Рассказ о любви



Рассказ о любвиМихаил Бортников
Восемнадцать лет назад, в апреле двухтысячного года, после отпуска, я вернулся на теплоход "Полидинамос", балкер американского судовладельца. Экипаж у нас был полностью украинский, и многих моряков я знал раньше, даже и капитан, Александр Дмитриевич Бекетов, был моим товарищем и соседом по дому, и жёны наши дружили.

Андрей Могилёв, второй механик, и Юра Перегон, третий, всё ещё были на судне, когда я вернулся после отпуска. Сварщика, Сашу Вакульчука, с которым мы ещё с Афанасием работали, я в "Диаманте" выпросил, и кума своего, Сашу Миронца, взял мотористом, а позже сумел перевести его в четвёртые механики. Начальник рации, Иван Новиков, переучившись на штурмана, вернулся к нам третьим помощником. Электромеханик Толя Дробилко сидел дома наготове, и только ждал вызова. Круг друзей на судне расширялся, хотя основным критерием для меня всегда был профессионализм, не враг же я себе!

С судовладельцем отношения были хорошими, судно работало успешно, и нам с капитаном разрешили пригласить на борт своих жён. Оксана Бекетова поехать тогда не смогла, а моя Люда предложением воспользовалась, и прилетела в Новый Орлеан, куда мы заходили почти каждый месяц.

До этого она ко мне дважды приезжала во время работы с Афанасием, в Средиземном море только была, и рейсы наши были очень короткими: Сплит, Венеция, Пирей, Констанца, Варна. Но морские её качества проверить возможность была. На рейдовой стоянке в Варне судно наше тогда мёртвая зыбь качала, как детскую лодочку на дворовой площадке. Было неприятно, неудобно, но Люду тогда не укачало, и сейчас я был за неё спокоен.

Иоланта, польского происхождения шипчандлер, постоянно снабжавшая нас продуктами, вызвалась мне помочь, и в аэропорт мы поехали на её машине. Четырнадцатого ноября это было. Приятная, общительная женщина, моего, примерно возраста, с милым польским акцентом, машину она вела играючи, и говорила, что в Америке ездить намного легче, чем дома. ДорОгой она всё жаловалась на греков, с которыми ей приходилось конкурировать:

- Плохие люди. Если грек когда правду скажет, то это только по ошибке. - Смешно рассказывала про детство, про отца, который ей говорил иногда:
- Когда ты была маленькая, то была такая хорошенькая, что тебя хотелось скушать. А теперь я иногда жалею, что не сделал этого.

Иоланта заехала по дороге в цветочный магазин, и я купил букет роз, в середине которого прятался маленький медвежонок, "I love you". Он, у меня, кстати сказать, сохранился.

Стол я, по случаю приезда любимой жены, конечно, накрыл, а на столе первыми появились одесские закуски: фаршированные синенькие, кровяная колбаса, украинское сало, чёрный хлеб.

Ожидая приезда жены, я перекрасил переборки своей душевой в нежно-голубой цвет, и оживил его абстрактными синими пятнышками.

На подволоке в спальне, прямо над кроватью, фломастером я написал приветствие, что-то типа "Добро пожаловать на борт", только поласковей, с любовными признаниями. Надпись хорошо читалась именно лёжа, и жене, конечно, понравилась, растаяла она просто.

Кроме продуктов, Люда догадалась привезти мне кучу писем, от всех моих друзей, которые обычно-то никогда мне ни строчки не писали. Это было очень трогательно, и эти "письма дождливого дня" у меня тоже сохранились.

В том далёком году у меня совершенно неожиданно прорезалась способность рифмовать свои мысли, и я постоянно сочинял стихи, по поводу, и без повода. А тут такой повод замечательный! И знаменитые песни из " шахматного цикла" Высоцкого ещё в памяти сидели крепко, было, от чего оттолкнуться:

Только прилетела - сразу сели.
Рюмочки заранее стоят,
За столом, за ним всегда я смелый,
Я хочу поставить шах и мат.
Но жена общительна не в меру,
Раздражает нервного меня,
Что хотите, её ж в ССэРе
Тридцать лет растили для меня.
Достаёт коньяк она - одобрил,
- Нет, шампанское на Новый год! -
По одной налил, сказал: "Довольно",
Завтра угостить надо народ.
И вообще, тут разница во времени,
Глазки закрываются, смотрю...
-Эй, вы что там, опупели?
двери всё равно не отворю!
- Милая, пойдём-ка лучше в спальню,
Я тебе ещё гальюн не показал.
Это по морскому. А по-русски - ванна.
Тут уютно, тут вам не вокзал.
Это вот - кровать. Смотри какая!
Ох, и грустно мне здесь одному!
Три подушки, и одна - большая,
Нет, чтоб дать пуховую одну.
- Раздевайся, солнышко, вот шкафчик,
Зеркальце вот, мыльце, порошок...
- Что ты носишь этот чемоданчик?
А, там письма в середине. Весь мешок?
- Ну, ребята, вы мне удружили,
Только я обнял жену, и ах!
Вы, как будто никто не служили,
У меня сейчас один маяк, в штанах.
Каждый овощ знает своё время,
Уходил я в рейс ещё в апреле,
А сейчас - средина ноября!
Завтра письма в самый раз, а сейчас - бремя
Письма ваши подождут, а я?
Я и так уж жду неделю и полгода,
Больше мочи нет, так жить нельзя.
Разбегаюсь, и как с вышки в воду...
Так, конечно, можно жить, друзья.

Мы грузились кукурузой и пшеницей на элеваторе, расположенном на пятьдесят второй миле от устья Миссисипи, и в Новый Орлеан ездить было далеко, зато по берегу мы ходили каждый вечер, так как беспокоились об оставшейся дома восемнадцатилетней дочери, и звонили ей постоянно. Ближайший телефон располагался в трёх километрах от судна, на автозаправке.

На пути туда попадалось много небольших жилых домиков, где жили, как правило чёрные. Совсем даже маленьких домиков, но у каждого висело баскетбольное кольцо, над домом развевался американский флаг, и у каждого члена семьи была машина, в том числе и пикап, там без него никак не обойтись.

А через несколько дней мы закончили погрузку, и снялись на Доминиканскую республику, в порт Пуэрто-Плата, главный порт северного побережья острова Гаити. Хода туда было всего пару дней. В городке царил ещё колониальный дух, и от обычной большой деревни он не сильно отличался.

Но на Люду мою, не избалованную особо путешествиями, бывшую в тропиках первый раз в жизни, город как раз впечатление произвёл. Ей понравился мягкий, тёплый климат, чистые воды Атлантического океана, широкие песчаные пляжи, тропическая зелень, нежный ветерок, ласкающий кожу, прибрежные ресторанчики, незамысловатые местные сувениры.

В Новый Орлеан после выгрузки мы вернулись в балласте. Несмотря на это, нас нисколько не качало, погода была отличная, и мы могли и по палубе погулять, и на пеленгаторный мостик подняться, позагорать. Бассейна у нас не было.

Как обычно перед погрузкой, встали на якорь на "дженерэл энкоридж", на сотой миле, прямо напротив Нового Орлеана. Там нам предстояло пройти проверку американской береговой охраной, предъявить Регистру Ллойда грузовые краны, а грузоотправителю - грузовые трюма. Поэтому я был занят с утра до вечера, а Люду на два дня забрала к себе домой Иоланта. Она повозила мою супругу по всему Новому Орлеану, прогулялись они вдвоём по старинному Французскому кварталу, по его центральной улице - Бурбон-стрит, посетили Французский рынок, зашли в казино, не играть - поглазеть, заехали в парк Джексон-сквер, потом к Иоланте домой.

Подружились они за два дня, но больше встретиться им не довелось. На этот раз мы взяли зерно на западный берег Колумбии, в порт Буэнавентура, что в переводе на русский означает "счастливый случай".

Я в нём уже бывал, ещё в первом контракте, и хорошо запомнил. Жульё там на каждом шагу, типичный портовый южноамериканский город. Мы с поваром, рискнув выйти вечером в город, оделись одинаково: в шорты и майки. Никаких колец и цепочек, никаких бумажников. По десять- пятнадцать долларов в плавках. И всё было нормально, на богатых туристов мы во вьетнамках не походили, никто нас не трогал.

А вот один из наших моряков все деньги спустил, переночевал у женщины, с которой рассчитался накануне, а утром у неё же одолжил пять баксов на такси. Но получив их, решил всё же идти на судно пешком, а деньги на бутылку потратил. И уже перед самым портом местная шпана его остановила, бутылку отобрала, а его самого, как Буратино перевернули, потрусили и отпустили.

Но по пути в Буэнавентуру нужно было ещё пересечь Мексиканский залив, Карибское море и пройти Панамский канал. Всё это для Люды моей было в первый раз.
Находясь на Миссисипи, с женой я общался по телефону, уйти из машины во время манёвров не мог, а по выходу в Мексиканский залив, всё пришло в норму, и спал я уже каждую ночь в каюте, и днём Люде мог уделить внимание. Каждый час я убегал на обход оборудования, а через пятнадцать минут возвращался. Играли с женой в кости, или в клабур, рассказывали друг другу о том. как провели полгода в разлуке.

Тогда ещё интернета не было, мобильная связь только появлялась, и Люда при каждой оказии посылала мне толстенные письма обо всём, что дома происходит. Мы как раз весной купили дачу на Тилигульском лимане, и Люда её обустраивала. На судне она подружилась с шеф-поваром, и они с Петровичем стали делиться рецептами, часто она там что-то особенное и готовила для нас.

Перед обедом, бывало, выпивали по рюмке у капитана, она его знала хорошо, дружили семьями. В Панамском канале жена стояла на крыле мостика, или на пеленгаторной палубе, вместе со свободными от вахты моряками. Сам я проходил каналом раз двадцать, но так его и не видел, в машине, как в танке просидел, даже смотровой щели у нас там нет.

До Буэнавентуры от канала идти недалеко, суток четверо. Порт расположен на острове Касаяль. Агент сразу честно предупредил:

- Во избежание печальных инцидентов передвижение - только на такси. В ресторанах, торговых центрах находиться безопасно. А вот за базары и дискотеки не поручусь. Смотрите, потом не жалуйтесь. Но наш отчаянный народ и после этого ходил, переняв наш с поваром опыт. Никаких цацек! И - группой, как помполиты нас учили, и всё было в порядке.

Люда, никогда в таких городах бандитских не бывавшая, сразу же запросилась на берег. - Даже не думай! Вечером поедем вместе на такси. Так и сделали. Очень он ей понравился тоже. Колоритный город, разбойничий.

Выгрузившись в Колумбии, мы направились в Бальбоа, панамский тихоокеанский порт при входе в Панамский канал, но в канал не зашли.

На время этого перехода пришлась встреча Нового, 2001 года. Встречали мы его капитально и старательно, до утра. Бекетов капитаном был достаточно демократичным, и мы никуда не торопились, а погода стояла отличная. Вот такие стихи тогда родились:

И Новый год, и новый век, Христу - две тысячи. Запомнишь ты это навек, спорим на тысячу? Мы были вместе в эту ночь, мы помним новогодний дождь, По небу - радугу, и мы - на палубе. Как танцевали - до шести, как парни пели - до пяти. Какой был стол - с закусками, и пили как - без устали.

Бекетов уезжал домой. На рейде Бальбоа мы забункеровались, сменили капитана, и получили инструкции идти на север вдоль побережья Северной Америки в Ванкувер. Переход этот запомнился не качкой даже, а сильнейшей тряской, страшной вибрацией. Сами мы, конечно, её и создали, вернее, наше новое руководство. Дело в том, что шли мы налегке, не только без груза, но и без половины положенного по правилам остойчивости балласта, то есть, прыгали на волне, как черноморская шаланда.

Капитан ещё не разобрался в ситуации, и был молод. Смотреть на него после педанта Бекетова, который и босоножки-то, по-моему не носил, было забавно. Новый наш мастер в кают-компанию приходил в лёгких длинных и пёстрых шортах, на манер "волчьих" семейных трусов. И там, где Бекетов пользовался вилкой с ножом, аккуратно и неторопливо, новый капитан вилкой пользовался, как лопатой, ловко закидывая в "топку" очередную порцию еды.

Старпом же, очевидно, пошёл на поводу у палубной команды, которая грузовые трюма помыла, сполоснула пресной водой и хотела в таком состоянии и прийти в Канаду. В верхней части трюмов были расположены подвесные балластные танки, с многочисленными коррозионными отверстиями. Набрать в эти ржавые и дырявые танки забортную воду означало угробить всю проделанную работу в трюмах, ржавые подтёки по обоим бортам. Я их понимал очень хорошо, но легче от этого не было.

Мы шли, как на поезде ехали, и по пути нанесли огромный ущерб всем металлоконструкциям судна. Судовые сварщики с ремонтными работами справиться были не в состоянии, и компания была вынуждена нанять канадских сварщиков для восстановительного ремонта, перечень работ я приводить здесь не буду.

Из Ванкувера Люда улетала домой, вдвоём со старпомом. А до вылета написала мне письмо, которое я нашёл уже позже. Письмо было такое ласковое, такое трогательное, что перечитывал я его потом много-много раз. Ну, а я ей тогда же написал стихи - "Любимой":

Я люблю тебя нарядной,
В платье, с пудрой на носу.
Голос твой, моя родная,
Мне милее, чем Алсу.
Я люблю тебя зимою
В шубе, в шапке меховой,
Я люблю, когда весною
Возвращаюсь я домой.
Я люблю, когда ты письма
Очень длинные мне шлёшь.
Ты, любовь моя единственная,
Сколько лет уж меня ждёшь.
Я люблю, когда мы вместе
На базар с утра идём,
Нравится мне, если честно,
Делать всё с тобой вдвоём.
Я люблю духов твой запах,
Но люблю и без духов,
Я купил тебе пять тяпок,
Себе - крем от комаров.
Я люблю ходить с тобою
В гости, в театр, в ресторан,
На тебя смотрю, не скрою,
Больше я, чем на экран.
Я тобой всегда любуюсь,
Как ты ходишь, говоришь,
Если я когда психую,
Ты позлишься и простишь.
Я люблю тебя сердитой,
Заспанной и неумытой,
Непричёсанной, лохматой,
И когда в руках лопата.
Я люблю тебя в кровати,
И на кухне у плиты,
Я люблю тебя на даче,
Где растут твои цветы.
Я люблю и на диване,
Где "навытяжку" лежишь,
На меня ты ноль вниманья,
В телевизор всё глядишь.
Ты ревнивая такая,
А зачем, не знаю я,
Нету время лучше мая,
Нет жены лучше тебя.
Очень рад я, что мы вместе,
Мне с тобою повезло,
Повезло ль тебе со мною?
Чтобы Кате так свезло!

Стихи эти я опубликовал только теперь, когда моей любимой уже нет в живых. А год назад я ей ещё покупал цветы, сочинял "валентинку". Царствие небесное тебе, родная. Душа твоя была светла. Мы тебя помним и любим!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 107
Опубликовано: 15.02.2018 в 20:19
© Copyright: Михаил Бортников
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1