Твоя улыбка


Твоя улыбка
На похороны матери собрались две старушки с их квартала, сосед Константин, с которым они таскали гроб, да какая-то тётка, которую он не знал, однако отрекомендовавшаяся подругой матери. Подруга эта, назвавшаяся тётей Лизой, совершила кое-какие православные обряды: во главе гроба поставила икону и зажгла свечу возле неё, вложила в руки покойной принесённый крест, прошептала какие-то молитвы. Матушка была не то, что неверующей, но просто ходила в церковь (когда ещё ходила), как и все – от случая к случаю. Олег даже не знал, крещена она, крещён ли он. Эта пожилая тётушка что-то ещё говорила ему долго, полушёпотом. Олег её почти не слушал. Он понял только, что надо дать денег на заупокойную службу, и дал незнакомке почти машинально требуемую сумму.
На следующий день Олег позвонил Алле и вечером они встретились у неё. Он ничего не хотел говорить подруге, но та каким-то чутьём угадала это. После секса, когда они лежали в полу обнимку, Алла спросила скорее утвердительее, чем вопросительнее:
– Что-то произошло, Олежек.
– Матушку похоронил вчера.
Алла лёжа перекрестилась – «Упокой, Господи, рабу твою Александру». Потом скорее констатировала, чем спросила:
– Почему не позвал.
– Зачем. – сказал Олег таким же тоном. С недавних пор они перешли на этот немного флегматичный, без вопросный тон.
– Она не мучилась. – спросила ещё Алла.
– Нет, умерла во сне, – продолжал играть в спокойствие Олег.
Для такта было сказано достаточно и больше вопросов подруга не задавала.
Через час, когда уже стемнело, Олег вызвал такси, и когда одевался, по ходу дела спросил:
– Как Максим, как Лариса?
Алла отвечала:
– У Максима прогресс. В мыслях ещё путается, но в словах уже чувствуется смысл. Не так, как вначале – прятался под одеяло и ухал там весь день. А доча обещалась через месяц навестить, внучку подбросить на недельку. – И лицо Аллы посветлело от этих слов.
Потом, как бы в ответ на молчание любовника, сказала:
– Я его не брошу, Олег. Он отец моего ребёнка. И бросать его в такой беде…
– Да, да, я понимаю, – машинально отвечал он.
Он наконец оделся, поцеловал подругу в подставленные губки, сказав обычное: «Я позвоню» – и исчез. Алла, как всегда, не удерживала его.

Пришло к нему слово и открылось: «Я – твоя Боль, начало и конец». Он же на слово это отвечал: «Боль всегда была при мне».
Слово однако сказывало далее ему: «Нет, то была печаль. Долгая, воющая печаль. Все восемнадцать лет. А помнишь слёзы первые свои, отчаяние самое страшное своё?»
«Я помню всё, – отвечал Олег невидимке, – но зачем ты пришла вновь?»
«Я – убежавшее твоё, я – омывающая тебя звёздной чистотой, – вещало ему слово Боль. – Обойдя вселенную, и отрешившись в ней от всех измыслов, и изверий, я вернулось вновь к тебе».
Тогда Олег сказал: «Похоже, всё это сон – плод всех моих печалей».
«Нет, зачем тебе сон, это будет слишком логично и сладко для тебя. Всё это реальнее и убийственнее сна», – беспрекословно отвергла его мысли Боль. – Вот я, любуйся мной во всей моей красе».
И пришла по изъявлению Боли картина – яркая, натуральная, живая: Был вечер и матушка плакала навзрыд. А он, трёхлетний, впервые инстинктивно ощущал весь ужас свалившегося на них горя. Ведь всю свою боль она изливала на него!
Матушка плакала тогда: «Я больше не могу-у! Все против меня. Зачем мне ещё жить. Я пойду сейчас брошусь под трамвай!» А сын в ужасе ухватился за мать – он ведь и в самом деле верил, что она сейчас будет бросаться под трамвай.
«Это твоё прозрение, – сказала ему Боль, – это самое первое, что ужалило тебя».
И вновь открылась картина в давно забытый мир: Он только что вышел в эту жизнь – и мир вокруг открывался серый и холодный. И ещё был чужой и ещё угрюмо смотрел на него в упор. Высокие и безмолвные дома, нависали над ним, и тоже безумно смотрели на него. Люди ходили вокруг, безличные, вне его, не схожие ни с матерью, ни с ним. Да истинно ли он сам был человек?
Однако картины, сменяясь, пошли одна удивительней другой. Какая-то странная процессия шествовала, в холодный мерклый день. Все в чёрных платьях и цветах на голове. Они что-то пели, зачем-то танцевали. Вдруг люди эти бросились все, как один, в огромную лужу и стали плескаться в ней, измазываться грязью. И вылезши, шли далее, ещё неистовее танцуя, веселясь.
И только он прогнал эту, в высшей степени, несуразную картину, иная разверзлась панорама: убогие, целая улица убогих, сидящих в пыли, положивших перед собой перевёрнутые шапки и фуражки. Кровавые бинты, культи рук, безногие на самодельных, на подшипниках колясках. Матушка шествовала мимо безмолвного ряда, одной рукой держа его за руку, другой бросая по монетке в каждую опрокинутую шапку и фуражку. Мама опять плакала, крестилась, и что-то говорила. «Спасибо, дамочка, – говорили безногие и безрукие инвалиды. – Дай Бог здоровья тебе и твоему сынку». А он чувствовал, что она в ужасе, и уже почти бежит, и он едва успевает своими детскими ножками за ней.
«И это тоже я, – опять проговорила Боль, – ибо виновной чувствовала себя твоя матушка за молодость, красоту и не убогость, и ты это чувствовал через неё. Однако, даже не это тебя убило наконец. О, как она предала тебя тогда! Куда-то привела и вдруг ушла, и скрылась от тебя. Четыре годика – и столько было боли!
Да как же мир тогда померк! Твоя единственная защита испарилась, твоя любовь вдруг умерла. Чужие, одни чужие были вокруг, и убивали чуждостью своей. Кто-то был ласков с тобой, кто-то прикрикнул властно на тебя – ты был для них никто! О, сколько дней ты искал её тогда по всем закоулкам этого страшного детдома. Как сучка ищет, скуля, забранных у неё щенков. Ты искал её и во дворе, заглядывая за кусты, ты бросался на каждую женскую фигуру. Ты, как волчонок в клетке, смотрел на волю через решетчатый забор».
«И тогда ты сбежала от меня?» – спросил Олег свою не унимавшуюся Боль.
«Нет, не тогда. Я всё ещё надеялась на что-то, на кого-то. Слёзы высохли, тебя накормили, прикормили. Дети в саду игрались – и ты пошёл к игрушкам, играться вместе с ними. Как мало было ещё для утоления боли маленькому существу!
Жизнь тогда как бы застыла для тебя. Ночью являлось твоё я, а днём ты просто бездумно плыл неведомо куда. Я, Боль, ещё долго не хотела уходить – кто-то должен был утолять твои печали. Но наконец пришла стоящая замена – Нелюбовь, и я, обливаясь слезами, покинула тебя. Мне казалось, я ухожу навек из этого холодного, без красок, мира.
И когда матушка наконец забрала тебя из приюта, ты её узнал, но про любовь забыл. Она обласкала тебя объятиями и поцелуями, но ты и их уже забыл. Всё это было чужое, ненужное тебе. В квартире было ещё одно лицо. «А это дядя Володя, познакомьтесь, Олеженька», – сказала матушка. Вы вяло пожали друг другу руки, но у этого дяди было скучное лицо, а сам он был тебеабсолютно безразличен. И ты обоим им стал говорить «Вы», и матушка сокрушалась, плакала, пока ты наконец вновь не освоил «Ты». Тем временем исчез из квартиры и «дядя Володя».

То ли сон это был, то ли явь, то ли летаргия – либо всё это вместе присутствовало в душе Олега. Но вслед за душой, уснул, успокоился разум, и более он ничего не искал, не анализировал, не задавал вопросы.
Только теперь он почувствовал, как устал за эти восемнадцать лет, и вот наконец может отдохнуть. Спать, ничего не делать, ни о чём не знать. Три года назад он продал дачу, не работал, и мог ещё, скромно живя, несколько лет не заботиться ни о чём.
Олег машинально встал, привёл себя в порядок. Что-то выманивало его на улицу, к народу. Одевшись, и выйдя из подеда, он понял: это опять Боль. Она вернулась и вновь поставила вопрос: «Восемнадцать лет с парализованной матерью – знаешь, за что заплачена такая цена? Всё за ту же нелюбовь. Вакантное место было занято мёртвым антиподом».
Тело его чего-то искало инстинктивно, о чём он не подозревал. Оно искало подобие своё. Олег долго ходил, и, не осознавая, куда пришёл, сел на какую-то скамейку.
«А мне было очень тяжело. У неё отнялась речь, временами мутился разум, либо я не мог понять, что нужно ей. Господи, как мне было жалко её за все страдания её!»
«Да, был только долг и жалость, – анализировала, как будто анатомировала, Боль. – Был только долг и жалость. И с Аллой у тебя не было любви. Было самое скучное на свете – секс. И до неё прошла череда – и тоже не любовь».
Вдруг что-то упругое ударило Олега по скуле. Руки, инстинктивно вскинувшись для защиты, неожиданно схватили большой оранжевый мяч. А кто-то, пронзительно крича, бежал к нему за мячом.
И Олег прозрел. Он сидел на скамейке детской площадки, а к нему, едва не спотыкаясь, бежала какая-то девчушка в лёгком цветастом платье и с большим розовым бантом на голове.
– Марго, разве можно бросать мяч в дядю? – раздался строгий голос рядом с ним.
Олег опустил мяч и оказался с полностью открытым лицом. Ребёнок вдруг замедлил шаги и остановился, не дойдя метра четыре до него. Девочка внимательно рассматривала незнакомца. Потом проговорила, тщательно подбирая нужные слова:
– Дядя, не плачь. Я больше не буду бросать мяч.
Только сейчас Олег ощутил, что под глазами у него были слёзы. Он достал платок и стал вытираться. Тот же голос справа спросил с участием:
– Извините, ради Бога. Она не сильно Вас ударила?
Вдруг его пронзило так, что он чуть не задохнулся: «У меня не было детей! А это чудо из чудес!» Олег повернул голову и встретил женское лицо. «Как будто обнесённое чем-то», – вот было первое ощущение его. На него смотрела женщина немного моложе его, с усталыми глазами и лёгкими морщинками под ними.
– Нет, нет, всё в порядке, – машинально проговорили его губы. Потом он повернулся к девочке.
– Это твоя улыбка? – спросил её Олег. – Какая она оранжевая, как солнце.
Девочка молчала, переваривая слова незнакомца. Тогда Олег улыбнулся и добавил:
– На, забирай. А улыбка пусть остаётся у меня.
Девочка взяла у дяди мяч и теперь внимательно осмотрела его, а потом лицо дяди, пытаясь найти на нём улыбку. И Олег, и незнакомка справа рассмеялись одновременно – так комична была сцена.
Когда девочка побежала с мячом к подружкам, незнакомка сказала:
– Эта моя дочка, Марго. А меня зовут Тоня.
– Олег, – машинально произнёс он в ответ.
Женщина вдруг передвинулась к нему поближе и произнесла:
– Олег, какие-то проблемы? Вы, словно нахохлившейся воробей, сидите здесь часа три.
Он второй раз посмотрел на неё. Как будто он её где-то видел. Тёплые карие глаза. Он не знал, что лицо его просветлело в один миг. Между тем тело проговорило за него:
– У меня умерла мать, Тоня. А больше у меня нет никого.
– Сочувствую, – сказала Тоня. – А у меня от инсульта умер муж. Вот уже пол года. И я начала потихоньку отходить.
Они уже знали, что будут сидеть тихо, боясь вспугнуть самих себя. Тела их почувствовали друг друга, и что-то втайне от разума, шепнули откровенное друг другу.
Сейчас их будет развлекать Марго – бросать им свой мяч, а они ловить его и хохотать. Потом… Потом всё сделают их тела – эти мудрейшие, всесильнейшие звери.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 25
Опубликовано: 02.02.2018 в 07:46
© Copyright: Виктор Петроченко
Просмотреть профиль автора

Нина Яковлева     (02.02.2018 в 12:23)
Очень печальный рассказ, пробирает до мурашек.

Виктор Петроченко     (02.02.2018 в 15:15)
Нина, большое спасибо за прочтение, за отзыв! Но кончается он на оптимистической ноте






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1