ПРИШЕЛ И УШЕЛ


ПРИШЕЛ И УШЕЛ
©. ИВИН А.Н., автор, 2010 г.
рассказ опубликован в сб. "РАССКАЗЫ ПО АЛФАВИТУ", см. на ЛИТРЕС


                                                                                                       Алексей   ИВИН

                                                                 ПРИШЕЛ   И   УШЕЛ

                                                                                       1


Я подъезжал к Левашу, когда была уже полночь. Светлое и холодное небо на востоке, обильная роса предвещали хороший день. Я устал и промок; хотелось добраться до жилья и лечь спать; красоты июньской ночи мало восхищали меня.


Леваш стоял на крутом холме. Я не мог въехать на него, пришлось слезть с велосипеда и идти шагом. Мои кеды покрылись влажным песком; чтобы очистить их, я пошел по придорожной росистойтраве, замочил ноги и, морщась, подошел к крайней избе.


Постучав в окно, подождал. Никто не выходил. На соседнем дворе глухо заворчал пес, и было слышно, как он, гремя цепью, вылез из конуры, хотел залаять, но передумал, потянулся так, что хрустнули суставы, и зевнул, чавкнув челюстями. Я постучал снова. В окне показалось неразборчивое серое лицо, затем кто-то вышел в коридор, и женский голос прошептал:


-Гриша? Постой минутку, я сейчас оденусь.


Я хотел было возразить, что я не Гриша, но почему-то сдержался и
кашлянул в кулак.


Дверь приоткрылась, и на пороге показалась девушка в белом коротком платьице, в легком пальто, наброшенном на плечи, и в белых туфельках.


-Ах! – слабо вскрикнула она и попятилась.


-Не бойтесь. – Я подошел и взял ее за руку: показалось, что не сделай я
этого, она непременно исчезнет, как привидение. – Не бойтесь.


Ей не было и семнадцати лет, так мне показалось. Она смотрела испуганно, вопросительно, выжидающе и с большим любопытством. Она была очень хороша; я немного смешался и начал сбивчиво объяснять:


-Видите ли, я тут совершенно посторонний человек… проездом. И вот
постучал к вам, чтобы узнать… нельзя ли где-нибудь в деревне переночевать? Я бы заплатил…


-Не знаю, - ответила она, осторожно и неловко отняла руку, которую я
все еще держал, и смутилась. Я смутился тоже и отошел к велосипеду, прислоненному к стене. – Ведь уже поздно, все спят. Разве что к Александру Степановичу…


-А где он живет? – спросил я, лишь бы задержать ее: мною владело
какое-то странное возбуждение, даже руки дрожали, и, досадуя на себя, я закурил.


Она долго объясняла, как пройти к дому Александра Степановича, но я слышал только ее мягкий голос и не понимал смысла. Но когда она кончила, я раздумчиво, словно домысливая ее слова, взял велосипед, вывел его на дорогу – и остановился.


-Послушайте! – Я нервно засмеялся, совсем некстати и глупо: я хотел
остаться с этой девушкой, но не признавался себе в этом желании. Такой уж я уродился: женская красота меня мгновенно пленяет. – Я ведь так-таки ничего и не понял из вашего объяснения! Где этот дом, как к нему пройти? Проводили бы вы меня, а? Боитесь?


-Почему же боюсь? – Она просто и доверчиво сошла со ступенек и
зашагала по дороге. Я пошел рядом, ведя велосипед. Мы молчали.


-Как вас зовут? – спросил я.


-Нина.

-Вы учитесь?


-Да, в десятом классе.


-В вашей деревне есть средняя школа?


-Нет, она в соседнем селе.


-Далеко?

-Нет, близко.


-Может, там и гостиница есть для приезжающих?

-Нет.


-А кто тот Гриша, за которого вы приняли меня? – Я узнавал свою
раздражительную колючесть, которой вооружался, когда меня отвергали.


-Мой брат, - сказала она нехотя.

"Так я и поверил! Брата можно было впустить и не одеваясь", - подумал я.


Мы остановились на мосту через овраг, по дну которого протекал говорливый ручей.


-Вон, видите тот дом, в котором еще горит свет? Это дом Александра
Степановича.


-А кто этот Александр Степанович? – спросил я, чтобы протянуть время.


-Учитель, - односложно ответила она: было видно, что ей не терпится
отделаться от меня.


-Ну что ж! – сказал я нарочито весело. – До свиданья, Нина.Спасибо
вам. Иначе бы я еще долго плутал по деревне. Спасибо.


-Не за что. – Она равнодушно повернулась.


Я пошел к указанному дому. Мысли мои были грустны. Живут же в такой глухомани такие красавицы! Я был похож на человека, который облюбовал красивую вещь и уже представил ее у себя в комнате, но ему сказали, что вещь не продается. Мне уже не хотелось спать, а хотелось догнать Нину, но я понимал, что не встречу сочувствия, покажусь смешным и самоуверенным.


-Вот влюбчивый кретин! – обругал я себя. Над моей головой покоилось
высокое зеленоватое небо. Ночь была свежа, тиха, спокойна, темные избы спали таинственно и глухо, а мне взгрустнулось и думалось, что Нина все поймет, если я скажу, как хочется жить в такую вот чудную ночь, как хочется любить всех… Боже, как много отчуждения среди людей! Я курил, мечтал и не двигался, пока не очнулся. Ну что ж, делать нечего. Но какая все-таки красавица!




                                                                                          11




Калитка оказалась открыта, наружная дверь – тоже. В коридоре, освещенном и чистом, на треножнике горел примус, а на нем в кастрюле готовилась какая-то похлебка. Я постучал в косяк и потянул тяжелую, обитую ватой и обтянутую коленкором дверь. Я попал в маленькую кухню с огромной русской печью; между печью и стеной был узкий проход, зашторенный занавеской. В спальне сквозь легкие портьеры замечалось какое-то движение. Я крякнул, чтобы возбудить внимание, и на пороге появился высокий красивый мужчина лет сорока, в теплом халате, который открывал широкую волосатую грудь, волосатые крепкие ноги в домашних туфлях с кистями.


- А вот и гости в столь поздний час! Ночевать? – спросил он и протянул широкую мягкую ладонь.


-Да, нельзя ли…


-Можно, отчего нельзя… Проходите в комнату. Я пока сниму грибной
суп и сварю кофе. Мы поужинаем.


Я прошел в спальню. Поражала добродушная деловитость, с которой меня принял хозяин: казалось, он был мне рад как хорошему знакомому.


Черный кот, маленький, длинный и гибкий, как ласка, потерся у моих ног, потом вспрыгнул на колени. Я погладил его, он ластился, поднимая хвост трубой и отчетливо картавя слово "мрамор".


- Я зову его Мрамор, хотя он черен, как агат, - сказал хозяин, входя с дымящейся кастрюлей. – Мы поужинаем прямо здесь, в спальне: на кухне слишком тесно.


Он открыл окна настежь, и в ярко освещенную комнату бесстрастно заглянула тиховейная ночь. Потом он принес бутылку коньяка, которую тут же откупорил.


-Вы живете один? – спросил я, обязанный его щедростью.


-Да, один. А что, вам показалось, что у меня слишком чисто?Это
старушка, моя соседка, из великодушия согласилась по утрам прибирать; она же меня и будит: я, знаете, так разленился что самостоятельно не просыпаюсь… А вы, если не секрет, откуда приехали? И куда?


-Я студент, в Логатовском пединституте учусь. Взял вЛогатове
велосипед напрокат – и к родителям через всю область. "Выкинул очередное коленце", как выразился отец. Я уже с ними повидался, а теперь просто так катаюсь, не преследуя никаких целей. Иногда, правда, рисую…


-Вот как? Отлично вас понимаю, сам был студентом. Выпьем за то, что у
вас будет, и за то, что было у меня.


Мы выпили и помолчали. Хозяин встал из-за стола и подошел к распахнутому окну, и на траву упала его тень. Мне было неловко. Он между тем закурил и, казалось, забыл обо мне.


-Вы уже давно здесь живете? – спросил я наконец.


-Десять лет.


-Давно. А мне вот не сидится. У меня первое место в институтепо
пропускам лекций. Ректор давно грозится выгнать меня. Он бы давно меня исключил, да смущает его, что учусь отлично. "Ты, - говорит, - Грачев, у меня достукаешься: мало того, что всю комнату в общежитии разрисовал, ты еще и на лекции не ходишь!" А я люблю путешествовать. Езди, смотри, кочуй. Столько прекрасных мест…


-А вы не озабочены, что у вас нет постоянных глубокихсвязей? –
спросил хозяин.


-Не озабочен, - согласился я. Коньячное тепло разливалось по телу, и
мне хотелось говорить и исповедоваться. – Зато я начинаю понимать другое. Как бы ни были прочны связи с людьми, они воспаляются, рвутся, запутываются. А вот когда встает солнце и в лесу начинается шумный птичий тарарам, чувствуешь, что навечно-то связан только со всем этим; и уже привыкаешь к мысли, что однажды и солнце встанет, и роща запоет, а тебя предадут земле. Это даже успокаивает и ободряет как-то… А люди… Что люди?Люди нейтронные бомбы складируют, педерастией занимаются. Как говорится, посади свинью за стол…


-Вы не правы. Надо жить там, где родился, и любить, инадеяться.
Терпеливым трудом можно добиться многого. Мои ученики уже никогда не станут захватчиками.


-А я вот иначе на это дело смотрю. «Но человека человекпослал к
анчару властным взглядом…» Помните?


Он не стал мне возражать и отвернулся к окну. Мы опять помолчали. Я подумал, что хорошо бы завтра встать чуть свет, и попросил отвести мне место для ночлега: исповедоваться уже не хотелось.


-Раскладушка вас устроит? – спросил он меня.


-Да, я человек привычный, случалось ночевать и в стогу.


Вышло так, что вместо благодарности я косвенно намекнул на неудобства; не зная, как поправиться, я встал из-за стола.



-Спасибо, Александр Степанович. Суп был очень вкусный,а
коньяк…где вы такой достаете?


-Отсюда километров десять село. Там. Спать вам придетсяв моей
библиотеке.



-У вас библиотека?

-Ничего интересного. В основном методические пособия.



Я давно хотел спросить, женат ли он, и если да, то где его жена, но почувствовав, что он раздосадован спором и думает о чем-то своем, может быть, решает, а не уехать ли действительно отсюда, не стать ли перекати-полем, как этот молокосос, потому что жизнь, ее стремнина мчит других, а он прибился к берегу, - почувствовав, что ему не до меня, промолчал.


Мы вошли в библиотеку. Вдоль стен теснились узкие стеллажи; на нижней полке и впрямь высились сложенные стопкой журналы министерства просвещения, зато все верхние полки пестрели толстыми переплетами. Я взглянул мельком. Аксаков, Руссо, Келлер, Торо, Бернс. Я  улыбнулся: особый вкус был налицо.


Пока хозяин расставлял колченогую раскладушку и застилал ее убитым матрасиком, я подошел к письменному столу. На углу стола лежала кипа мелко исписанных листов; на титульном было крупно выведено: "Болото. Повесть". Я поскорее отошел с забившимся сердцем. Похоже было, что хозяин пописывал, а я чувствовал себя уже достаточно виноватым, чтобы быть заподозренным еще и в нездоровом любопытстве.


- Ну вот, ложитесь. Все готово, - сказал он. – Если покажется душно, откройте окно. Здесь напротив сирень, отлично повевает. Я, когда читаю, всегда распахиваю.


-Спасибо вам, Александр Степанович, вы очень добры.


-Да нет. Это вам спасибо. Вы интересный человек.


-А вдруг я – беглый уголовник? А, Александр Степанович?


-Случалось и с уголовниками говорить. Люди вообще все хорошие и
интересные, если их понять.



Пожелав мне спокойной ночи, он вышел. Я растворил окно и принюхался. Влажно пахло сиренью и чуткой тишиной; на свету поблескивали росистые капли.




                                                                                                          111


Утром я проснулся от того, что свежий ветерок, задувая в окно, шевелил занавеску, и она касалась моего плеча. Слегка иззябший, я ступил босыми ногами на пол и выглянул. Склоны оврага блестели от росы; солнце только что поднялось из-за ближнего леса и красными лучами скользило по траве, зажигая рубиновые огни. А из лесу сюда доносился такой счастливый, оживленный, многоголосый шум, что казалось – на деревьях привесили тысячи стеклянных колокольцев. Сирень, росшая возле стены, мокрая, чуткая, тянулась всеми своими листьями и цветами к солнцу. Прозрачный воздух тонко струился. Виделось далеко и радостно.


Я оделся, белье было влажное от ночной росы.


Хозяин спал, ничком уткнувшись в подушку; я видел только затылок, начинающий плешиветь, ухо и часть щеки; в позе была размягченность и спокойствие.


Я вернулся, убедившись, что он спит. Во мне возникло вчерашнее любопытство. Я подошел к столу, но повести там не было. "Убрал!" – подумал я с легкой досадой. Найдя клочок бумаги, я написал, что очень признателен, спасибо и прочее, нашел в кухне стакан молока, оставленный, очевидно, для меня, выпил его и вышел. Велосипед, холодный, мокрый от руля до багажника, сиротски прислонялся к стене. Я вывел его за калитку и оглянулся.


В деревне уже не спали; над тесовыми пристройками в огородах, где были летние кухни, вились уютные дымки. По утренней дороге баба гнала пеструю корову. Было слышно, как в овраге, в сонно мурлыкающем ручье кто-то черпал воду.


Я сел на жесткое мокрое сиденье, с наслаждением оттолкнулся и покатил. Ветреный воздух волнами омывал теплое лицо. Выехав за околицу, я вдруг увидел Нину. Она шла лугом, босиком, спиной ко мне, с туфлями в руках; на осеребренной траве темнел ее тонкий след. Я поддался первому побуждению, свернул с дороги и поехал за ней; в колесных спицах влажно шелестела трава. Я проехал пятьдесят метров и остановился. Она, небось, пошла за земляникой. Идет, и радуется солнцу, и не знает, что я тут проезжал. И проехал.


Я повернул обратно и оглянулся еще раз уже с дороги. Нина подходила к лесу. Я смотрел долго, томимый какой-то смутной тревогой, или желанием, или сожалением, потом стряхнул оцепенелость, уселся поудобнее и нажал увертливую педаль, жадно и радостно глядя вперед: а что вон за тем поворотом?





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 38
Опубликовано: 06.03.2018 в 08:53
© Copyright: Алексей Ивин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1