Крила. Глава 26


13.09.2013. По приезду в родное село вчера был у Серхио до самой полуночи. Он предлагал остаться, но я, как полноправный и настоящий хозяин, стоически пошел в свой родной дом. Микки Маус не давал мне спать целую ночь, и я определил на слух, по ходу пьесы, что мышей было даже двое, и они попеременно меня донимали, Микки и Минни Маусы. Потом жук, который барахтался в картонной коробке из-под лекарств, и я его убил. Потом муха жужжала, жужжащая таким наглым и беспардонным образом, что ночь у меня вышла бессонная. Я реагировал на каждый шорох и звук, потому что отсутствие электричества и порождаемый им страх, когда даже мерный шум холодильника вселяет в тебя уверенность и действует успокаивающе, зафиксировало меня на звуках и всем слышимом. Я сосредоточился на всех мне оставшихся источниках шума. Я слышал, как пропели петухи, и я, наверное, уснул только после «третьих петухов», как Хома Брут в повести Гоголя «Майская ночь, или утопленница», которых я опрометчиво посчитал за «вторых».

Мне в микросне, в котором на мгновение каким-то чудом удалось отключиться, снилось, как я на проводах «выжимался» (как бабушка говорит на «подтягивался») акробатически (делал «выход силой», как на перекладине), и за мной наблюдали. Было солнечно, но по-настоящему, глубоко провалиться в сон мне не удалось, даже под самое утро, когда стало светать. Я себя чувствовал сторожевым псом или охранником, который блюдет порядок на своем периметре охраняемой территории, шоркается, изображает свое присутствие, бесконечно выходя в туалет, смотря в темноту, которая не светлела и не рассеивалась, и хоть была мне знакомой, но не давала ни бодрости духа, ни уверенности, была полна своих страхов и тревог, которые за тридцать лет так никуда и не делись, и с возрастом, опытом, событиями не становились ни на йоту меньше.

Ощущение дома не было для меня привычным. Домашние запахи, которые окутывали меня, не давали мне разговения и долгожданного покоя и уверенности. Я хотел купаться в них, но все равно, ощущение от оставленного дома, в который возвратился, было непривычным, таким я его прежде не знал. Не то, что мы оба изменились, дом остался неизменным, только стал пустым, и я был одинок в тот момент, сосредоточенный на задании и деле, за которым приехал. И дом не был ни приютом для путника, ни гостевым домом, ни сторожкой лесника, ни местом ночлега, а самым настоящим домом, полноценным домом, где нам следовало проводить все больше времени. Мы сами изменились, мы не стали пустыми, нет. И не нас меняла совсем другая жизненная обстановка, просто все, при прочих неизменных данных, было совсем по-другому. Слишком ново и это нужно было ощутить, чтобы понять это, чтобы потом описывать. Я просто лежал, сосредоточившись, на сне и отдыхе, но долгожданного, лакомого и ожидаемого расслабления так и не приходило, не наступало. В глазах мелькали картинки, которые вопреки всем ожиданиям, предвещая скорое и неминуемое погружение в сон, не утопали меня в моем сне. Я чувствовал себя чужим и чужеродным в агрессивной, как щелочь, для меня среде, хоть это и была среда родного для меня дома. Среда, которая одновременно и принимала меня, и не давала мне возможности расслабиться, как на раскаленной сковородке, ощущение было непривычным, неприятным, мои ожидания были обмануты, тем, что я думал, что на обжитых соседских углах меня бы ждало больше уюта, чем дома. Я думал, что придется от бессонницы промучиться всего несколько часов, просто претерпеть ее, просто переждать, пролежать и попытаться расслабиться, и наконец, организм вымотается и сдастся, и все оставит, как есть. Просто даст мне покой и роздых, но бессонница меня вырвала из жизни на целую ночь. «Душа скорбит и молится у бездны на краю. Уйди, прошу бессонница»- как в песне у Аллы Пугачевой.

Параллельно, между делом, стреляя светом по мышам, я вслушивался в голоса, мне мерещились совещающиеся воры, деловито бродящие по двору. Было чувство, как в полубезлюдном селе, на кутке, где редко что-то происходит за день, кто-то общался у нас, сидя на лавочке.
Мне доносились какие-то обрывки произнесенных ими фраз, звук ревущего скота, который гнали через куток на поле, еще была какая-то птица, которая ухала так жалобно и стонала, как выпь. И от вспышек света по мыши, бегущей по батарее парового отопления, ночь становилась насыщенней и наполненной действиями, но не становилась спокойнее и уютнее. Село, как и Метрополия, never sleeps. И я подумал, что ночью так кипит настоящая жизнь, она не замирает ни на минуту, как игрушки, которые оживают и ходят по комнате, пока мы спим.

Чтобы бороться за оставшееся и выпавшее мне на долю непродолжительное время сна, которого досталось меньше, чем дневальному, я уложил вещи в сумку, и отнес их прочь, как источник шума, где постоянно распирало пакеты, и, раскрываясь, они постоянно издавали звук распрямляющегося полиэтилена. Шуршащие пакеты, чтобы меня не дезориентировали и не беспокоили, я снес подальше в веранду. Пластик расправлялся сам по себе, его никто не трогал, повода для страха и беспокойства от чьего-то присутствия не было. Но на издаваемый звук я реагировал, как на датчик движения мышей, что было тоже слуховым обманом. Я вспомнил, как по программе «Человек и закон» показывали сюжет, как угробили олимпийскую чемпионку в провинциальной гостинице, попавшими в пищу мышиными экскрементами. Вспоминал, как мыши –щуры прыгали в палатке полевого лагеря и ветеринару указывали провести дезоротационные мероприятия. И конечно, вспомнилась ярко описанная в романе –антиутопии «1984» сцена пытки с крысами: «Делайте это с Джулией, но не мной!», и все имевшееся во мне отвращение к грызунам превращалось в одну изнурительную фобию. И в то же время хотелось отгородиться, абстрагироваться от обстановки, как-то предохраниться от них, получить иммунитет «я в домике», укрывшись под одеялом, от чего было тяжело и невозможно дышать. Я пердел в звенящие матрацы и поролон пружинного дивана, как будто резкий звук, должен был вселить чувство тревоги и неминуемой опасности, и разогнать ненавистных мной враждебных грызунов. Только когда стало немного светать, непривычно поздно, из-за скопившихся нахмуренных грозовых туч, так и не разродившихся к утру дождем, я, наконец, немного вздремнул, как дневальный, которому осталось менее 4 часов сна. Я прободрствовал во всенощном бдении, дурно, так и не составив себе рационального занятия, так и потеряв ночь, разменяв ее на раздражение и неудовольствие, но получив необычные ощущения. Подумать о чем-то приятном не представилось возможным. Посвятить время молитве тоже не удалось- я многократно повторял «Отче наш», но это меня не успокоило, и не дало мне ни уверенности, ни надежды, ни покоя. Я даже вспомнил книгу про крыс «Pied Piper of Hamelin», который вывел их из города чарующей музыкой, издаваемой своей волшебной флейтой. Так и я думал, раз у нас была эта чудесная книга в двух вариациях разных иллюстраций, то это, несомненно, знак мне, что я с грызунами обязательно слажу.

И я думал, что полезного я извлекаю здесь, в этой ситуации, чудного и необычного опыта. «Тысячу и одну думушку думал», прислушиваясь к дому, который для меня стал живым существом. Я думал, что дома должны быть наполнены людьми, и не быть «самими по себе». Дом говорил мне о том, что не должен с ним расставаться, что наше место здесь, и мы многое утратим, потеряв его, и отказавшись от него. Дом говорил за себя, что он наш полноценный и полноправный член семьи, и полностью решение отказаться от него было бы сущим предательством. Это был какой-то тест на прочность, проверка на сознательность, испытание, где дом тебя изучает, где он понимает и чувствует все твои волнения, переживания, страхи, робость, неуверенность, возможные опасения и колебания. Он поймет, если желание поскорее избавиться от него, или разделаться с ним постепенно возьмет над тобой верх, и из-за неуверенности и страха, или от меркантильных соображений. Дом все поймет. Дому нужен рачительный и настоящий хозяин, а не номинальный и пустозвон. Как будто на себе ты ставил пробу, и ты проверял, сможешь ли ты с этим справиться, и возьмешь ли ты на себя такую ответственность перед домом- застрельщика и палача одновременно? Как на духу. Все неразрывно связано со мной в моей жизни. Позже я читал, что Никиту Михалкова также перед ответственными съемками с большим трудом принимал дом его деда, великого русского художника Сурикова. Когда ты с домом один на один, все иначе, чем когда он был полон и населен людьми. Быть одному дома слишком интимно- контакт с твоим кровом- и все зависит от того, насколько твое жилище к тебе расположено, укрывает тебя и окружает уютом и теплом, как заботой.

А потом вспомнил, что подростком я также мучался, желая поспать на улице в пружинной кровати, когда попросту себя измучил, а потом, даже не расслабившись оттого, что думал про предметы моего воздыхания, пошел домой спать «несолоно хлебавши» и сдавшись. Тогда мне кто-то сказал, что от свежего воздуха хорошо высыпаешься и восстанавливаешься-то также было и во время моей охраны этажа в Хилтоне- ты отвлекаешься на все- на все органы чувств. И уютно и комфортно чувствуешь себя только в домашней располагающей к отдыху обстановке. Сама непривычность обстановки сна разрушает твое ночное восстановление сил.

Я не успел позавтракать, и вышел на поле, снимая поле на видеокамеру для фиксации, как для отчета о проведенном времени, нужно было «зачекиниться здесь». Типа нет фоток- считай, что здесь твоей ноги не было. Тут как раз и был Дядя Петя, который гостеприимно позвал завтракать к ним. Предложение было ожидаемым, я думал пойти к Серхио и попросить кота, чтобы победить Микки Маусов, которых среди ночи, не имея оружия, и не будучи проворным и шустрым, как животное, я только пугал мелькающим светом, но не мог уничтожить и изгнать.

Я пишу на крыльце, с которого Отец выносил меня из дома на руках, когда меня крестили, для фотографирования, и на ступеньках собралась куча народа. Здесь мне все близко, все знакомо. Меня зачали в гараже. Все неразрывно связано со мной, моим появлением на свет. Я здесь рос. Здесь жило три поколения моей семьи.

14.09.2013. Снилось, что я еду с друзьями и компанией по селу, где на прежнем месте выстроили многоэтажный дом, и я задумываюсь во сне, чего мне стоило на нем или на соседнем участке организовать что-либо подобное. Я вижу село с высоты птичьего полета, и вижу устройство дома. И мне это кажется реальным и удивительным одновременно. Потом мне снится, что нужно починить входную дверь из веранды, забить в ней железный клин. Отец мне ассистирует, потом я забиваю, самостоятельно получив засов, вбиваю его в дверь. Где-то рядом незримо присутствует и Дед. Так в моем сне три поколения семьи были собраны воедино, и я посчитал это за сильный и благополучный знак.

16.09.2013. Чувство, которое здесь, в отпуске, меня охватывало, как мое «стояние» или «Галлипольское сидение», ничего стоящего и важного, ценного, цельного и фундаментального. Какие-то досужие занятия меня занимали, и это вырывало меня из бытовухи, и из рутины, и тем и было хорошо, потому что это было занятие, которое меня развлекало, и я сознавал не бесполезность моего проживания. Как непреложный закон- раз бабушке нужно написать письмо за месяц, как не ускоряй, за месяц она его и напишет. Просто тема была в том, что если на занятие отведено ровно три недели, то и будет оно делаться три недели, что-то буду предпринимать, что-то буду делать, из того, что лезет под руку, и что просит сделать мама. Так оно и выходит: попытка собрать урожай, завершившаяся фиаско, связанным с непогодой. Всегда планируешь сделать одно, а выходит другое, и нужно принимать это, как данность. Вместо этого я понял, что есть мой отдых. Мой отдых и есть не лежание на пляже на пузе, а поиск нового. Это открытия. Это общение с людьми. Вот что и есть мой отдых -нетривиальный туризм, потому что это меня не расслабляет, а дает новую пищу для ума. Я продираюсь, как сквозь, шаг за шагом, я иду по направлению, и это тем хорошо, что четко очерчены и видны цели. При этом и я хотел как-то подвести краткий итог в поисках моего родословного древа, чтобы определиться, чтобы видно было, к чему это все, и какие есть программы, и чему следую я, и как мне следует ориентироваться по жизни.

Пример с Братом был очевиден, мы вырастаем из своих одежд. Брата интересовала лишь одна книга в детстве «Калевала», что и меня, а все остальное, купленная куча энциклопедий, ну хотя бы одну из них он прочитал, кругом богато иллюстрированные книги, тогда как у меня в детстве были только книги про детство Ленина. «Калевала» -книга, которую Бабушка тоже читала Брату в детстве, так что следует признать, что мы воспитаны на одних и тех же книгах, ценностях, примерах. Исходя из этого все стереотипы и все архетипы геройства, заложенные у нас в головах, предельно схожи.

Бабушкин дом был наполнен клеёнчатыми пакетами с моей детской одеждой, накопленной от дефицита, в надежде, что ее придется носить новому мальчику в семье. Доминанта бережливости, умноженная на мужское начало и постоянное прибавление в семействе. В доме завалялась также накопленная одежда Брата, но никто за все это время после его рождения, больше 20 лет никто не рождался, и она пролежала в ожидании своего времени и «звездного часа», когда она пригодится и будет «пущена в ход». Кроме как рабочей, у меня одежды празднично-выходной и нарядной там больше нет, толком ничего не осталось, только военная форма моего отца. Даже удобной обуви не было, какие-то кроссовки Брата, пылящиеся в кладовке, которые несколько лет никто не чистил, во время редких поездок в село. Всей удобной и пригодной к носке одежды и обуви не стало прибавляться, потому что мы перестали проводить там время. И сильный диссонанс, когда идешь праздничный и нарядный через грязь и лужи, хоть и вброд переходишь, а в доме даже нет черновой одежды, и ты чувствуешь себя не по-хозяйски, не как собственник, а как мажор, пассажир, турист. Это удручает.

Я понял, что Брату так и не удалось заместить меня Бабушке, сколько бы много он времени не проводил с ней, и был у нее на глазах, и всегда рядом, под рукой. Не получилось и не вышло. Брат ревновал ко мне Бабушку, родителей, все время чувствовал, что родительской любви и внимания мне перепадало больше. Мама сама часто признавалась, что Брат не получил и скромной десятой доли той любви, что я, потому что родители всегда ждут от первенца свершений, а второй ребенок это страховка, чтобы уравновесить шансы, чтобы все получилось, и еще отдушина родительскому сердцу в старости. Вот почему он сильно переживает за это- что родители нас воспринимают по-разному- несмотря на то, что мы равны, и родители не выделяют из нас любимчиков.

Жена говорит, что не стоит сразу брать много книг. Пусть они где-то будут отложены стопкой, а информацию и книги по уходу за ребенком всегда можно найти в Интернете. Если будут какие-то трудности, если будут сложности, вопрос любого уровня и порядка можно найти, чтобы справиться с препятствиями. Мы всегда ищем ответа в книгах, забывая подумать и прикинуть самим, своими силами и противодействовать сложностям, следуя обстановке, жить не только книжным, а своим природным умом.

И вот Брат, унаследовав после меня все мои детские книжки и игрушки, ими вовсе не интересовался. У него были другие пристрастия и увлечения, игра в футбол, до которого мне было параллельно. Футболист, более активный и подвижный мальчик, чем я. С трудом представляю, что будет интересовать моего сына. Чтобы воспитать гения, достаточно ли домашней литературы для юных ученых, всех мастей, скопленных родителями для меня, чтобы разбирался, чтобы читал, чтобы мог найти ответы на вопросы. Возможно ли справиться с этим архивным фондом, который я собрал вчера?

Также увлечение Брата компьютерными играми, до такой степени, что я его забирал из встречи подростков в селе, где половина геймеров спала, половина ждала своей очереди поиграть, как в зале ожидания, «кемарят» будущие пассажиры в своей строгой последовательности, как будто у каждого в руке номерок, или талончик в электронной очереди.

16.09.2013. Я добрую половину дня после встречи с Антонычем и возвращению из областного архива посвятил раскладыванию семейных архивов, формированию пакета документов на каждого члена семьи, где сложил все, касающееся удостоверений и свидетельств, всего прочего, чтобы можно было ориентироваться и все было видно по ним- вся трудовая и служебная деятельность, образование. Фотки я еще не успел отсканировать вчера. Была редкая удача, я нашел значок своего училища в том альбомчике-органайзере, который мне подарили Тетя Алла и Сестрица на день рождения, на 21 год. Было приятно, что он оказался там, столько пролежал нетронутым, и дождался меня. Потом я нашел фотку Деда Коли с Дугласом, где весь их летный состав у самолета иностранного производства. То, что все Сергиенко ищут, и не могут найти. Единственная фотография его с войны, которая хранится у меня, редкая и раритетная. Глядя на коробки, я понимаю, что это во мне от мамы, хранить в коробках от обуви, все календарики, чеки, старые квитанции, записные книжки, все, чему нужно найти место, поэтому сейчас в доме все раскидано, кругом всеобщий хаос, раскиданность и беспорядок, я переключаюсь с одного на другие занятия, при этом не закончив прежних, не сделав их «до путя».

Три самые главные находки дня это бабушкины удостоверения к медалям, удостоверение к медали и свидетельство о рождении Бабы Севы, грамматка, фотка Деда Елисея в военной форме, с кубиками в петлицах с ромбиками, военная фотография Деда, куча разных древних фотографий и мой значок, и я еще нашел картонную коробку со всеми моими дневниками- записными книжками, которые я вел в период учебы, и это было отрадно- откопать свою сокровищницу.

17.09.2013. Во сне пришедшие люди смотрели на меня с огромным недоверием, они были настороженного вида, и я сам не вызывал ни симпатии, ни сочувствия, ни уважения, ни придыхания, никакого стоящего авторитета, и с чего было им всем меня слушаться? Был среди них. Толпа ревела и гудела, я появился на свет на каком-то балконе –мостике, и говорил не в микрофон, но всем было меня отчетливо слышно, и я заговорил о том, что им наименее хотелось слышать, потому что я сказал подлинную правду. И я заговорил о том, как я к ним примкнул, но начал со слов сочувствия и трагедии по тому молодому парню, который погиб, и с которым связывали какие-то или большие надежды. Я высказал соболезнование в связи с постигшей утратой, и я сказал, что мы склонны винить в каких-то проблемах, кого угодно, но не самих себя, мы себя исключаем из этого множества. Мы единственное функционирующее звено, которое каким-то чудом оказывается вне всех наших претензий, и мы думаем, и склонны все, что попадается под руку, винить во всех наших бедах и неудачах, в своей никчемности и несостоятельности. И этот суровый рентген- взгляд мы никогда не обращаем в себя. Если кто-то преуспевает, мы его съедаем самой черной, самой завистью, когда это касается чужого благополучия, что касается чужого достатка, и в этом мы несправедливы и по отношению к другим, и по отношению к самим себе. Мы умные, чувствительные и добрые. Но когда речь заходит о нашем положении, и победах, и достижениях других, то наши светлые и искренние чувства чем-то подменяют. Все становится как в искаженном кривом зеркале. Все меняется, и нам трудно узнать и угадать в отражении себя. Все хорошее панируется этим ядовитым сиропом, этой жестокой приправой, приправдой, этим смертельным и греховным ядом, который оттеняет и перебивает все нотки вкуса. И я не помню, поладили мы или нет, но выслушали они меня точно. Я не помню все остальное, что было во сне и, может, я досконально не передал последовательность и точность высказанных мной фраз, крепость, точность, и твердость которых была взвешена временем и выверена была моей внутренней болью и металлом в голосе. Увиденный сон был очень синонимичен ранее мной написанному стиху:

15.08.2013. Перекричать толпу. Стать тяжелее камня.
Не манит, как магнит. И ищет, где помягче.
Не стелется травой, и не щебечет пением.
И жмет ако в тисках, и хочет непременно.
Сильнее жара жжет, зловонней всех дыханий.
Не верю, что пройдет, когда-то устаканится.
Не верю, что придет и избавит от болезней.
Как ветер отшумит. Будет солено-пресной.
Натянутой струной и икающим звуком.
Лимонную луной, неугомонным внуком.
Дни идут чередой, неспешно и нахрапом.
Находит все волной, и ищет свой фарватер.
Мы просим себе хлеб. И наша помощь –сила.
На алтарь приношенных треб средь пепла, света и ила.
Перекричать толпу. И состязаться с равным.
Что принесет молва. Сопереживать желанию.
И удержать себя. И не поддаться силе.
Власти крепких ребят. И ледяному зною могилы.
Стремиться, где высота, и лезть вверх по ступеням.
Все тлен и суета. Вся жизнь на них разменяна.
Как обрести себя, и как победить в драке.
Так чтобы устоять, и чтобы не навесили всех собак.
Не так, чтоб под пятой, и не ножом под горло.
Не управлять толпой, но сделать ее покорной.
И так, чтоб ела с рук. И струнку чтоб держала.
И так, чтоб не трупам идти, а чтобы просто уважали.
А чтобы был здесь знак, и всем и чтоб есть-до речи.
Не так под алый флаг-под плети и всем-во клети.
Не так, чтобы на подбор, и не так как при параде.
И не так чтоб, под монастырь, но чтоб и не приставили к награде.
Мы все чего-то ждем. Мы пыжимся и вянем.
Не так чтобы впереди, но мы ведь и не отстали.

Удивительное ощущение, когда сны начинают перекликаться со стихами, прорастая сквозь сублимированное и бессознательное, мешая явь со сном.

Антоныч говорил мне, как хотел, чтобы его слушали воображаемая им паства, ученики и последователи. Он видел во мне того, кто перенимает сокровенное знание, который видит, который думает, который чувствует, и может быть полезен для человека, который годится этой роли. Соответствующий ему человек, которого хотелось бы наставлять и поучать. Человек, которому, как ему казалось, он готов доверить свои выпестованные тайны и посвятить в то, что кажется другим недоступным. Другим непосвященным, не удостоенным ни хвалы, ни почестей. Он, живущий днесь в изнуряющем раздолбанном быте. Я видел всю его неустроенность, как на ладони, всю его неряшливость и беспечность. При этом я все прекрасно понимал, что этот человек живет в совсем другом измерении, чем мы, и зачем ему заниматься устройством уюта и быта, от окон до ванной, когда человек и вовсе живет в другом, более благополучном, иллюзорном и красочном мире, а здесь он то ли пребывает случайно, то ли немного подзадержался. И еще с издевочкой, проживает свою жизнь, относясь ко всему с иронией и с чувством юмора. Все, над чем мы боремся и трудимся, выжимаем, тянем свои жилы и не находим отдохновения, он смотрел при мне «над», он чувствовал себя мудрым, стоическим, твердым, не оценивающе, а уже понимающе, и более того, принимающей стороной. Может, то будущее невнимание, неучтивость, нерадение, может, даже пренебрежительность, которой всегда ученик, превзошедший своего учителя, платит учителю, и была в моих мыслях, хотя бы в том, как бы я рассказал другим о нашей встрече и общении, что странный он, чудик, или нет. Но все же я держался и во время нашего общения заранее решил, чтобы быть искренним и честным, просто и доходчиво скажу всем, что не общался с непризнанным гением, а скажу, что он «на своей волне». И с ним я понимал, что внешняя обстановка как антураж и реквизит не имеют значения, а главное ведь только наше общение и приобщение к тайне, важны смыслы, а не аскеза его бытия.

Общение и встречи с Антонычем. Взвесить, прежде чем писать. Рыться в себе через года, записи и дневники. Я полистал свои записные книжки, конечно, в них много всего такого интересного, чтобы побудить меня все переживать заново, все эти трепетные для меня моменты, реконструировать всю обстановку, все, что меня сопровождало все это время. Те мгновения близости, и все то напряжение, всю ту учебу, и всю ту беготню, которая была, и в ней не было ничего хорошего, это был какой-то номер на износ, где я выкладывался по полной программе. Я что-то постоянно теперь пишу, но ничего не завершаю толком, скоро будет ровно год, как я ничего не писал, не выкладывал в Интернете, я так собирался, делал что-то, заготовки, собирал материал, что-то анализировал, но так и не выдал ничего на-гора. Я понял, что не исчерпал себя, просто перешел на совсем иной уровень не ради «высера», не ради того, чтобы просто писать что-то, чтобы себя занять, не ради графоманства, не ради процесса, а ради того, чтобы он обрел законченное выражение, чтобы была видна завершенность. Виден замысел, чтобы не было простого потока мыслей, чтобы не было лишнего словоблудия, пока я не был готов создать что-то подобное, чтобы только такого эпического масштаба и такой величины собственного запроса был замысел. Нужно создать цельное и серьезное произведение, в котором отразить современность. Была классная идея написать про жизнь моих предков-про жизнь рода, которую я не знаю, просто я, может, пока, до поры до времени не знаю, как именно я мог ее развить, эту тему, у меня хромает именно исполнение, а я делаю, но выходит вовсе не то, «мысль изреченная есть ложь». И Антоныч мне предложил почитать его книгу у него дома, и у меня первая мысль была, в как в фильме «Доказательство» с Хопкинском, где сумасшедший старик пишет белиберду, и где ничего не вяжется, никакой логики. Или в «Играх разума» с Кроу, где ему во всем мерещится конспирология. Просто это иной уровень восприятия и понимания, смотришь на него, глядишь ему в глаза, киваешь и хвалишь, а знаешь, лукавя, сам, доподлинно знаешь, что отстой. По каким-то обрывочным соображениям и суждениям он подчеркивает важное, акцентирует, ему говоришь, что вам бы больше информации, вам бы больше книг, вам бы больше материала, вам бы Интернета! И человек бы развернулся, человек бы мог созидать реально, но он не мотивирован, ему не надо, он брался что-то писать, но и как у всех нас, мысль его уводит в сторону, мысли-скакуны несут совсем далеко от центральной темы. Он отвлекается от изначального замысла, он увлекается, и у него получается тот поток мыслей, что это невозможно читать, это как писанина Янины, куча разных мыслей, набор разных фраз и цитат из кинофильмов, поговорок и афоризмов. По-моему, если бы Антоныч реально был настолько крут, как по его рассказам, спорил с самим директором, («которого даже директор называл Антоныч», так как директор и был его старший брат Володя, когда он это, лукавя, скрывает, а только лишь недавно поведал) то при его усидчивости- было бы им писано произведение, похожее по стилю и риторике на книгу «Бредни старой вороны», дайджеста историй, которую написал Вениамин Сквирский, будучи международным академиком. Или что-то сродни сочинения Неумывакина, написавшего книгу совместно с женой, вдаваясь в лечебные советы и какую-то космологию. Так и Антоныч, при его желании, эрудированности и упорстве, в лучшем случае, синтезировал бы нечто подобное, но ему не хватает усидчивости, и для того, чтобы это грамотно и повествовательно изложить, донести свою мысль другим, банально не хватает ни знаний, ни таланта, чтобы сделать полную картину, но все его сведения и знания, которые на поверку оказываются отрывочными и мозаичными, в чем видно дилетантство. Ты можешь пустить пыль в глаза и можешь впечатлить, но, со временем, все увидят, что ты не предложишь ничего цельного и ценного. Он нахватался разных сведений- и в этом он, точно продукт своей эпохи, человек, не научившийся мыслить самостоятельно, обоснованно скептически- с мозаичным видением мира, каким –то эпизодическим, такими всегда бывают инженеры, которые ударяются то в религию, то в духовные поиски, явно не по своему профилю. Люди, которые испытывают жгучую потребность, острое желание писать что-нибудь. Они хотят писать о том, чего не знают сами, и в чем они доподлинно не разбираются. И они, дилетанты, хотят научить чему-то мир. Есть позывы, желание, интерес, способности. Но, по мере воплощения, все на поверку оказывается такой банальщиной и поверхностными данными, в которых нет ни системы, ни удобства изложения, что не влечет доступности к прочтению и легкости к восприятию. И он не может из них составить единую систему, логичную, стройную, последовательную. Все он показывает свои знания, свою осведомленность, играет и строит из себя бывалого и знатока, который взял Бога за бороду, но это все фантик и требуха, на поверку это-пшик. Сколько жизненного времени может уйти для того, чтобы просто набрать, напечатать про все эти пять лет моей жизни в Метрополии во время учебы. Это все же долгая и муторная работа, по кусочкам, по отрывочным запискам и сведениям передавать все мое творчество и настрой, и как я умудряюсь сам, что все же тесно там переплетено. Сами мои записные книжки, это как произведения искусства, где-то дописанное что-то женским почерком, что-то друзьями. Это просто магия контакта со своим прошлым, в них вложена сила, чувство, эмоции, живущие и бьющиеся сердца людей, преданных друг другу. Казалось и хотелось бы, чтобы до последнего издыхания с тобой соседствовали какие-то вещи, которые интересно было бы узнать, и открывать для себя заново, но там так все запрятано и завуалировано, что и сейчас я сам не могу там ничего расшифровать, как все четко заделано. Я листал эти записные книжки, и было до того грустно, что недостаточно одного только желания прикосновения и сохранить и бережно сберечь- условия хранения неважные, они немного отсырели, потому что они на самом деле влажные, потому что где-то были не в той среде, и сами они были не то мокрые, не то с жирными страницами, ряд страниц отпечатался одни на другой, и так над ними поиздевалось пятнадцатилетнее время, по ним видно, как менялся я, мой характер, моя личная эволюция, мои склонности, мои влечения и увлечения, мои друзья, как и то, что пришло мне в жизни позднее, было уже здесь каким-то полускрытым намеком, и по ним можно, как в гадании, делать ставки на то, что успело прорасти в моей жизни, и что уже у меня есть, и что выпало на мою долю, и нашло отражение в моем бессознательном, в моем творчестве, что я мог это силится и понять, получить заблаговременно эту информацию, что я был посвящен в эти тайны, я краем глаза заглянул в свое будущее, и понял, что меня ждет со всей простотой, со свей наивностью, это искрило, это давало мне свет, и я чувствовал все насыщенные и ярче, и я не мог этим обманываться, все было, и приходило всерьез и брало надо мной вверх, но не надолго. Никаких предсказаний относительно моего скорого будущего я у себя не нашел. Дара предвидения у меня точно не было относительно собственного будущего. Это как прочитать старый астрологический прогноз и узнать, что сбылось, или чтобы разобраться, что произошло, как «чтобы увидеть гору, нужно отойти».

Я решительно ничего не могу вспомнить из моей жизни той поры, я много писал тогда в «Сувенир2», где я тупо писал мемуары обо всем подряд, бессистемно, все, что мне приходило в голову, и я тогда же не задумывался, что это все было подробно изложено в моих записных книжках, ну что там могло быть? Какие-то отрывочные впечатления, все равно исчерпывающего и подробного дневника, на который бы я мог рассчитывать, там не было, и я не должен был обманывать себя, все же на самой деле надежный и точный надежный источник сведений этот дневник. Потому что он отражает хронологию, мою духовную эволюцию, становление, по всем бифуркационным точкам его развития. Книжки мной велись последовательно, поэтому если что-то не отражено, то в силу занятости, скрытности, стыдливости или иных субъективных причин, я старался быть честен перед самим собой, и открытым. И вряд ли бы я упустил что-то стоящее и действительно важное, будучи придирчивым к себе требовательным, потому что старался быть естественным, без надменности и принуждения быть открытым и искренним, чтобы выходило все, как есть, без усилий и без напряжения. Отчего я и стал именовать свой дневник пре-честным, precious. Баба Варя методично вела свои дневники, которые, к сожалению, не сохранила. Наверное, у каждого из нас есть свои укромные местечки и свои заповедные зоны, ступать в которые не дозволено никому, но я не намерен ничего о себе, в себе и от себя прятать. Я хочу знать себя лучше, а для этого нужно быть больше нудистом, нужно больше обнажать себя, быть оголенным нервом, понимать, что реагирует все тело-все –сплошная реакция. Тогда в этом экстремальном состоянии ты поймешь, что нет компромисса со своей стыдливостью и совестью-ты живой, ты полноценный, ты настоящий, ты без прикрас, ты, как ты есть. И ты не юлишь, и не подстраиваешься. У тебя нет масок и страховочных тросов, запасных вариантов.

В ночь моей поездки в село, после общения с Антонычем, который показывал свои фото, на которых у него седая борода, но темные усы, мне приснилось, что я сам стал седым. Дядя Петя по поводу сна отозвался, что это означает, что ты возвращаешься в детство, я перепросил, а он подтвердил, что это именно то и означает, а Серхио, находившийся рядом, при этом кивал головой, как проницательный толкователь снов фараона.

20.09.2013. Непривычно тяжело вести дела в облцентре. Все складывается, но не так, как мной задумывалось. Хочется без проволочек, но упираешься в противодействие. Все равно, что везде бы были манекены вместо живых людей. Нужно делать поправку на эти условия. Как метеозависимый, реагируешь на непогоду, и, судя по ней, строишь свой день.

21.09.2013. Я уехал, отставив кучу начатых початых неоконченных дел, Бабушку и Маму в перманентной ссоре, себя самого «в растрепанных чувствах», как говорит мама, оставив осадок моего насыщенного, но бестолкового времяпровождения, понимая, что полноценной работы или отдыха я не получил вовсе. Ни рыба, ни мясо. Утешают только сделанные шаги и приготовления в направлении оформления маминых правоустанавливающих документов на землю. Какие-то перкурсоры дел, какие-то начинания, которые не были за сколько-нибудь непродолжительное время мной доведены до ума. Все ориентировано на дальнейшую перспективу. Коль скоро, как смог, я сделал шаги в том направлении, которое пусть кто другой доведет до ума, и даже пусть и присвоит себе победу, так я нисколечко не обижусь. Слишком много за столь краткое время впечатлений и информации я получил, открыв свои записные книжки, я подумал, что захлебнусь оттого массива эмоций и накала, что в них столько всего много написано, и все обо мне. И это были реально острые ощущения, потому что я последовательно и настойчиво излагал все то, что со мной происходило в тот период учебы. Погода за окном была сырой и дождливой, промозглой. Сидения с алюминиевыми вставками были холодные, сами сидения казались влажными от сырости. Все сидели в верхней одежде, как будто коченели от промозглой погоды. Я долго держал руки у грубы, стоя у плиты топки, пока проводник суетился рядом. А я по-детски, уже забыл, как радоваться этому согревающему теплу, поднося их к отрытому огню, где моментально сгорали свернутые рулетами картонные коробки. Дорогой я не хотел спать, проспав пару часов ночью, после маминых криков и возгласов про бабушкин «старческий вампиризм», мне снился удивительно хороший сон. Надо отдать должное, в доме, сколько я бы не спал, я высыпался. Какое бы количество жизненного времени не было бы отведено на сон, я все равно восстанавливался. Это было в первый раз, когда я спал в одежде все время отпуска, не раздеваясь полностью, как привык. И потом вдоволь всего напробовался из маминой кухни, ничем не пренебрегая. Первый раз, когда я был доволен общением с людьми, и радовался встрече с родственниками. Первый раз общение было скорее разрядкой, а не стрессом и напрягом, а отдыха все никакого. Да и время такое выпало, осеннее, все суета, беготня, весь люд настроен на деловой и рабочий лад. Поэтому вряд ли был уместен вальяжный расслабон. Я не пропустил главное событие осени- праздник Брата.

Я тащился к вокзалу, и мне было тяжело. Я знал, что мне хана, если я только остановлюсь. Я медленно передвигался от тяжести груза. Я с трудом преодолел расстояние, одолеваемое мной с лета пушинкой в три прыжка, но с горки вниз. Мне казалось, что с такой скоростью я более уязвим, поскольку я неповоротлив, каждый спешащий и рвущийся «сломя голову», может меня на ходу задеть, и поэтому я с трудом балансирую, обвешанный тремя увесистыми сумками, которые можно было и оставлять на произвол судьбы, без боязни за их пропажу. Их никто не стал бы тащить, утащить их было попросту невозможно, за один такой рывок сумок, любой жулик, наверное, бы поплатился, надорвав себе пупок и сорвав спину.

И, как мне показалось, что я никогда прежде, как в этот отпуск, не замечал столько беременных. Мне казалось, что я очутился в целой стране беременных. Не то, что я только сейчас на них стал акцентировать свое внимание, но их действительно стало много, и без демографических изменений в нашей жизни. В транспорте, среди прохожих. Разных возрастов, на разных сроках беременности, они занимали свободные места, и им уступали места, они выходили из транспорта и быстро преодолевали расстояние, они были мобильны, сильны и активны, и они не исключали себя из жизни, где была беготня, суета и одна толкотня.

Когда Тетя Нина на перроне вокзала, перед моим отправлением, всучила мне коробку конфет, она засмеялась, услышав мой комментарий про встречу с Антонычем, и тогда я понял, что это характерная семейная черта, досуг и хобби «стебать родственников». Говорить про них, обсуждать их. Чтобы разобраться, нужно ковыряться, искать параллели и аналогии, находить точки соприкосновения, делать выводы на месте, а не дистанционно.

Я смотрел на Днепр, пока можно было отслеживать его по дороге. Сначала на острую размытую пеструю ленту надвигавшейся зари, которая виднелась над ним алым порезом. Потом он укрылся более светлой желтой полосой, как нагрудной планкой за легкое ранение. А потом и вовсю был безудержный рассвет над Днепром. Он катил свои тяжелые воды, а темно-черные рельефные деревья возвышались на берегу темным каракулем, и я уже не сомкнул глаз, наблюдая величие и размах родной природы.

Царапины дождя по стеклу все проходят, как по касательной. Дождевые заусенцы, как будто кто-то ведет дождевым стеклорезом, волнорезом, и он кромсает коркой еле задевает эту полированную гладь. Погода пропитана этой влагой. Все набухало от дождя, как будто влага уже готова брызнуть из насквозь ей пропитанных предметов, если выжимать их. Брызги брысь! Дождя было столько, что это мокрое месиво, сплошное Макондо жило в каждом из нас. Улеглось на время, дав нам роздых, и отложилось, неспешно пока мы считали ворон, набрало свою критическую массу. Дождь не оставлял нам ни единого шанса. Он был, как мучившая бессонница, и ты знал, что она тебя точно не отпустит, просто забавляется, как кошка с мышкой, придавливает тебя, ты подыхаешь, дает тебе шанс выжить, чтобы додавить полностью, и изматывать тебя, полуживого, увлекаясь над балансом твоей жизни и смерти. Балансируя с тобой на грани, пикируя на волоске. Ты осторожно, неуверенно и неравномерно идешь по грани, по лезвию бритвы, оступаясь по краям, делая лишние движения, но каким-то чудом удерживаешься, и по ее падкому наслаждению улавливаешь, что для нее есть -упиваться этой сырой, безумной игре, берущей начало в каждом из нас, живущей внутри, лелеемой и подогреваемой игрой в Бога. По стеклу неслись вовсю капли, как лодочки, семечка к семечке. Ткацкий станок вплетал эти водные нити. Они неслись напропалую, устраивая узоры в эти шовчики- петельки, потом с изнаночных швов, вылавливая волокна и нити, и выдавливая и выныривая и перечеркивая сделанную прежде работу. Они шли неровными мазками, как будто кто-то потом распускал сделанное вязание до клубка, чтобы начать снова и сделать работу лучше. Все было так, что всем было неудобно, и с наличием зонтов, и без них. От обеспеченностью средствами защиты от дождя ничего не зависело. Все было и так неудобно, а так и еще более хлопотно для «обеспеченных». Это было, как взгляд со стороны, где никто ничего не выигрывал. Ни те, которые думали, что спаслись, и никто не уберегся, ни тот, кто про себя думал, что перехитрил и погоду, и время, но, в равной мере и степени, проиграл обеим данностям. Непогода была такой, что загоняла в депрессию всех, и каждого в отдельности, и в общем, и в целом. Она давала повод заняться другим, она давала возможность чувствовать и ценить ясное время больше, но казалось, что для ясных и солнечных дней в календаре больше не оставалось пустого свободного и вакантного места.

Единственная возможность людям общаться, так это поезд, и то канула, ушла в небытие. Каждый утыкается в свой смартфон, потому что он гораздо интересней, чем собеседник. В нем больше развлекухи, информации, он визуально приятнее, человек выбирает суррогат общения, потому что он более привлекателен. Одно вытесняется другим. НТР заменил естественную потребность человека в другом человеке. Человек существо социальное, вот он и обитает в социальных сетях. Оставляет следы в блогах. везде ставит метки, оценки, лайки и выдает информацию о себе лишнюю, нежелательную, могущую причинить ущерб его интересам. Пусть даже вовсе невзначай. Человек и ничего из себя не представляет, но оставляет после себя столько флуда и следов, на что не всегда решиться значимый человек. Человек человеческий. «Оце я бережу, як святыню»- сказала Бабушка на ту мной найденную записку Каминского, в которой он интересуется ее здоровьем-почерк аккуратный и педантичный, не такой привычный медицинский, размашистый –с трудом поддающийся расшифровке. Мамино письмо благодарности коллективу врачей за то, что поставили Бабушку на ноги, и Тофману, что сохраняется, как реликвия. Когда-то люди дорожили вниманием и были признательны за добро и проявленную теплоту, стремились это выразить словами, потому что это рвение и тяга были естественными, сейчас рвения другого и порядка- показать себя, отметиться, засветиться, пиарить себя всеми доступными средствами, талдычить о себе, завоевывая, отвоевывая и замещая, и занимая эфирное пространство. Мой низкий земной поклон Каминскому и Тофману-которые не раз спасали мою Бабушку и возвращали ее к жизни.

Выглянуло солнце и прожгло облака из всей разорванной облачной ваты. Оно зияло брешью, горящей головней, зияющей раной, которая опаляет края. Оно принесло надежду выделить белые хлопья из пепельно-облачной гари, и они высветились. Солнце привлекало их, и они безропотно повиновались. Распахнулась облачная пазуха, из которой отчетливо брызнула яркая синь, как будто находящаяся полем под паром, которое нужно было подержать до поры, до времени, чтобы она дала свои плоды и всходы, и обнаружила себя в этой необузданной чистоте и свежей силе.

В вагоне стояла тишина. Выплыв из утра, пассажиры, добиравшиеся утром к ночи, заспались, растворились в нутре вагона, заняв свои законные места, согласно купленных билетов. И покой, и отдых и были для них долгожданным спасением и желанным уютом, к которому они спешили так долго, выползая из норы автобуса.

Закрывая глаза, мне обязательно виделся кто-то из родных, маячил перед глазами, бередил душу, и становилось от этого тоскливо.

Мокрое и нахмуренное небо, еще не брызнувшее слезами. Ярко, тихо и спокойно.

Солнце, как будто подпалило край дождевых облаков, и оно загорелось, но только с одного конца и края. Облако задымилось. Эти хлопья небесной ваты сразу нагрелись, края вспыхнули, все как разгоралось светом, как будто было медленно «занималось огнем», будучи пропитано «жидкостью для светового розжига», освещая все внутренности облака, как лакмус, бумажку, индикатор. Вспорхнули птицы, осветились все стоящие под солнцем предметы, все налилось соком жизни и оптимизмом, солнце светило не больше минуты, и тут туча таяла на глазах, и удалялась, как под прессом солнечных лучей таяла, как сладкая вата, под гнетом нёба. Туча быстро исчезала, как будто разгонялась брандспойтом лучей, как будто ее гнали искрящейся плетью. Радуги вовсе не было. Опаленный неровный рваный край облака двигался все дальше от солнца.

28.09.2013. Снилось, что мы ехали в какой-то пригород, и при этом разглядывали окрестности, я снимал фильм, или снимал отдельные сцены для фильма. В фильме были затянутые сцены, и я удивился, зачем же мне фильм в фильме, мне казалось, что там была, в том числе, и Кубань. Не помню последовательность сцен, но мне снилось, что я вижу картины известного художника. В ряде изображений, которые попадали в мой кадр, вместе со мной был и ребенок. Наверное, это навеяно размышлениями о том, что Жена хочет на выходные поехать в пригород, или пойти на выставку картин Малявина. Но мне не удалось воспроизвести изображение картин. Еще во сне я пел и сочинял стихи, скорее, это навеяно впечатлением от просмотра передачи «Голос», где полно было талантливой молодежи. Еще мне снился не то деревенский дом, не то производство каких-то земляных работ по хозяйству, вскопанный огород, снятые пласты земли. Впечатлил разговор с мамой, что нужно убрать урожай, пока картошка не вымерзла, до первых заморозков, попытаться успеть выбрать. И эта тема меня серьезно беспокоит, также как и тема приватизации земельного участка, и тяжба с соседкой, когда сынок ее спасовал, и стал игнорировать мамины призывы со словами: «Я вам ничего не обещал, я ничего не обязан». Теперь тема земли во сне, которая меня раньше особо не беспокоила. Теперь я понял, что это только ассоциировано с хозяйственными и земляными работами. Я просыпался во сне, наверное, от того, как представлял, что пою, или пишу стихи. Мне казалось, что делаю это в полный голос, и Жена или еще кто могут это воочию слышать, даже сквозь сон. Я поднимался, ходил в туалет среди ночи, и у меня даже возникло желание записать детали сна, потому что во сне я убивал какую-то кошку, или докучное животное, потому что во сне было то, что впечатлил меня просмотр фильма «Хроники Риддика» и до сих пор, хотя прошло уже несколько дней погодя, не отпустил просмотр, даже во сне, я не только расправлялся, а боролся с этим животным, и убивая его, я утверждался.

Мне еще снился Отец, что мы с ним что-то собирались сделать, что-то сделать для Мамы. Может, меня впечатлило, как я рассказывал Жене про то, что Отец помогал мне сделать стекло, да сделал все не так, как надо. «Чтоб мой сын сам всего добился - я семью бросил, алименты не плачу». Вот какой был скрытый смысл, внутренний посыл и символизм его поступка. В том, чтобы этот с его стороны нелицеприятный поступок, заставил действовать решительно, и позволил выработать во мне, сыне, лидерские качества. Наверное, это не многие понимают, хранят злость и ненависть к отцу, во многом, это оправданное поведение, из-за обиды. Потому что зачастую помощь и максимальное содействие, режим благоприятствования расслабляет и делает тепличным ребенка, как «мимозу». А так, наоборот, экстремальные условия и сложности делают мужчину рвачом и волком, закаляют характер, мобилизуют навыки, заставляют крутиться без помощи и поддержки остальных, рассчитывая только на свои собственные силы.

Мне даже среди ночи показалось, что снится картошка. Много-много картошки. Мама вчера вечером не вышла на связь, значит, она собирает урожай, значит она при деле, раз не беспокоит вечером. И я подумал, что какое это жизненно важное занятие-сбор урожая. Раз ей все люди обещали прийти на помощь, может, она действительно сейчас именно этим занята. Картошка снилась не порченная, с большая черными пятнами, такая мытая, в нескольких местах, почти как в магазине, где она выставлена в лотках для обозрения и на продажу.

Жена говорит, что ее мысли заняты поездкой в Варшаву, а мои мысли заняты разгадкой историй прошлого с тем, что имею в распоряжении: история про отца Тети Аллы, и история про Людину похилого вiку, и я вовлечен в эти истории, как бесстрастный судья, как следователь, дознавала, которому до зарезу нужна правда, который хочет докопаться до сути, чтобы восстановить справедливость. И я думаю, что анализируя поступки всех этих людей, мне проще разобраться на них, как на кейсах, как на жизненных примерах. На разных поступках других людей я буду учиться, и буду получать инфу о мотивах поведения других людей, накладывая на них, как проекции, уже на собственные истории и жизненные примеры мне уже известного. Это как одно событие ты объясняешь через другое, так они связаны и взаимозависимы. И эти данные нужны, чтобы хоть чуть-чуть продвинуться в своих разысканиях относительно своих предков, чтобы уразуметь, что происходило и что есть важного в их жизни, в той семейной стратегии, или стратегии рода, которая определяет бытие людей и личное сознание. Наверное, мне нужно сосредоточиться, чтобы продолжить работу и завершить свои сочинения, поставить хоть где-то точку. Крапку.

30.09.2013. Потому что я не могу ждать всю свою жизнь или самые ее продуктивные годы, или еще лет тридцать, пока пойду на пенсию или буду свободен от обязательств, по общественному долгу, чтобы продолжить свои поиски- разыскания. Пока я могу заниматься генеалогией, у меня на это должны быть силы и настойчивость. У меня дальше будут занятия и поважней и посерьезней, а ответы я хочу получить непременно прямо сейчас, поэтому и ковыряюсь и добиваюсь, и мне все это нравится, как хобби. У кого не бывает увлечений: кто-то дрочит, я весь в этой теме, ну и нарыл же я материалов за полгода, я просто интуитивно чувствовал и знал, где рыть, где искать. Стоямба. Снилась Русая, впечатлила запись в журнале «Собака» о Шнурове, там тоже были женщины с прикрытыми сосками, железяками и разными вставками, декоративными костюмами. Сон закончился тем, что мы идем с мамой, обсуждаем устройство Брата на работу в Боришпольскую раду. Я сразу вспомнил про «вийт Борисполя», и говорю, что даже на самую левую должность можно его устроить, туда в раду, потому что он повторит начатое дело, будет преемственность и связь поколений, что его давний предок и обладатель нашей фамилии, когда-то, именно в этом же городе, был в администрации города. И Мама показывает мне первые упоминания в летописи, как был расположен военный лагерь у Борисполя, где стояли княжеские войска, как они были повернуты к лесу и ориентирам на местности. А прежде мне снилось, что я управляю машиной, и ребята качают головой. Они спрашивают, когда я приеду с камерой. Рядом Кляйн, а там я вожу неумело авто, хотя вожу с легкостью. Ведя тачку одной рукой, так не годится, она непременно съезжает в кювет. Потом я вижу, как я веду вместе с Отцом, он бросил кучу моей обуви и обуви Бабушки, и стал закапывать в землю. Я ему не доверяю, и эту обувь достаю, и выкладываю на обочину. Рядом останавливается другая машина, паркуется, и ехавшие идут к себе, не на участок со стороны лесополосы. Я открываю сумку, и обнаруживаю в ней детские рисунки, которые тоже закапывал в землю Отец, и я потом я ему говорю об этом. Потом из нашего дома звонки -ребенок еле дотягивается к телефону, но я не предлагаю ему стул, он все же не может дозвониться, а у меня на холодильнике кошелек, и я вижу, что у меня там сто гривен, но предполагаю, что он туда залез, и что у меня пропадали деньги, и даже на именинах я это озвучиваю. Потом какие-то бабушкины записи. Мы общаемся с Бабушкой в доме. Потом провожаем девушек, и я человек-паук, но соревнуясь с моим врагом, я что-то пшиконул в ему руку жидким мылом, и говорю «подожди, подожди, пока у меня выработается кислота», чтобы как у паука выбрасывалась сеть-паутина. Потом я жду у Бабушки дома несколько часов, и все не могу уснуть, знаю, что можно потратить время на секс, но ко мне никто не приходит. Я иду мыться досвета во двор, или начинает рассветать, а я думаю, как тупо прошла моя ночь, читаю какие-то сообщения от кого-то в Интернете, типа Русой, она пишет на каком-то тарабарском языке, который еще надо и переводить. Я вижу свои детские записи и рисунки, вижу какие-то пометки Бабушки, пометки и письма к Бабе Варе. Вокруг меня вертятся бабушки, нам предстоит переезд в город, и вся суета посвящена этому переезду, но мама то мелькает, то появляется. Меня больше удивляет, как среди моих товарищей объявился Отец и повел машину, со мной оказавшись в наших «Жигулях», о восстановлении которых я думал на ночь, глядя на то, что это было бы удобно Маме, чем перемещать эти грузы с продуктами на «Таврии». И меня впечатлил рассказ Мамы о собранном урожае, и я вечером говорил ей о поступке Отца, что вряд ли он вкладывал в этот поступок желание, чтобы я стал более инициативен, и не пропал, и стал большим человеком, и встал на ноги, благодаря тому, что он бросил нашу семью. Скорее он поступил от собственного эгоизма и малодушия, которое я хочу не оправдать какой-то высокой целью и важным содержанием. Скорее, для меня эта ситуация и внутренний личностный рост «вопреки», чем «во благо», стали возможными больше от своего усмотрения, чем от вынужденности моего поведения.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 30
Опубликовано: 23.03.2018 в 21:16
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1