ПАДЕНИЕ


ПАДЕНИЕ
Всяким маленьким счастьем надлежит
пользоваться, как больной постелью:
для выздоровления и никак иначе
Ф. Ницше

Мне кажется, впервые ребенок ощущает жуткую опустошенность и одиночество тогда, когда узнает, что мир ему не принадлежит. Лет в шесть я чувствовал себя властелином Мира, МОЕГО Мира. А все окружающие меня люди, вся моя многочисленная родня были этакими охранниками, неустанно несущими службу на границах моего пространства. Вообще я подозревал, что где-то могут быть другие Миры и пространства, другие люди, но все это казалось мне очень далеким, неестественным, почти фантастическим. Это где-то очень далеко дети могли умирать от голода и холода, а у нас фрукты росли для того, чтобы я их ел, солнце призвано было греть меня, со мной здоровались и угощали меня конфетами совершенно незнакомые люди. Даже злой сторож колхозного сада отворачивался, когда я туда приходил, чтобы сорвать гроздь винограда или персик, а иногда он просто давал мне самые спелые фрукты. Я любил этот мир, а мир любил меня. Дерево же познания истинной сути вещей росло в то время бесконечно далеко.
Но все по порядку. Детство я провел в небольшом южном городке, где отец, молодой партиец, начинал свою карьеру. Бабушка моя по отцовой линии находилась тогда в зените своей карьеры: некоторые поговаривали даже о... Политбюро. Но это, конечно, было уже слишком неправдоподобно. Понимая, что дальше уже не прыгнешь, она хотела тихо-мирно доработать на своем месте, при этом, разумеется, помочь утвердиться моему отцу.
Положение старших определяло особое отношение окружающих к нашей семье. Я, конечно, ничего этого не понимал, да и не задумывался над этим. "У меня самый лучший, самый добрый, самый честный отец, поэтому нас и любят". Такой силлогизм устраивал меня целиком и полностью.
Но еще, будучи ребенком, я убедился, что миры порой пересекаются, накладываются один на другой, и, что самое главное, вытесняют друг друга.
Мы всей семьей жили на так называемой улице "начальников". Некоторые дома были заняты сослуживцами отца, некоторые - чинами из милиции, ГОРОНО. Однако некоторые здания пустовали. В один прекрасный солнечный день я увидел, что самый большой и красивый дом, недавно еще пустовавший, заселен. Меня уже давно донимала мысль: "Почему мы не живем в этом доме? Кому же там жить, как не нам?". И тут вдруг кто-то "занял" его. Я немедленно отправился на разведку. Дом был обнесен высоким глухим забором, и я ничего не увидел. Только я решил залезть на камень, как какой-то довольно недружелюбный голос окликнул меня:
— Эй! А ты что тут делаешь?
Голос принадлежал мальчишке чуть старше меня. Я не привык к недружелюбным голосам, но увидев почти ровесника, решил, что бояться нечего. С достоинством подойдя к нему, сам задал вопрос:
—А это вы тут жить будете?
—Ага, — самодовольно ответил тот.
Мне положительно не нравился этот парень и его тон. Но, похоже, что и я ему был малосимпатичен. Назревал конфликт.
—А ты где живешь? - снова спросил он.
—Вон в том доме. А как тебя зовут?
—Не твое дело! Ты не шляйся возле нашего дома, — решил перейти в наступление мой собеседник. Я легко парировал:
—А что будет? Вот скажу отцу - и не будете здесь жить!
—Своему отцу? Ха-ха! А кто он?
—Он здесь самый главный.
И тут мой недруг сказал такое, от чего все мои предыдущие умозаключения и даже Мой мир стали разваливаться:
—Что ж, тогда твой самый главный папа работает подчиненным мост отца?
Я сразу же выпалил:
—Врешь!!!
Тот только усмехнулся и спросил:
—Твой отец Виктор С-ов?
—Да.
—Ну вот, все правильно. Так и есть. Вот скажу своему отцу, и «полетит» твой папаша...
Я не стал узнавать, куда именно полетит мой отец, а решил перейти к более активным действиям, то есть к драке. Но и здесь меняждалоразочарование. Мой противник был на голову выше меня и гораздо крепче. Пришлось спасаться бегством под улюлюканье и смех победителя. Первым делом я пожаловался отцу и бабушке. Отец молчал, а бабушка еще и накричала на меня:
—А ты, Сашка, пацан или девка? Не маленький, сам виноват. Чуть что - сразу жаловаться! Ишь ты! Не сиди по два часа за тарелкой, ешь все подряд, тогда и ты его поколотишь.
—Он плохо говорил о папе, — пробовал защищаться я.
—Не лезь, куда тебя не просят, вообще не подходи к тому дому, — отрезала бабушка.
Так в первый раз мой стеклянный мир дал трещину. Но вскоре он начал распадаться прямо-таки на куски. Я старался не вспоминать об этом досадном инциденте. И уже почти забыл о нем: детская память коротка. Однако временами сомнения вновь начинали терзать меня. Почему это мой умный и добрый отец должен находиться в подчинении у другого? Почему? Значит, есть люди такие же хорошие и умные, как мой отец, но лучше... Никогда! О какой-то иерархии чинов я в ту пору не имел представления; мне казалось, что каждый находится на своем месте. А тут такие несовпадения!..
Предаваясь подобным мыслям, я часто забирался в неожиданные места, и мне стоило большого труда найти оттуда выход. В этот злополучный день я очутился на стройке. Мое внимание сразу же привлекли фарфоровые пробки на новеньких, лежащих рядом электрических столбах. Я немедленно открутил себе одну и решил приделать к ней ручку, чтобы подарить под видом чашки бабушке. Но в эту минуту ко мне подошел какой-то рабочий. Я нисколько не испугался: мне приходилось бывать с отцом на стройках. Пока отец бегал по делам, рабочие всячески развлекали меня: сажали на разные машины, дарили всякие железки, как взрослому, объясняли, что здесь к чему и зачем. Кроме того, я уже знал, что именно рабочие-пролетарии сделали революцию, и что они — истинные труженики и хозяева. "Конечно же, этот рабочий не сделает мне ничего плохого, и если я попрошу, подарит мне эту фарфоровую штучку," - подумал я, но на всякий случай решил отойти подальше. Однако рабочий явно не был настроен ко мне благожелательно, к тому же он был сильно пьян: это понял даже я, ребенок. Тогда вид пьяных вызывал у меня ужас, и я постарался побыстрее отойти от него. А рабочий гаркнул:
—Ты что здесь, козел, делаешь?
—Ничего, — пролепетал я, — просто зашел, уже ухожу. Он увидел в моих руках фарфоровую безделушку.
—А, народное имущество портишь? С этими словами "пролетарий" дал мне увесистый подзатыльник. Я с диким ревом, выронив пробку, отбежал на приличное расстояние и оттуда сквозь слезы заорал:
—Вот расскажу все отцу, он вас с работы снимет, обязательно снимет! А рабочий, видимо, полностью потеряв контроль над собой и уже не различая, кто перед ним: взрослый или ребенок, — заорал в ответ:
— Да что вы меня строите? Да я мастер, меня любое СМУ возьмет, на любой оклад! Слушай, а пошел бы ты вместе со своим папашей... Надо сказать, что есть такие "страшные слова", которыми ругаются только алкоголики, хулиганы и прочие непорядочные люди. А тут — рабочий, пролетарий. Я интуитивно понял, что это очень нехорошие слова. Не помню, как я добрался до дома.
Отец, выслушав меня, немедленно уехал на эту стройку. А вечером, почти крича, он разговаривал с бабушкой:
—Ма, пойми! Все начинается с малого! Я бы даже простил эту оплеуху, но слова! А теперь уже все - это как наркотик.
—Рано или поздно он все равно узнал бы эти слова, — резонно возражала бабушка.
Но мне в тот момент было все равно. Мой Мир, так тщательно построенный и в то же время такой хрупкий, разбился в одно мгновение. Мир, собственно, остался, но он был уже не мой. Я готов был дать добровольно каждому кусочек моего мира, а они его нагло забрали себе — весь. Забрали и растоптали, как ту фарфоровую безделушку, которую пролетарий не поднял, а растоптал. Целый вечер я проплакал. Мне казалось в тот момент, что у меня отобрали что-то ценное, невосполнимое. Иногда мой плач переходил в какой-то бессознательный, животный рев. Рев этот был естественным, первородным, ведь детское создание навсегда ближе к языческому и благоговейному пониманию мира: ты — часть природы, тебе доверили лишь на минуточку этот жезл, никто не давал тебе права распоряжаться им безумно, а ты этот шанс опустил! Думаю, нечто подобное испытывали наши предки в 988 году. Наверно, после разрушения любого до боли устоявшегося — пусть детского, но такого родного Мира в первые минуты безвременья в атмосфере витает только непроизвольный животный звук.
Прошло три года, а может и четыре. Мой отец обрел стойкое положение. Мы занимаем пол особняка в самом лучшем районе города. У отца — германские костюмы, у матери — французская косметика, у меня — большой настоящий велосипед. У нас — машина и дача около заповедника. У меня в школе похвальные грамоты и пятерки в дневнике; у мамы — новое назначение: она самый молодой главврач за всю историю привилегированной больницы № 3. У отца — загранкомандировки и выступления на радио. Почти каждый вечер у нас море гостей. У меня — великолепная мама, у отца — великолепнаяжена: Алексей Петрович, сядьте здесь, а то там дует, Иван Иванович, вот ваша любимая рыба...
— Ваша жена — очень умная женщина, — говорят моему отцу. Еще бы, кто умеет так мило в нужный момент улыбнуться и так красноречиво молчать, когда разговаривают мужчины?! Наш паровоз крепко стоит на рельсах, а бабушка по-настоящему собирается на пенсию.
Больше всего я люблю время перед сном. Мать вместе с помощницами что-то делает по хозяйству, а отец сидит вместе с ней на кухне и курит. Пока мамы нет, я в пижаме с книгой забираюсь к отцу на колени. Он мне читает. Я люблю читать сам, но когда читает отец, это нечто особое. Его бархатный, чуть хрипловатый голос пронизывает каждую мою клеточку. Тут входит мама и начинает выговаривать отцу за курение при ребенке Отец, как провинившийся школьник, прячет глаза и тушит сигарету. Я злюсь на маму: зачем она запрещает курить папе? Ведь дым его дорогих сигарет так приятно щекочет ноздри... Очень часто я засыпаю на коленях отца. Мой Мир вновь медленно поднимает голову. Пусть он не такой цельный и уже не такой безоблачный, как раньше, но все равно — пусть он будет. Иногда, просыпаясь среди ночи, я начинал молиться своему Божеству, своему Миру: будь, только будь, я тебя заклинаю!
Видно, плохо я молился. Этот кошмарный день наступил. Он подкрался незаметно, как опытный вор, он застал нас врасплох. Был понедельник (с тех пор я ненавижу понедельники).Я только что вернулся из школы. У меня отличное настроение: на кухне мой любимый тортик, а в дневнике — куча пятерок. Но тут в комнату вбегают мать, бабушка, еще какие-то люди. Что-то случилось с моим отцом. Как, разве с моим отцом может что-то случиться?! Авария... Какое ужасное, некрасивое слово!
Шофер "Волги′′, в которой ехал отец, вылетел на встречную полосу и врезался в "Камаз" — это очень большая машина, а "Волга" — меньше. Почему папа ездит на таких маленьких машинах? До меня, как сквозь сон, долетают обрывки фраз:
—Машина вдребезги, водитель мертвый...
—А Витька?
—Плохо с ним... Его зажало...
—Они виноваты... Орал: быстрее, быстрее.
—А вылечат?
—Вылечат...
... Я в больнице. В палату никого не пускают.Я смотрю на отца через стекло. Он все время спит. Он весь забинтован так, что лица почти не видно. Примерно через неделю нас начинают пускать к нему. Отец очень слаб, он почти не может разговаривать. Я хочу его подбодрить, но не могу, и отцу самому приходится подбадривать меня. Еще через неделю и узнаю самое страшное: у отца ампутирована левая нога по колено, у пего разрыв селезенки, правый глаз будет видеть всего на двадцать процентов, а главное — у него очень тяжелая черепно-мозговая травма. Два месяца проходят в каком-то чаду. Я предоставлен самому себе. Постоянно приходят какие-то люди, что-то приносят, о чем-то говорят. Я часами брожу по улицам и начинаю ненавидеть людей: у них по две здоровые ноги, они хорошо видят, они смеются.
День выписки отца... Он на костылях хочет спуститься вниз, ему помогает много людей. Отец еще в бинтах, он очень похудел и побледнел...Теперь у нас в доме тихо. Если приходят гости, то ненадолго. Сидят тихо и так же тихо уходят. Отец занял отдельную комнату — он пока больше лежит, чем ходит. Мать носит ему еду прямо в постель. Так проходит еще месяц или два. Отец уже окреп, его возят на какие-то процедуры. Он собирается ехать в Москву, чтобы подлечить глаз. Наше сонное царство пытается разрушить бабушка. Я часто слышу их разговоры с отцом, сначала приглушенные. А потом переходящие в крик:
—Да я была у главного! Он сам мне говорил, что верит в тебя, как в себя!
—Ну конечно! За бабами не побегаешь - не на чем. Не сопьёшься — и гак больной.
—Слушай, ну зачем себя гробить? Лена тебя ни за что не бросит.
—Ладно, — наконец решился отец, — отойду, подумаю.
Бабушка достала отцу какой-то дорогой импортный протез. После Москвы зрение восстановилось наполовину. Все переломы отлично срослись. Отец вышел на работу. Но тяжелая травма дала о себе знать почти сразу. Отец падал в обморок в душных помещениях, у него не хватало сил довести заседание до конца, он делал непростительные ошибки в бумагах. Бабушка "повезла" отца по нашим медицинским "светилам". Но и после этого тура по академикам и закрытым санаториям отец так и не вернулся на работу. Он стал очень апатичным и одновременно очень раздражительным. Бабушка еле-еле выхлопотала отцу пенсию. Она часто жаловалась матери:
—Видно, до гроба вас тянуть придется. А ты, Елена, тоже хороша. Видела, что ему трудно. Помочь надо было или сразу бросать, если уж так невмоготу. А то ты при всех жертву из себя строишь.
Мать огрызалась:
—Да мне всегда было легче всех. Легко было, когда его, пьяного, всего в помаде, из ресторанов заносили. Легко, когда он этих проституток-комсомолок к нам в дом приводил. А я перед ними бегала, как девочка. Он на трое суток пропадал. А у меня - проверка, а у сына — воспаление легких. И, извините, я к Виктору насильно в постель залезть не могу. Он в первый же день после больницы в ту комнату перебрался, и все. Конечно, я многого тогда не понимал, но твердо знал одно - как было раньше, уже не будет. Осколки моего Мира хрустели под отцовским протезом.
Сначала исчезли гости. От их теперь не переносил. Осталось несколько самых близких друзей, но и те приходили редко. В быту, правда, первое время мало что изменилось — бабушка была ещё в силе. Теперь она старалась вдвойне: поднимала старые связи. Некоторые даже посмеивались над этим.Я же вдруг очутился в каком-то вакууме. Отец мною не интересовался вообще, с матерью у меня были уж очень формальные отношения.Я чувствовал, что начинаю взрослеть и одно временно всё больше отходил от людей. Они были мне противны.
Отец как-то незаметно начал прикладываться к бутылке. То есть это было вполне понятным и логичным: молодой ещё человек стал инвалидом, потерял любимую работу и так далее. Но он очень уж быстро и резко стал другим. Теперь, прихватив бутылку, он мог целый день не выходить из комнаты.
Перестройка, казавшаяся в начале детской шалостью, вдруг "разыгралась не на шутку". Бабушка жаловалась матери на всех и вся, возвращалась домой взвинченная. А отец ходил с таким видом, как будто он знает какую-то тайну, но никому о ней не расскажет. И часто напевал:
То ли ещё будет,
То ли ещё будет,
То ли еще будет, ой-ой-ой!
К отцу вдруг начали заходить какие-то темные личности: всевозможные "подпольные" художники, поэты. Бабушка, если сталкивалась с ними, сразу строила пренебрежительную гримасу и бежала жаловаться матери:
— Повылазили... И откуда столько?! Сынуля что, извиняется перед ними за семьдесят лет террора? Ну-ну.
Приблизительно в ту пору я и начал свою тотальную слежку. Не задаваясь вопросами типа "красиво это или некрасиво?", я методично изучал все маршруты отца, по которым он ходил. Изучал каждую щелочку — просто чтобы знать, куда спрятаться в нужный момент. Тогда, когда мои сверстники украдкой попивали дешевенький портвейн в подъездах, курили свои первые сигареты и получали первые знания об отношениях полов, я кое-как отсиживал уроки, наскоро обедал и приступал к слежке. Мне было интересно только это. Я ощущал себя свидетелем и участником какой-то грандиозной трагедии, трагедии- деструкции.
У моего отца было несколько любимых заведений, то бишь кабаков, причем все они находились в отдаленных районах. Отец "впал в юродство", но это у него выходило плохо. Увидев издалека какого-то своего знакомого или сослуживца с "кейсом" в руке, в хорошем костюме, отец, в окружении своих "темных личностей", начинал ему что-то орать, лез здороваться, приглашал "в кабак", расспрашивал о работе. А очередной знакомый кивал ему головой и убегал по своим делам. Ощущение того, что он стал просто пустым местом — даже не "местной достопримечательностью" — приводили отца в бешенство. Да и его сотоварищи давно не относились к нему серьезно.
Это было в каком-то полузаброшенном парке... Никогда не забуду отцов пьяный монолог:
— Мне всю мою сознательную жизнь внушали, что соцреализм — единственно правильный метод в искусстве и тут, на семидесятом году революции, я вдруг узнаю, что соцреализм — это вообще говно, и его нет. И никогда не было. Но он же был, а? Ну что, все мои годы — впустую? Вдруг кто-то приходит и говорит, что мы все были неправы. И он имеет право та говорить?! Так все говорят, а?
Отец смотрел на своих "вольных" художников каким-то просительным взглядом, а они старательно избегали смотреть отцу прямо в глаза и только перемигивались друг с другом. Кто прав, кто виноват? Да откуда я знаю! А вот отца в тот момент мне было очень жалко. А отцовским сотоварищам не было его жалко. Это я знаю точно.
Изменял ли отец матери в тот период? Сказать наверняка не могу. Скорее, не изменял. По своей природе отец был очень брезгливым человеком, и ощущение собственной неполноценности, конечно же, было серьезной преградой для измен. Но вот об одной, несостоявшейся, правда, любви я расскажу. Кажется, это было после бурно проведенного отцом вечера. В дверь позвонили. На пороге стояла девушка лет 23-24-х. Маленькая, вся мокрая от дождя. Какие-то угловатые, неуклюжие движения, тоненький голосок. В общем, она мне не понравилась. Я довольно сурово осведомился, что ей нужно. Она посмотрела на меня и испуганно пропищала:
—А Виктор... папа дома?
—Дома, но он еще спит.
—А он мне очень нужен. Совсем на чуть-чуть.
Пожалуй, мне ее и впрямь стало жалко. Но было еще другое: я почувствовал новый поворот событий, а это уже интересно. Поэтому я решил разбудить отца и даже дал ей чаю, от которого она долго и усиленно отказывалась. Насильно сунув ей чашку в руки, я отправился будить отца:
—Па, к тебе девушка пришла, Люда.
—Папаша мутно посмотрел на меня и спросил:
—А красивая?
Такой поворот событий мне тем более понравился, и я решил подыграть:
—Неа... Может, выгнать?
Но отцу, видно, было не до шуток.
—Ладно, пусть поднимется. Скажи, что я больной.
О чем они говорили, я так и не услышал. Они разговаривали на удивление тихо. Я сразу же обиделся на эту Люду, и решил ее больше не пускать в дом. Лишить меня такого удовольствия! Но уже через пару дней я был вознагражден за полное отсутствие информации. Серенький осенний денек, беспрерывно идет мелкий, противный дождь. Я бегу к остановке, чуть не сталкиваюсь с отцом и еле успеваю спрятаться за деревом. Вижу: мой высокий, статный, еще симпатичный отец и эта пигалица Люда идут к какому-то навесу. Люда отчаянно жестикулирует, а отец только пожимает плечами. Недолго думая, я забегаю в проход между домами, мысленно благодарю дождь: ни машин ни людей. На этот раз уже никто не помешает мне услышать все. Акустика во дворике великолепная. Эта Люда тогда сказала:
—Вы сами себя не знаете, Виктор Сергеевич. Вы чувствуете себя инвалидом, неполноценным, но ведь это не так, это глупо. Да благодаря этой аварии вы стали другим, совсем другим, совсем...
Она задыхалась, но продолжала:
—Вы стали лучше, добрее, даже человечнее. Да-да, человечнее! Не думайте только, что я претендую на вашу квартиру. Наоборот, перебирайтесь ко мне. У меня есть маленькая, но своя квартирка, от бабули осталась. Возьмите только свои вещи и переходите. И сына будете видеть, когда захотите.
Отец в продолжение всей этой речи будто не видел девушки. Казалось, он вообще думал о чем-то своем. Потом посмотрел на нее, и, тщательно подбирая слова, сказал:
—Видишь ли, Людмила. Мне под «полтинник», и я кое-что видел в жизни. Все, что ты сказала, конечно, здорово... Но все это такая ахинея — ты уж меня прости, конечно.
И вдруг он рявкнул:
—Иди домой, дура! Грейся, а то простудишься.
И зашагал от нее. А вечером последовало своеобразное продолжение, или, вернее, пояснение этой истории. Отец с каким-то своим новым знакомым вел "типично мужской разговор":
—Слушай, я ей все популярно объяснил — не понимает. Опять одно и то же. Конечно... Въехал бы я в ее халупу. Она бы на трех работах работала, чтоб мужа-инвалида содержать. Утром бы уборщицей, потом свой институт, ночью бы кандидатскую писала. А в перерывах между всем этим по магазинам бегала бы и стирала. По воскресеньям к моему оболтусу наведывалась, - уроки помогать делать. Вину заглаживать как же: семью разбила, отца у сына отняла.
—Ну ты, это, Вить, не прав...
—Прав! Своим подружкам бы жаловалась на такую жизнь. Но спроси ее: "Хочешь другую жизнь?" — ни за что бы ни согласилась. За меня обеими руками ухватилась бы. Это такой социальный тип — "бабы-мазохистки". Они хуже любой стервы в сто раз. У них, видите ли, своей крови слишком много, им клещ нужен, который бы у них ее постоянно сосал. Вот тогда они довольны. Это такие современные амазонки. Лучше любая феминистка, чем такая. С такой вот всю жизнь себя ущербным чувствовать будешь.
Отцовские похождения длились недолго. Где-то через год он стал "потухать". Старые и новые знакомые исчезали, отец теперь все больше любил оставаться один. Давали о себе знать и последствия аварии. Я гоже стал терять интерес к своему отцу. А благодаря своему "хобби", я даже теперь во многом походил на отца: у меня почти не было друзей, я был переполнен всевозможными комплексами, связи с реальностью были разорваны. Эти разорвавшиеся связи надо было восстанавливать или хотя бы чем-то восполнять. Меня увлек спорт. Во-первых, я смог бы дать отпор неумолимо надвигающейся реальности, а во-вторых, — в спорте "я" стиралось. Оно раздваивалось, делилось на тысячу кусков. Тебе говорят — ты делаешь. Все это меня более чем устраивало.
Последний бой — он трудный самый. Отцу последний бой едва не стоил жизни. 19 августа 1991 года. Отец с сумасшедшим блеском в главах ворвался на кухню, схватил телефон и разбил его об стену. Потом посмотрел на нас и выпалил на одном дыхании:
— Я для всех умер и для вас — тоже. Сейчас решается, куда мы поедем отдыхать — на Юг или на Север.
Двое суток мы с матерью прожили у ее знакомой. Когда передали, что застрелился Пуго, я был у бабушки. Узнав об этом, она налила себе полстакана водки, и немало меня не смущаясь, выпила. Но выдержки ей не хватило, бабушка вышла в другую комнату, и от ее истошного бабьего воя мне стало не по себе. Так обычно голосят о покойнике на сельских похоронах. Но этот миг напомнил мне и кое-что другое... Выходит, не у одного меня был свой Мир? И эту игру придумал не я? Когда же я, наконец, добрался домой, отца уже выносили к "скорой помощи", — у него был микроинфаркт.
После выписки из больницы отец посвежел, выглядел довольным, я бы даже сказал, самодовольным. Можно бы было подумать, что эта маска, за которой он скрывал свой страх, растерянность, опустошенность. Но истинную причину я понял много позже. Отец просто-напросто стер грани своего "я", а вернее, растянул их до размеров страны. Система воспитала его, она стала частью отца. Видимо, отец долго не мог в это поверить. И, наверное, он бы не удивился, проснись он с новой здоровой ногой. Но нога почему-то не росла. Август — последний′ всплеск надежд, этакая попытка моральной регенерации. Отец воспринял события так. Не получилось... Теперь отец был доволен: у него не было только ноги, а система (страна), которая его предала, теперь была попросту расчленена. Ампутация всего. Позже отец самодовольно заявил:
— СНГ — это дешевенький протез, мой подороже будет.
Но ведь на отвергнутого принца надевают железную маску и сажают навечно в темницу. Отец, сам того не понимая, громыхал уже не только протезом. К этому грохоту добавился грохот железной маски. Представляю, как она ему мешала.
В последние месяцы "той" жизни я все пытался разобраться в моих чувствах к отцу: то я его ненавидел, то жалел, то он вызывал во мне отвращение. Непросто быть сыном юродивого. Но ТА моя жизнь подходила к концу. Мать вдруг вспомнила, что она еще молодая женщина, и многим нравится, что пора подумать и о себе... Короче, она выходит замуж за хорошего человека с достатком. Мой отчим был из новых, не обремененных разными догмами и принципами людей предприимчивых, но по природе своей не злых. У меня с ним сразу же установились замечательные отношения: он совсем не интересовался мной. За что я ему благодарен и поныне.
Утро... Мать упаковывает последние вещи... Видимо, нервничает и по нескольку раз перекладывает кофточку из одной сумки в другую. Отец усиленно делает вид, что ничего не происходит, но это ему удается и плохо. В его глазах — растерянность и какой-то детский испуг: первый раз - в первый класс. Он долго молчал, но вдруг встал и начал говорить методично, взвешивая каждое слово, как на собрании:
—Слушай, Елена... Твоя жизнь - это твоя жизнь. Но у сына такой возраст... Ты понимаешь, ему лучше — пока, по крайней мере, остаться со мной. Ты пойми... Вчера так, а сегодня — совсем по-другому Нужно же какое-то время для адаптации.
В начале этой тирады мать его слушала, но потом вся вдруг преобразилась. Посмотрела на отца с отвращением, схватила тарелку супа, которую он не доел, и вылила его отцу на голову. Возьми она в ту минуту сковородку, и начни ею бить отца, я бы, честное слово, не удивился. Мать в ту минуту ощущала максимальную, почти анархическую свободу и упивалась ею. Наверное, нечто подобное испытывали пролетарии, штурмовавшие Зимний и пачкавшие сапогами дорогой паркет дворца. Отец же, ни слова не говоря, ушел в ванную, кое-как почистился, и вдруг позвал меня:
—Саня, поднимись ко мне.
Мать пошла вместе со мной. Отец долго рылся в шкафу и наконец извлек оттуда мужской костюм.
—Вот, из Германии привез. Сейчас таких не найдешь. Качество. Я его так и не одевал, маленький он мне. А на тебя будет в самый раз. Возьми, а?
Это "а" подкосило меня, и я уже не знал, чего хочу. Но мать ответила:
—Мы возьмем как-то потом. Сейчас некуда положить, а в машине испачкается — не отчистишь.
Я ожидал, что отец будет юродствовать, хлопать дверьми, спорить, демонстративно обижаться, а то еще чего доброго выбросит костюм из окна. Но он просто положил костюм обратно в шкаф, только посмотрел на меня с какой-то издевкой.
Я оглядел его комнату: обтрепанные обои, несвежая постель, паутина на потолке. Все смешалось у меня в голове: и это "а", и эта грязная комната, и этот взгляд... Отец выиграл в ту минуту — в минуту моих сомнений. Он — постаревший, больной, уже без семьи, без друзей, без идеи, выиграл... у нее - еще молодой, с новой семьей, с новой жизнью. Удивительно как-то. Человеку ведь свойственно тянуться к чему-то молодому, цветущему. Мать всегда была плохим стратегом, она была просто женщиной. Уже много позже я узнал историю их любви.
В тот город приехал молодой, симпатичный, остроумный и весьма перспективный комсомольский вожак Виктор. Он стазу заметил красивую студентку мединститута Лену. Лена из небогатой, но хорошей, "проверенной" семьи. Мать Виктора, моя бабушка, естественно благословила их союз:
—Хорошая жена всегда в тени мужа. А Лена как раз будет... в тени. И ты поймешь потом, что это хорошо для вас обоих. А карьеру в нашей организации холостяки не делают, сам знаешь.
Похоже, что и мать долгое время устраивала ее роль. Но сейчас она решила взбунтоваться, и вышло это как-то неумело, по-бабьи, по-рабски. Победитель бывает благороден, а она вот решила добить своего врага. По странному стечению обстоятельств этот переворот в нашем доме произошел в октябре. В тот момент я был готов остаться с отцом и, наверное, остался бы, если б не каскад воспоминаний, внезапно обрушившихся на меня.
Сначала что-то совсем детское: отец поднимает меня высоко-высоко, я смеюсь, мне совсем не страшно. Потом мы с отцом гуляем по стройке: он надел на меня каску, и я почти ничего не вижу. Затем уже близкое: я засыпаю у отца на коленях под звуки его бархатного хрипловатого голоса. И все...Я силюсь вспомнить что-то еще — и не могу. Отца заслоняет мать, она везде.
Мать не спит целую ночь: у меня высокая температура. Когда мне становится совсем плохо, она целует меня и прижимает к себе. Мать ведет меня в кино. Сначала мы смотрим мультфильмы, а потом какой-то серьезный и страшный фильм. После просмотра мать терпеливо объясняет мне его смысл. Мы с матерью едим наперегонки мороженое, побеждаю, конечно, я. У матери жуткая головная боль, но она проверяет, как я выучил стихотворение. Мы с мамой собираем грибы, у нее почти целая корзинка, а у меня - нет и половины; она кладет украдкой в мою корзинку грибы, а я делаю вид, что этого не замечаю. Отца уже нет, он исчез. Я уехал с матерью.
Я живу на новом месте уже почти год. Привык, освоился, обжился. Мне даже нравится эта моя жизнь. Она как-то красочнее той. К нам часто заходит бабушка. Она уже не у власти, но к ней, как к "вдове губернатора", частенько заезжают молодые и старые чиновники: приложиться к ручке, вспомнить былое, поругать новое, спросить совета. Матери эти бабушкины визиты не очень нравятся, но она старательно поддерживает разговор:
—Ну, как у вас дела?
—Дела — как сажа бела. Зашла вчера в свою контору, а там... От первого до последнего этажа так потом разит, что глаза слезятся. Такого, наверное, и в эпоху военного коммунизма не было. Знаем мы теперь, чем ваша демократия попахивает - потом...
Она умерла через полгода, как святая — во сне. Как это могло случиться — ума не приложу. Говорят, во время сна человек приближается к Богу, где бы ни бродила душа даже самого пропащего грешника. Впрочем, это все ерунда.
Похороны были пышные: несколько больших автобусов, много незнакомых людей в ресторане на поминках. Отца ни во время прощального слова, ни во время прощания гроба не было. Он спрятался в толпе. А когда гроб опустили, то отца вообще не оказалось на месте. Его нашли на другой стороне кладбища: у него отвалился каблук на ботинке, и отец стоял, беспомощно облокотившись на ограду. Из ресторана он вообще ушел после первой же рюмки "за упокой души". Просто встал, вышел и не вернулся, Мать растерянно смотрела на всех и лепетала:
—Понимаете... Такое потрясение... И так жизнь наперекосяк пошла, а тут еще мать умерла. Ему, наверное, сейчас лучше одному, но вы кушайте, кушайте...
Ох уж эти старые партийные привычки!
...Отец появился как-то неожиданно, месяца через два после похорон. Вошел, широко, размашисто, судя по всему, немало выпив перед этим. Улыбался. Сразу же с порога крикнул:
—Собирайтесь. Завтра с утра поедем. Буду дом на вас переписывать.
—Он же казенный, — удивилась мать.
—Все казенное при желании становится сейчас частным. Кроме того, у меня рак, времени мало.
—Как рак? Рак чего? — глаза матери испуганно забегали.
—Учитывая метастазы, какая разница? Собирайтесь...
...После завещания мы с матерью остались в городе еще на месяц, потом уехали, снова приехали. Потом умер отец. На его похоронах присутствовало трое: я, мать и отчим, если не считать рабочих на кладбище.
После сырой, дождливой осени бархатный сезон на юге казался почти райским. Я шел на кладбище и вспоминал, еще раз вспоминал... Был ли счастлив мой отец? Да, наверное, а может быть и нет. Зато я был уверен в одном. Один поэт когда-то сказал: "Первое путешествие ребенка вдали от дома - это и есть мгновение внутренней свободы..." У меня оно было...
...Я и сейчас вижу залитые солнцем поля пшеницы. Они горят так, словно внутрь каждого колоска кто-то вставил очень яркую электрическую лампочку. Я и мой товарищ пробираемся сквозь это поле. Мой товарищ старше меня на целых три года, моя мать, скрипя сердцем, доверила ему своего сына на ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ! Товарищ упоен своим чувством значимости - он старший. Он идет вперед и говорит, чтобы я шел точно по его следам. Мы идем к Озеру Желаний. Говорят, если выкупаться в нем и попросить его исполнить одно желание, оно обязательно сбудется. Мой друг давно знал о существовании этого озера, но берег, берег это одно желание. И вот теперь мы идем. Есть ли у меня желание, я еще не знаю, но мне интересно. Просто интересно. Степь встречает нас гремящей тишиной. Я слышу звуки оркестра в этой тишине. Наверное, это гимн — гимн моей свободе. Я смотрю на своего друга — он понимает меня. С визгом мы бросаемся в дорожную пыль и начинаем в ней барахтаться. Она мягкая, как пух, и нежная, как котенок. Она пахнет как мармелад, пахнет фруктами и лесом. Мы приближаемся к озеру, я слышу его прохладное дыхание. Да, чудеса бывают, и мое желание исполнилось: Озеро Желаний — это правда. У меня нет желаний. Я абсолютно счастлив. Что по сравнению с этим — ваши идиотские слова: оргазм, эйфория, нирвана?! Это - как удар изнутри: небо опускается все ниже, цвет неба смешивается с красками земли. Этот водоворот красок и чувств - слишком сильное потрясение для ребенка. Я, усталый, сажусь на землю и улыбаюсь. Прости, Господи, тебя нет — есть только Я. Я!
У меня был такой день — значит, я счастлив. Одно обидно, забыл спросить у отца, а был ли у него такой день? Все собирался, собирался, а повода подходящего не было.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 28
Опубликовано: 04.02.2018 в 13:12
© Copyright: Валерий Анохин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1