обратно. Или на мороженки потратишь.

- Ты чё? Дурак?

- Может быть. Тебе-то, какая разница? Дают – бери. Бьют – беги!

- Странный ты какой-то. Трудно тебя понять.

- И не пытайся даже. Я сам себе порой удивляюсь.
Но иногда хочется позволить себе... Широкий жест.
Тем более, если это почти ничего не стоит. Приятно быть иногда...
Великодушным и порядочным!

- А как же этот... твой отчёт?

- Какой отчёт, пчёлка! Это левый заказ. На просроченной бумаге. На списанной пленке.
На сэкономленных реактивах.
Я такие отчёты стряпаю как пирожки... по нескольку раз на дню!

- Да не ври!

- С какой стати... А знаешь, я только что с крыши слез.

- Как это?

- Да так... Хотел спрыгнуть.
Да вспомнил про фотки и решил: сначала отдам, а потом видно будет.

- Ну и шутки у тебя... дурацкие какие-то! А
чё прыгнуть-то хотел? С подружкой поссорился?

- Тебе интересно?

- Ну...

- Тогда пошли в скверик к фонтану... расскажу!

*****************************************

...Когда первые спазмы волнения улеглись, дыхание стало ровным,
и голос приобрел былую уверенность, я обнаруживаю с удивлением,
как легко и наглядно, обретая простоту выражения и логическую завершенность,
разъясняется всё, что ещё минуту назад, казалось мучительно-сложным
и трагически-неразрешимым.

Впервые, я попытался выразить вслух это беспокойное нечто,
которое даже изложенное на бумаге, тревожило меня своей недосказанностью.

Впервые, я рассматривал девушку, не как объект возможных телесных услад,
а как источник иных, более утонченных и длительных во времени наслаждений.
Как субъект восприятия моих излияний душевных,
признаний искренних и сомнений тревожных.

Волшебное таинство слов, расставленных в необычном, новом порядке.
В неожиданной, на ходу сочиняемой последовательности витьеватых фраз.
Звонко и искристо разлетаются брызги ускользающих ощущений.

Рита слушала меня с приоткрытым ртом и доверчиво распахнутыми глазами.
Для сердца не избалованного вниманием и не искушенного изысканно высокопарным слогом -
всё это было, вероятно, в диковинку, любопытно, свежо...

Благосклонное внимание такого серьёзного «дяди фотографа» ей явно льстило
(разница 2-3 года, в этом возрасте, довольно существенна).
Да и мне было лестно: замечать на её лице свет и тени
мимолетно возникающих настроений, волнений чувств,
рождаемых под воздействием моего голоса, моих фраз.

Что значат все эти бумажные слова и чернильные оттиски мыслей
в сравнении с магией непосредственного восприятия речи!

Я подготавливал, идя на ощупь, и осуществлял это сладострастное опьянение сердца,
раненого непониманием, когда распахивается оно, подобно бутончику цветка,
оттаивая в лучах восходящего солнца,
переживая чужие страдания, как собственные,
сочувствуя посторонней радости.

Я мог управлять её состояниям, направлять потоки её сознания в необходимое мне русло...
настраивать её душу на нужную мне тональность.
Я играл, как на струнах, её фантазией.
Я чувствовал, когда она готова была расплакаться или рассмеяться.

- Ты понимаешь меня, Марго?

- Да... только не зови меня Марго. Так называет меня мой парень.

- Ты понимаешь, Рита... Представь: у тебя два знакомых парня.
Одного любишь ты. А другой - любит тебя... Как быть?

- Лучше, когда ты любишь того, кто тебя любит.

- Это в идеале, а в жизни – всё намного сложнее... Но представь...
У тебя – два близких тебе человека и с обеими... с обоими – тебе хорошо;
с каждым – по своему.
В одном – ты ощущаешь уверенность, спокойствие, постоянство...
Она... он... верит тебе, любит безоглядно.
И ты веришь ей... ему, уверена, как в себе самой.

Другая – как всполох огня... Золотистая россыпь солнечных зайчиков на оконном стекле...
Она заражает тебя своей энергией, оптимизмом, бесконечной и беспричинной сменою настроений...
Кружит голову, как молодое вино. Волнует кровь. Дурманит мысли.
Она постоянно спешит, вечно занята, чрезмерно болтлива...

Очень часто врёт. Впрочем, даже не врёт. А как бы это точнее выразить.
Выдумывает.Притворяется. Надевает маску.
Хочет казаться независимой, равнодушной. Боится показать слабость.
Ранимость своей души. А может...
И в самом деле, равнодушна?
Часто ловишь себя на мысли, при общении с ней... что если она рядом,
то вовсе не потому, что ты ей нужен, а просто ей что-то нужно от тебя.
Допустим, ты знаком с человеком, который ей не безразличен.

Ищешь в словах её какой-то подтекст, касающийся лично тебя –
но ничего нет, ты не причина общения, ты повод...
что бы выразить какие-то чувства, к тебе лично не относящиеся.
Ты понимаешь, Рита...

- Я понимаю! Когда он говорит о футболе или о своих друзьях –
кто, чем прибарахлился, достал чего-то или выгодно обменял... Он так загорается!
Даже жаль, иногда, что ты не футбольный мяч и не модная шмотка...

- Но дело даже не в этом... Как это проще сказать?
Вся трудность в несовершенстве нашего мира. В крайностях.
В несовпадении интересов. В отсутствии гармонии и компромисса.
Наш мир как бы распадается на две части: в одной - всё безоблачно и прекрасно.
В другой – всё запутано и скверно до жути...
Нет, не то. В одной – нет того, чего с избытком – в другой...
И отдав предпочтение одному... одной – ты ущемляешь себя в чём-то,
для тебя не менее важном.
Приходится вечно лавировать, выкручиваться. Сомневаться.
Бояться сделать что-то не так... Сказать не то...
Но как не поступай и что не говори - всегда кому-то приносишь боль,
если кому-то доставляешь радость!
Ты меня понимаешь, Рита?

- Да... А знаешь? Я ведь беременна.

- А при чем тут... Да что ты! И что же?

- Не знаю... Как сказать об этом ему?.

- Думаешь, бросит, если узнает?

- Не-а... Просто... он учится. На первом курсе. Узнает - бросит институт.
Будет искать работу. В армию загремит. Жалко парню судьбу ломать.
И потом... все эти пеленки, подгузники... Хотелось бы ещё погулять.
Побеситься на воле. На танцульки побегать.

- А мать знает?

- Не-а. Узнает - убьёт. Она у меня старомодная. Сама на этом обожглась...
Хочет, чтобы у меня всё по-другому было.
Чтоб училище закончила и всякое такое.
Что б всё, как у людей. Культурно, прилично.
Как ей сказать? Лучше сдохнуть!

- А может, это… того… Хирургическое вмешательство… или поздно?

- С ума спятил? Живое ж!

- И что теперь делать, ты думаешь?

- Не знаю. Но с крыши, точно, не сигану.
Если родится сынуля, назову Ванечкой…

*************************************

Легко касается воображаемое перо исписанной мелким почерком записной книжки памяти.
Вычёркивая отдельные слова, фразы, перечёркивая целые страницы.
Легко, как опадающая листва, разлетаются в стороны вырванные листы, фразы, слова.
Озаряются алым маревом всеядного огня времени, чернеют и рассыпаются в прах.
Картина неуловимо меняется.
Неизменным остаётся лишь одно: ощущение невосполнимой утраты.

Весна…
Я выхожу во двор и... от новых, внезапно нахлынувших ощущений у меня перехватывает дыхание.
В опьяняющей свежести весеннего воздуха медленно кружится голова.
Тщетно пытаюсь найти слова, подобрать мысли, чтобы выразить,
объяснить для себя это беспокойное состояние:
ожидания чего-то, еще неведомого, но без сомнения – светлого и прекрасного.

Весна... Странное ощущение легкости и свободы, когда кажется, стоит только закрыть глаза,
набрать воздуха полную грудь – и ты полетишь, самозабвенно оторвавшись от грешной земли.

Оттаявшая от прежних потрясений душа робким подснежником
распускает свои лепестки навстречу приветливо-ласковому солнцу.

Это потом мы будем горевать об утратах, пенять себе за ошибки и заблуждения.
Это потом, наконец-то, мы подберем самые удачные слова, яркие и доступные образы,
выразительные и точные сравнения.
Это будет потом...

А сейчас – током высокого напряжения гудит в легкокрылом эфире такая знакомая с детства и совсем иная, обновленная, заново возрожденная жизнь.
И сердце, утомленное долгим ожиданием любви и счастья, радо каждой случайной улыбке,
готово откликнуться на призыв любого приветливого взгляда.
И даже нечаянное доброе слово способно разжечь в нем пожар безумной, всепоглощающей страсти.

Весна!
Опасное время для натур утончённых, черезмерно мечтательных и чувствительных.

Но нам – далеким от романтики, благоразумным и здравомыслящим существам поколения next –
беспокоится не о чем.
Расстройство сна или отсутствие аппетита – нам едва ли теперь грозит…

-----------------------------------------------------------------------------------

Замысел 83 г, прошлого века.
дописано и стилистически исправлено в новом веке
.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Любовная литература
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 19
Опубликовано: 28.03.2018 в 13:54






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1