СМЕРТИ НЕТ


СМЕРТИ НЕТ

2016—2017 г.

* * *
В темноте я стоял, дождевой омываем
серебристой прохладой, и где-то за краем
черноризного бора светало. Звериной
понимая душой: пробуждается днесь
ослепительный мир, говорил себе: — Здесь,
может, я и умру, чтобы стать сердцевиной
корабельной сосны или птичьих сердец
лёгкой плотью — полётом!.. И вот, наконец,
навалилась берёза на тело сосны,
умирая, корой глянцевитой потёрлась.
Дождевые утихли прозрачные свёрла,
и предутренний сумрак от самой плюсны
проложил себе путь
в соловьиное
горло.

* * *
Дивный, странный мир! Я думаю: «На Земле,
о, любовь — поразительно — всё, что надо!»
Утопает сосновая тишь во мгле,
роща — стройная, древняя колоннада.
Котелок с картошечкой на столе.
Наплывает облачко хвойного аромата.

Мы так редко смотрели в земную близь —
о далёких звёздах, скорей, мечтали.
Да, конечно, не все те мечты сбылись.
Солнце катится огненной решкой вниз,
и тускнеют ночные лесные дали.

Лик луны отразила речная гладь,
в майской кипени яблоня у излуки.
А покамест на брёвнышко рядом сядь,
согревай, как тысячи-тысячи лет назад,
кружкой чая озябшие, в цыпках, руки —
буду, буду я нежные целовать!

* * *
Шелка июньских трав разгладил вечер,
а я развёл костёр и подкатил
твою коляску, тормоз опустил,
и сосны собрались вокруг на вече.
Они стояли молча и не знали,
что говорить о странных вот таких
двух чудаках, — один, быть может, псих,
да и вторая в здравии едва ли.

Я целовал тебя, как в первый раз,
а после с чайной ложечки короткой
картофельным пюре кормил. Но тропкой
берёзы подходили и рассказ
о нас вели: они, мол, не вполне
с ума сошли, а просто любят воздух,
и небо в облаках, и небо в звёздах,
и жизнь саму, и смерть, и мох на валуне.

* * *
В тумане вечера синели острова,
костёр потрескивал, молчали дерева,
и в темноводье бледный месяц отражался.
Я в небо посмотрел, щекой к земле прижался
и аромат вдохнул какого-то цветка.

Мне сорок семь тогда исполнилось — индийский
дымился в котелке, и, ворохнув слегка
уголья алые, подумал: «Мотылька,
пылинки легче стал, но чую холод близкий,
чтобы словами сердце нежно облекло
и лес, и озеро, как дивное стекло,
и дикий крик совы, и ночи полог низкий,
все звёзды ясные, все тайны Бытия».

— Благодарю Тебя за всё! За то, что я
смотрю на этот мир, и мыслю, и страдаю,
и женщину люблю, и говорить дерзаю!

* * *
Что-то я нынче опять не в ладу
с мышцей сердечной. О горе! И вот
рыжую ветку сухую кладу
в робкое пламя — а вдруг полыхнёт?

Выйдет надкушенный месяц, угрюм,
рыба плеснёт, покачнётся тростник.
Что мне расскажет серебряных струн
ветра чудесная книга из книг?

Странное что-то, мерцанье, зола —
это и есть человек, а ещё,
то ли стрекозка, то ли пчела,
то ли случайно в груди горячо.
Любишь? Не любишь?.. Такие дела.

* * *
Стрекоза в зелёной комбинации —
женская такая красота!
Сложные ведут коммуникации
от подземной части до листа —

слабые, они сильнее сильного,
тонкая древесная душа.
Там, среди богатства хлорофильного,
усиками сытыми шурша,

дерево обжив многоэтажное,
бабочки ютятся и жуки.
Тенькает синица что-то важное,
а внизу прижался вопреки

я щекой соленой, как бессмертие,
к белому шершавому стволу.
Из меня когда-нибудь симметрия
мировая сделает золу.

Это ли не божье милосердие —
к морю по течению реки?

* * *
Целебный холодок —
таёжный, хвойный воздух!
Грибами пахнет и сумятицей лесной,
туманами, седой сигурдовой сосной,
осенней тишиной, настоянной на звёздах.

Подрежу боровик — пузатый крепышок —
и полюбуюсь: «Эх, добыча-то какая!»
Куда глаза глядят по просеке шагая,
какой-то бормочу прилипчивый стишок.

Ещё я не старик, и мне не нужен роздых —
железные из нас выходят старики.
И в лёгкие войдёт, всем бедам вопреки,
процеженный сквозь лес,
осенний, дикий воздух.

* * *
Бежали свинцовые тучи,
рыдали блажными дождями.
Постанывал ельник дремучий,
поскрипывал страшно над нами.
Ручей разливался в низине,
как тот, что Офелии тело
качал, отпевая, а ныне
и небо, как совесть, болело.
Такое беспечное часто.
Такое, как жизни начало.
Ну что ему наши несчастья?
Скажи мне! Но солнце вставало…

* * *
Молчалива лесная страна,
и трещит костерок, и свежо.
Я: — Тоскуешь?.. — Тоскую, — она.
Я: — Не стоит!.. Она: — Хорошо…

А миров голубые стада
отразила озёрная зыбь.
Я: — Могла бы… Она: — Никогда…
Я: — Не понял?.. Она: — Разлюбить…

Я: — Прекрасен?.. Она: — Не вполне…
Я: — И что же?.. Она: — Ничего…
В темноте на упавшей сосне
мы сидим: — Хорошо…
— Отлегло…

* * *
Посидим, хромоножка,
мы с тобой у нодьи:
жизнь проходит, но счастье
всё ещё впереди.

О, какая на сердце
беспричинная грусть!
Затаился под ёлкой
с рыжим листиком груздь —

суповая тарелка —
пей, таёжный народ!
А сохатый рогами
о лесину потрёт.

Погляди, моя радость,
облетает с берёз
потускневшее солнце,
золотое до слёз.

Суетятся с рассвета —
ах! — до первой звезды
в тёмной храмине леса
на рябине дрозды.

И качаются сосны,
как расшатанный стих,
как бездонное небо,
и оно на двоих!

* * *
О, если на столе стоит малина,
и чай дымится, бублики лежат —
считай, душа небесного притина
достигла и блаженствует. Я рад,
что ты со мной веселый этот ужин
разделишь, хромоножка. И дымит
массив седого ельника, завьюжен.
А мы сидим счастливые, а мы
глядим в окно на важные светила
и говорим: — Всё сбудется! Миры
нам не указ, етитетская сила!
Пока ты жизнь, мой свет, не разлюбила,
всё пустяки: кто в землю не зарыт,
тому судьбы печальные дары,
как полкило ядрёного
тротила.

* * *
Умер Васька — это кот. Мышь теперь на небе бьёт.
Жрать любил неимоверно — яд подсыпали… ну вот…

Жалко очень — это да! Птица, облако, звезда…
Жизнь приходит ниоткуда, жизнь уходит в никуда…

Ничего нелепей нет. Это горький белый свет.
Васька-кот звездою станет через много-много лет.

* * *
Встала сосна, лохмата
и на одной ноге.
Помни меня, солдата
с ножиком в сапоге!
Звёзды, костёр, картопля.
Ох, недалече смерть —
с неба упала, оп-ля,
на луговую желть,
синий осколок Бога,
камешек небольшой.
Дайте ещё немного
порисовать клешнёй
правой слова: дорога,
дым, озерцо, осока…
Пусть я такой смешной!

* * *
Разнесёт, видать, полмира
Окончательный тротил.
Восемь томиков Шекспира
Я с помойки притащил.

Я читал его от корки
И до корки — без причин!
Не какой-нибудь вам Горький!
Не какой-нибудь Куприн!

В мире скоро будет горе
И отравленный клинок —
Гамлет медлит в Эльсиноре,
Вьёт Офелия венок.

Вот проклятая морока
Лет четыреста подряд!
Всё закончится до срока —
Жахнет ядерный заряд,

И, развеянный по ветру,
Прах смешается и мой
С пеплом книг. Но книгу эту,
Мой читатель, мой живой,
Ты читаешь — смерти нету!

* * *
Посреди островков исчезающих снега
первоцветы белеют и бродят коты
полосатые, наглые, рыжие… Ты
закрываешь глаза, и сквозь тонкое веко
пробивается алое, тёплое, нежно-
голубое. И ты говоришь:
«Полюбить —
это, как умереть и себя опустить
в эту землю, и снова ожить, неизбежно
становясь перламутровкой жёлтой, а может
клейкой почкой берёзовой, тёплым дождём.
Вот поэтому мы, моя радость, живём
и блаженное небо так сладко
тревожит».

* * *
И робкой берёзовой почкой, и вещим дождём,
И песней скворца, и летучим пушком тополиным
Мы станем когда-нибудь, но поживём, подождём,
А там и душа обернётся доверчивым дымом.

Тогда высоко-высоко, где сияет Мицар,
Космический ветер, лучась, полетит меж мирами,
И скажут, наверное, люди: «Воистину Царь,
Кто был человеком! Воистину
Не умирает!»



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 92
Опубликовано: 05.03.2018 в 22:38
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1