Шарага


   Гласность. Сухой закон. Спиртное по талонам. Страну перестраивали и вытрезвляли. Этот рассказ, своего рода, отпечаток того времени, конца 80-х годов, о работе предприятия, "шараги".

                                                                                                                          1

На голубом небе блестело весеннее солнце. Время близилось к восьми. По одной стороне тихой улицы мимо двух - и трёхэтажных жёлтых жилых домов, тянувшихся прерывистой линией, люди шли на работу. Асфальтированную дорогу, по которой редко проезжали машины, отделяли голые деревья. А сразу за дорогой, на той, безлюдной, стороне, серела уныло каменистая земля и далее возвышался из белого кирпича длинный забор.
Безмятежностью, миром дышало вокруг.
На деревьях оживлённо чирикали воробьи; стая сизарей, спугнутая с тротуара кравшимся дымчатым котом разбойничьего вида, со шрамами на морде и отмороженными ушами, зашуршала, захлопала крыльями в воздухе, взмыла над деревьями и над крышами домов.
Молодая женщина в сером пальто и тёмном берете шагнула на дорогу. Старая грузовая машина с прицепом, на котором стоял кирпично-красный железный контейнер резко завернула перед остолбеневшей женщиной и затормозила. Из тёмно-зелёной кабины в открывшуюся дверку высунулась, казалось размером с собачью будку, ревущая медвежья морда, разве только что не в шерсти, а заросшая густо чёрной щетиной до маленьких круглых, злобно горевших глазёнок. Мокрые чёрные кудрявые волосы слиплись, и пот заливал морду, пугающая мысль билась в её черепе: "Попробуй потом ментам докажи, что дело не в похмелье. Сама стерва под колёса бросилась".
-Ааа, ты куда прёшь! - заревела страшно морда, будто резали. - Сейчас вылезу, я тебе покажу, шалава!
-Извините, я не заметила... - оправдывалась бледная женщина, чувствуя свою вину, - извините меня...
Войдя в раж, медвежья морда с удвоенной яростью ревела:
-Ааа, чёртова Анна Каренина, шлюха! Всю ночь с-под мужиков не вылазит, а с утра под колёса бросается!
Группа парней, пройдя жёлтые дома, встала у железных ворот рядом с небольшой проходной и с любопытством наблюдала происходящее на дороге. Один из парней, длинный, русоголовый, грозя кулаком, крикнул:
-Эй, бармалей, отвали!
Медвежья морда, зыркнув разъярённым взглядом на засмеявшихся молодых людей, взвешивала: выскочить ли с монтировкой. Изрыгая страшные проклятия, морда убралась в кабину, бешено хлопнула дверкой. Машина, отчаянно газуя, окутываясь густым синим дымом, натужно тронулась. Женщина, пылая лицом, продолжила свой путь.
Посмеиваясь над "бармалеем", молодые люди один за другим входили на проходную организации ПТК "КАМАЗ" (производственно-технический комбинат по ремонту автомобилей). На проходной, около турникета, стоял главный инженер предприятия Доронин, Виктор Михайлович, немолодой уже, с серебрящимися висками. На нём был светло-коричневый твидовый пиджак, голубая рубашка, тёмные брюки и чёрные начищенные тупоносые ботинки. Дома он сегодня, выспавшись на редкость хорошо, сделал с удовольствием физзарядку, по пояс облился холодной водой, с аппетитом хорошо позавтракал, и чувствовал себя сейчас необыкновенно по-молодому бодро. Был он в том благодушном настроении, когда любят весь мир со всеми его недостатками. Снисходительно поглядывая на проходящих рабочих, он думал: "Идут, не спешат, тек-с, тек-с. А этот ещё никак пьяненький, не проспался, и вон тоже с похмелья. Эх, мужички, мужички, глаз да глаз за вами..." Он поднял руку с позолоченными часами, показывая их проходящим мимо рабочим.
-Время, ребята, время, поторапливайтесь, - стучал ногтём по стеклу циферблата. - Опаздываете, вам ещё переодеваться.
Рабочие здоровались с ним, не обращая внимания на поднятую руку с часами и его призывы "поторапливаться", и со спокойной уверенностью, не спеша, тянулись через турникет на территорию предприятия.
Виктор Михайлович растянул рот и пожевал им. За эту привычку, жевать растянутым ртом, у главного инженера было прозвище Жвачка. И не мало было рабочих, считавших его маленько "притюкнутым".
За перегородкой, на проходной, седой старик сторож сидел на стуле за столом и неторопливо, обстоятельно рассказывал своему сменщику, тоже седому старику, и страшненькой женщине в годах, дворничихе, сидящим на топчане.
-Вчера швейную машинку украли, из инструменталки, среди белого дня, непонятно кто. Вызывали милицию, да толку: походили и уехали. Был ещё один случай несколько лет назад. Ты-то всё это знаешь, Петровна, а Матвей Григорич не знает, так слушай. Обокрали нашу столовую ночью. Взломали кассу, выгребли тридцать четыре рубля с мелочью, и ещё, сволочи, нагадили посреди зала целую кучу что конь. Я тогда уже на пенсии был, но ещё шоферил на автобусе, и в ту ночь дежурил на нём. Дед сторож со мною и, как всегда, из начальства, механик в тот раз был. Вызвали милицию. Приезжают. Осмотрели столовую, поглядели на "кучу", покачали головами и говорят, поедете с нами. Механика, как из начальства, не стали трогать, нас, значит, одних. Я милиционерам говорю: сдурели, а может сразу к прокурору, да в тюрьму сажать? Неужто я, мне седьмой десяток, или дед-сторож, фронтовик, орденоносец, полезем сами у себя воровать и на пол гадить. Не слушают. Привезли нас в милицию. А там мне знакомый милиционер повстречался. Говорит он следователю, я его давно знаю, к тому же ветеран труда, и медаль у него. Не дури, говорит, отпусти. Но не помогло. Следователь ему в ответ: министры, генералы воруют, а что тогда про этих говорить. Привели нас на допрос. Стоит стул, к полу привинченный, а на стенах - кто был здесь, кто не был - все расписались! Следователь стал с нас отпечатки снимать на промакашку, и стращает: лучше, говорит, сами чистосердечно признайтесь во всех грехах, зачтётся вам. А иначе, говорит, кал сейчас с вас на экспертизу возьмём и уж тогда вам точно не отвертеться и не ждите от нас пощады. Берёт он каждый наш палец в отдельности, намажет его вроде чернил и покручивает пальцем на промакашке. Заходит полковник и спрашивает нас. Вы, что ли, старики-разбойники? И на следователя напал. Ты чем думаешь, мозгами надо шевелить, разве будет фронтовик-орденоносец с ветераном труда воровать и на пол испражняться. Умей, говорит, отличать порядочных людей от всякой швали. Схватил полковник промакашки с нашими отпечатками, разорвал. Идите, говорит, старики, домой, не обижайтесь. И у нас бывают ошибки и, к сожалению, дураки. А нам - как не обидно, когда все нервы вымотали!

За стенами проходной, на территории предприятия, слышался злой лай небольшого белого кобелька по прозвищу Шплинт. Целый год он где-то бродяжничал и вернулся, никого не признавал, кроме его кормильцев, сторожей, особенно не любил рабочих. С лаем он подбегал сзади и зазевавшихся норовил цапнуть за ногу. Ему отвечали пинком или отпугивали взмахом руки. Он стрелой улепётывал. Вот и сейчас в него бросили камень, и он, отбежав, со стороны облаивал рабочих. Они направлялись в раздевалку - помещение с зелёными кабинками из фанеры и душем.
Новичок, молодой парень, держа раздутую авоську со сменной одеждой, бродил по раздевалке между рядами ненадёжного вида кабинок, с сомнением глядел и покачивал головой. На некоторых кабинках дверки были в дырах, точно их специально пробили ломом, или висели криво, на одной петле, попадались и такие кабинки - без дверок.
Рабочие переодевались, курили, переговаривались.
-Там Катя так Катя, кожа да кости, - рассказывал, посмеиваясь, невысокий, плотный, смуглый Коля Симаков, - резаная перерезанная, штопать негде. Мужик её по три раза на неделе резал. Саша, позорник, за ручку взял её и мурлыкает с нею, а она ему глазки строит. Теперь мужик выйдет и насовсем прирежет. Саше, собаке, Чалый что-то сказал, а Саша отвертку схватил и как саблей машет, ткнул Чалого в бок. Еле отвёртку отобрали. А он Чалому: "Ой, извини, я тебя перепутал".
Новичок приостановился и спросил:
-Кабинки, гляжу я, все без замков. Не воруют у вас?
-Не воруют, - ответили ему, - коммунизм.
Щукин, Олег, ему двадцать восемь, худой, длинный, русоголовый. За словом в карман не лез. Новичку он сказал шутливо, но с серьёзным лицом:
-Не дрейф, земляк, у нас не воруют. Вон того видишь, - Щукин показал на пустой угол, - его в прошлом году поймали, рожу набили, и вроде перестали воровать.
Новичок поглядел на пустой угол, покосился на Щукина, не зная, что и думать, и с нерешительным видом побрёл дальше.
-Одежду не воруют, - продолжил Щукин, - только из карманов всё ценное убери с деньгами.
Новичок встал, соображая.
-А если я замок поставлю?
-Привлёчёшь внимание "крыс", и дверь вырвут вместе с замком.
-Что ж, логично... - ответил новичок.
Он, уже не выбирая, подошёл к первой пустой кабинке и стал переодеваться.
-Мне сегодня такая ерунда снилась, - стал громко рассказывать Щукин. - Будто я лежу в гробу, а меня за пятки щекочут. Я изо всех сил терплю, глаз не открываю, стараюсь не рассмеяться. Потом стало невмоготу. О! ожил, говорят мне. Но теперь всё равно, раз хоронить приготовили, давайте его хоронить. Такая вот ерунда приснилась.
Коля Симаков, ровесник Щукина, любитель пошутить, позубоскалить, хохотнул и сказал:
-Мне ночью с похмелья приснилось: зарезал я мужика. А за мною весь какой-то синий, в наколках, погнался. Я от него убегать. Чувствую - не могу убежать. Гляжу - железный забор. Я сквозь прутья. Он за мною, голову между прутьями суёт. Я ему прутьями голову прижал. Гляжу, второй откуда-то вылез, тоже весь синий и в наколках. И оба за мною погнались. Я прыг в такси, ору водителю: даю пятёрку, поехали быстрее! А у него на сиденье круг с ручкой. Он этот круг пока раскрутил, пока машина завелась... Проснулся весь мокрый.
Усмехнулся он своим мыслям и продолжил:
-Батя мой утром пришёл. Весь какой-то оплёванный. Говорит, в вытрезвителе был. Баба моя мне подарила на праздник, на Двадцать третье, "Консул". Хороший одеколон. Думал, настанут чёрные дни - сгодится. Пришлось бате отдать, подыхал. Взял он "Консул" и пошёл домой опохмеляться. А мы с бабой пить чай попеременке. Сначала - я, потом - она. Один стакан дома, все расхлестали. Я ей говорю, - засмеялся он, - пей быстрее, а то мамка придёт - чай ей не с чего будет пить.
Круглолицый, полный, совсем молодой, Андрей Коваленко (отслужил срочную несколько месяцев назад, домой на Украину не поехал: дружил с девчонкой и, демобилизовавшись, женился на ней) говорил нараспев мягким голосом и улыбался счастливо:
-А у меня малой ой хитрый.
-Кто? - спросил Симаков.
-Сынишка мой. Два месяца исполнилось. Его как спать укладываю, он ручонками машет, машет, смеётся.
Симаков любил над Коваленко пошутить, посмеяться едко.
-А ты, хохол, ему сразу сало конечно с красными прожилками. Утром встанешь, хоп, сало в рот себе сунешь. Вечером домой придёшь, и опять, хоп, сало сосать или шкурку жевать.
-Сам сало соси, - улыбался добродушно Коваленко. - Оттого ты дохлый, что ничего не жрёшь.
Симаков не унимался:
-Скоро получка, сала наберёшь. У тебя дома, наверное, все сетки салом набиты. Вы с бабой спать ляжете и сало всю ночь трескаете. И ребёнку вместо соски суёте.
-Ой, худоба, огрызок, - отшучивался Коваленко.
Щукин, переодевшись, курил и глядел в окно: над воротами длинного цеха, где ремонтировали машины, в основном Камазы, находился выцветший транспарант с лозунгом: "Победа коммунизма неизбежна!"
Щукин сказал:
-Спокойно думать не могу, как представлю, сколько он людей положил. Меня бесит.
-Ты о ком? - спросил работяга, прикуривая от его сигареты.
-О Сталине.


Обычно уже с утра Камазы рычат на улице у цеха, а случается, как сегодня, - тишина, нет машин.
Мастер, Колесников Володя - закончил институт года два назад. Он молод, высок, худощав, с открытым, бесхитростным лицом. На такое лицо взглянешь и сразу подумаешь: порядочный человек.
Колесников собрал бригаду и объявил:
-Пока машин нет, значит будем, мужики, убираться на своих рабочих местах.
Ну как же, разбежались мужики с уборкой, послушались. Они и не спорили, разбрелись молчком... Мастер, поговорив с бригадиром минуты две, огляделся: тихо в цехе, никого, словно какое-то цирковое представление произошло - растворение людей в воздухе. И словно тому подтверждение - слышно, как два голубя, хлопая, шурша крыльями, летали под высоким потолком, ну точно в цирке!
-Где люди? - спросил мастер.
Бригадир состроил крайне удивлённую гримасу, поднял высоко плечи, развёл руками:
-Чёрт их знает!
Мастер смотрел на голубей задумчиво; показав на них пальцем, невесело пошутил.
-Может, они в голубей превратились?
-Что? - будто не понимая, переспросил бригадир.
-Обнаглела твоя бригада, вот что. Ладно,- махнул неопределённо Колесников рукой, - потом разберёмся. Иди, кури пока.
Бригадир, с простоватым на первый взгляд лицом, в кожаной кепке-восьмиклинке на голове, уходил.
"Эх, ты, мягкотелый, тюфяк... - ругал себя мастер. - А может и вправду, бросить всё к чёртям собачьим, уйти работать шофёром, и денег больше, и спокойнее? - Мысль упрямо вернулась назад. - Надо жёстче быть с ними, злей. Быть злым, как волк, иначе по-хорошему с ними нельзя, нельзя. Вот я вам, - сжав челюсти, скорчил он лицо и врезал кулаком в воздух раз, второй. - Злее, злее надо быть, не сюсюкать, беспощадным. А иначе никак!"
Рабочие уже кто в курилке - "забивали козла"; кто в комнате отдыха - гоняли шары в биллиард. Некоторые гоношились, кучковались, скидывались на опохмелку и искали Саньку Зубова - Великого Слесаря и гонца. Великим Слесарем его прозвали в насмешку. Один он знал то тайное место, где можно было купить самогон. Там продавали только хорошо знакомым, потому что хозяин, барыга, боялся милиции или какой-нибудь провокации... Мужики, скинувшись, отправляли Великого Слесаря в поход за самогоном. Затарившись огненной жидкостью, он возвращался. Самогону делали проверку - подносили горящую спичку к его поверхности: если горел высоким синим пламенем, значит хороший; если бледное пламя едва виднелось - так себе; но и такой был в радость! Пили обычно в раздевалке. Саньке, как гонцу, не скупились, наливали раз за разом. Он резко опрокидывал наполненный гранённый стакан в рот, потом закуривал... на старые дрожжи моментом хмелел. И падал уже мертвецки пьяный на пол, у кабинок, на кучу тряпья из старых спецовок, и храпел. Бывало, после получки или аванса он по несколько дней не работал: всё бегал гонцом и всё храпел на куче тряпья. А когда он пьяный появлялся в цехе, медленно ступая, пошатываясь, с осовелым взглядом, рабочие, автослесари, над ним подтрунивали:
-О, глядите, однако Великий Слесарь выполз! Что, Санька, проспался?
Санька, в робе, с торчащей на макушке вязанной шапчонке, похожий на комичные алкашные персонажи знаменитого артиста Юрия Никулина, довольно улыбался и тяжело отмахивался от мужиков рукою с наколкою, синим орлом. Пытаясь хоть что-нибудь выговорить, слюняво, по-телячьи мычал.
Мастер Колесников, заметив его, хмурился и говорил:
-Уходи, проспись. Начальство увидит - тебе и мне попадёт.
Санька кивал; стараясь казаться нормальным, вышёптывал, и два его передних золотых зуба поблескивали среди тёмно-жёлтых, прокуренных.
-Будь спокоен...Коля... - путал он имя мастера, - без обиды, я как сыр в масле... Пойду-ка лучше вздремну.
Разворачивался и уползал обратно в своё логово, в раздевалку, на тряпье.
Были, конечно, работяги, которые в душе возмущались, поглядывали на Саньку враждебно: им зачем это было нужно его обрабатывать! Но круговая порука, но неписанные законы, понятия: своих не вложи, не предай... Да и не мало работяг из бригады, включая бригадира, пользовались его услугами "гонца" и пили с ним вместе. Кстати сказать, получал Санька, Великий Слесарь, зарплату наравне с добросовестными.
В бригаде автослесарей (занимавшихся непосредственно ремонтом машин) были в основном молодые: двадцати, тридцати лет, редко кому уж сорок. Рабочих рук на предприятии постоянно не хватало, поэтому зачастую принимали кого попало: уволенных по статье за пьянки, за прогулы, лишённых водительских прав (в основном из-за вождения автомобиля "под мухой"). Принимали освободившихся из лагерей, ЛТП. Некоторые из них, проработав несколько дней, исчезали с концами; некоторые дорабатывали до получки или аванса... и тоже исчезали с концами. А от кого-то, слишком уж "вольных", в смысле дисциплины и выпивки, начальству ПТК приходилось избавляться.
Можно сказать, знала некоторая часть рабочих предприятия, знала не понаслышке тёмные стороны жизни: преступив закон, испытали на себе всю тяжесть подневольного существования за колючей проволокой.


Большую часть небольшого одноэтажного деревянного строения, находившегося напротив цеха по ремонту машин, занимала токарная мастерская, "токарка", с несколькими металлорежущими станками, а за стеной токарки располагалась комната отдыха, в которой по середине стоял бильярд и вдоль стен - стулья. Из бригады автослесарей, улизнувшей из цеха, в комнате отдыха было их человек шесть. Сидели развалясь: одни дремали, другие наблюдали за игрой.
Кий стремительно проскользил между большим и указательным пальцами и крепко щёлкнул по шару, и тот, ударившись с цокотом о другой шар, влетел в лузу. А Олег Щукин уже к другому шару прицеливался. Опять крепкий щелчок, цокот, и ещё один шар в лузе.
Серёга, электрик, соперник Щукина в игре, кисло похвалил, вынимая шары из луз:
-Хорошие удары.
Серёге года двадцать три, ростом он длинный, с Щукина, и такой же худой, чуб его, короткий, светлый, разведён в стороны над лбом. Хоть и молодой, а уже побывал он на принудительном лечении от алкоголизма на ЛТП. Но на алкаша нисколько не похож: всегда опрятный, лицо белое, свежее - порода, наверно, такая.
Щукин, закуривая, спросил:
-Слышал, ты опять стал побухивать?
-Надоело всё, стал.
-Опять в ЛТП?
-Нет. Ну его к чёрту. Та же зона, бардак страшный. Я год и два месяца отсидел, сто двадцать рублей получил. По десять лет там сидят, особенно бичи. Освободятся, пьют, и опять их туда. Нет в жизни счастья и не будет никогда. Разве у нас жизнь? Вон, слышал, самолёт угнали. Я бы лично не смог. Я им завидую.
-Нашёл чему завидовать. - Щукин, с сигаретой в углу рта и щурясь от дыма, склонился над столом: удар - цок, не забил.
-Ты вчера по телеку видел, как Сталин Кирова замочил? - сказал Серёга и сильным, точным ударом прямо-таки вбил шар в лузу.
-Не ври. Там этого не говорили.
-Зато Глузский ясно сказал, что стоит догадываться о смерти Кирова. - Забив очередной шар, Серёга проговорил небрежно: - А народ-то, овцы, лозунги несут "Смерть врагам народа", "Да здравствует гениальный Сталин". Тьфу, сволочи.
Семёнов, автослесарь, глядел на них тяжело, неприязненно. И начал со злым раздражением:
-Надоели. Как вам охота. Телевизор включишь - про Сталина, Сталина, перестройку, Горбачёва. Политика одна. На работу придёшь - то же самое. Вам-то какое дело до всего? Перемените тему.
Щукин оглянулся и ответил ему:
-С тобой не посоветовались о чём говорить. Заткни уши, и не забудь прикусить себе жало.
-Сами себе прикусите. Покоя от вас нету. - Семёнов, зло глянув на Щукина и Серёгу, поднялся и, с небрежным видом, руки в карманах, нарочито медленно, как бы показывая, что он их не боится и презирает, вразвалочку вышел, шаркая рабочими грубыми ботинками по полу.
-Сбил меня с мысли недоумок, понт корявый. Что я тебе хотел сказать... - Щукин наморщил лоб, глядя в одну точку. - Ты понимаешь, в чём дело... Народу пропаганда запудрила мозги. Народ верил всему. Если уж на то пошло: а ты что сволочью бы не был?
-А ты?
-Может и я. Кто знает, как там могло сложиться.
В двери стоял Симаков и слушал, постреливая лукавыми чёрными глазами. Его звучный голос заполнил комнату:
-О, Серж, здорово! А я бегаю, тебя везде ищу.
-Зачем? - насторожился Серёга.
-Тут из КГБ приходили. Тебя спрашивали. Ты вчера Сталина, Берию, Брежнева ругал? Придётся тебе отвечать.
-Врёшь? - лицо у Серёги переменилось, напряглось, но тут же он разулыбался. - Э-э, врё-ёшь. Сейчас не сталинские времена.
-Перетрухал небось? - подшучивал Симаков, разваливаясь на стуле и зевая. - Ты не оправдывайся, не оправдывайся.
-Ну ещё чего, - усмехнулся Серёга.
-Не оправдывайся, вольтмейстер. Вздремну-ка я малость.
-К чёрту их всех! - разошёлся вдруг Серёга. - Не было советской власти, и нет. Ленин - смутьян, Сталин - тиран, Хрущёв - трепло, Брежнев - посредственность, Горбачёв - ничего хорошего. Слышали, вчера передавали: в Латвии прошла демонстрация, хотят от нас отсоединяться. Американцы за них вступаются.
-Гляжу, какие добренькие американцы сделались, - раздражённо сказал Щукин. - Давно ли они неграм своим разрешили свободно дышать, да завязали напалмом людей сжигать.
-Лично я американцам верю, - гнул своё Серёга.
-Зачем дело встало? Забирай свои манатки и мотай туда, - посоветовал Щукин.
Симаков добавил:
-Там-то точно, Серж, с твоей глоткой, все помойки твои. А что, под еврея закоси - и в Израиль.
-Забила вам мозги советская пропаганда. А вы уши развесили. Ты что, - обратился он к Щукину, - была бы возможность не поехал бы в Штаты? - Серёга поднял с пола перескочивший через борт от его удара шар и поставил на стол.
-Не поехал бы, хоть озолоти, - сказал Щукин. - На хрен мне нужно. - Он целился долго; удар, цок, и шар, залетев в лузу, отрикошетил от её скобы и выскочил на стол. - Вот чёрт. Ты видел?
-Бывает, - Серёга присматривался к шарам, выискивая, какой ударить.
Встал и подошёл к бильярду жестянщик Федя в своей неразлучной чёрной каракулевой кепке. Он с интересом наблюдал за игрой и огорчённо мотнул головой, когда шар выскочил из лузы. У Феди красноватое пухлое лицо с безобидным выражением и тихий голос, ему за сорок. Ходили слухи, что он был когда-то в секте. Теперь он - любитель пива.
Упираясь заметным круглым животом в стол и трогая пальцами лузу, он тихо говорил с очень серьёзным выражением на лице, как о бесспорной истине:
-Такие шары должны засчитываться. Игра в бильярд, по идее, заключается в чём? В точности глаза и удара. А раз шар попал в лузу, то, следуя логике, должен засчитываться. Вот была бы лампочка, и загорелась, если бы шар попал.
Федя умолк и скромно отступил. Под глазом его синел фингал, поставленный сожительницей.
-Ага, как в хоккее, - язвительно произнёс Щукин, - шайба залетела - и, бац, лампочка засветилась, как у тебя под глазом.
Серёга одним рассчитанным красивым победным ударом забил два шара и довольно заулыбался.
Жестянщик Федя неуверенно протянул руку за кием к Щукину и сказал:
-Моя очередь.
Щукин вспылил, бросил кий на пол и заорал, размахивая руками:
-Щас уже. Не устанавливай свои правила. Прижми жало. Серёга, давай дальше играть. Расставляй шары. Да пошли вы... - И тут же нагнулся, поднял кий. Рассмеялся, переводя всё в шутку: - Наберёт Агапов дураков в ПТК "Камаз".
Отдав кий Феде, Щукин сел на стул и закурил.
В дверь просунулось толстое, круглое, с узкими глазами лицо моториста Вовы. Был он по национальности якут. Работяги так его и звали: Вова Якут. Прославился он пару недель назад тем, что после получки, пьяный, привязав верёвкой нож к палке, бродил с ней по цеху как с копьём. Возможно, представлял себе, что он древний охотник, кто знает. "Ты на кого охотиться вышел?" - на следующий день спрашивали у него работяги, смеясь. Любили они, уважали, когда в человеке просыпался какой-нибудь "яркий талант". "Думаете, я помню. Склинило у меня в голове", - отвечал Вова Якут и сам посмеивался.
Вова Якут, вопросительно глядел из двери.
-Саньку не видали?
-Санька в раздевалке, готов, - ответили ему, - кверху воронкой лежит.
-Уже? Не успел, чёрт, - Вова досадливо поморщился, убираясь из двери и прикрывая её за собою.
Вдогонку ему голос Щукина:
-Вова, стой!
Вова снова возник в двери и спросил с надеждой:
-Чего тебе?
-Ты мне напомнил один анекдот.
-Какой анекдот, - забеспокоился Вова Якут, - у меня голова раскалывается.
-Подожди секунду. Послушаешь, может - полегчает. Поймали американцы вьетнамца. Думают, какую бы ему кару устроить. Затолкали его на ночь в морозильник. Открыли утром, а он живой. И говорит им: эти морозы ерунда ещё. Вот у нас в Якутии морозы!
Издав страдальческий стон, Вова Якут исчез за дверью.


-Что, страшная щучья морда, - выразительно сказал Симаков, - проиграл вольтмейстеру. Играть не умеешь.
-Наберёт Агапов дураков в ПТК "Камаз".
Вошёл не высокий, крепкого сложения токарь, Андрей. Из нагрудного глубокого кармана синей робы торчал штангенциркуль, тускло блестя сталью. Прыщавое некрасивое его лицо облагораживали очки в позолоченной оправе, а сквозь стёкла очков внимательно глядели умные голубые глаза.
-Здорово всем, - негромко произнёс он.
Ему не ответили: вроде как бы и не слышали, да он и не ждал.
Серёга неожиданно схватил Федю за плечо и подвёл к токарю.
-Вот, Андрей, тебе он докажет, что душа - бессмертна.
Федя не ожидал такого поворота, растерялся.
-Так сразу говорить о душе - трудно, - начал он, бегая глазами. - Вопрос о душе - серьёзный. - Грустно глянув на токаря, Федя отошёл к бильярду.
Токарь сплёл на груди руки и с улыбкой добродушно сказал:
-По-моему, Серёга, ты опять меня хочешь втянуть в бездоказательный спор.
По весёлому выражению лица токаря было видно: он сам желал быть втянутым в спор.
-Как ни крути, - произнёс напористо Серёга, - а известно каждому, что душа есть у человека. А вот после смерти, по-твоему, куда она девается?
-Ты меня спрашиваешь, - ещё шире разулыбался токарь, - куда после смерти может деться душа, - он тихо рассмеялся, - которой никто не видел. Ну, ты всё равно молодец, парень. Ты, как обычно, на высоте!
Стоявший к ним спиной, Федя прислушивался: вопрос о бессмертии души его всегда волновал.
"Тоже, нашли тему для спора. Из пустого в порожнее, - неодобрительно подумал Щукин, - какое к чёрту бессмертие."
И поморщился при мысли о том, как он вдруг психанул и бросил кий на пол. Ругнулся Щукин, обозвал себя паршивым неврастеником и опять погрузился в свои томительные размышления, что в жизни его шло всё не так, как хотелось бы. Скандалы с женой почти каждый день. Семья разваливается. Пил... связался с наркоманами, стал колоться. А героин - удовольствие дорогое. Денег немало нужно на каждый день. Да хоть слава богу вовремя остановился, не упал окончательно. Теперь подзавязал и с водкой. В принципе, у алкашей всё в жизни сводится только к бутылке. Конечно, водка - не героин, но всё же...
Заменил её анашой: курить не больше двух раз в день. Трава всё же благороднее водки и башню так не сносит, кайф расслабляющий и не тяжело бросить.
"Непутёво живу, - вздохнул он, - болотина. Настоящая жизнь обходит стороною. Устал, устал. Одно утешает: хоть и не так молодой, но в запасе больше полжизни. Только что вот написано на роду..."
Серёга запальчиво доказывал своё:
-А ты что думаешь, Высоцкого при жизни хаяли, а сейчас хвалят, душа его не радуется? У всех знаменитых, когда их вспоминают, душа радуется!
-Ерунда всё это, - возражал токарь Андрей. - Причём здесь - знаменитый ты, или нет. Человек умер, и всё, кончено. Вместе с ним умирает душа, его внутренний мир.
Федя, с грустным лицом, аккуратно положил кий на стол.
Симаков заворчал:
-Никакого сна из-за вас. - Поднял воротник куртки и втянул голову глубже, всё стараясь заснуть.
-Нет, ты знаешь, что бывает после смерти? - не отступал Серёга.
-Ты, наверно, точно знаешь, - ответил с улыбкой токарь. - Скажи ещё, что Бог есть на свете, и он сотворил человека из праха.
-Может, Бога и нет, но что-то другое всё равно есть. Мне бы предложили сейчас, зарежься и станешь навсегда знаменитым, как Юлий Цезарь, я бы, не раздумывая, зарезался. Правильно, Федя?
В ответ что-то буркнув, Федя стал выискивать на зелёном сукне бильярда соринки и сметать их рукою.
-Ничего себе, - улыбка сошла с лица токаря. - ты, оказывается, опасный человек, - сказал он с холодком. - Про Герострата слышал?
-Что-то знакомое.
-Чтобы обессмертить своё имя, Герострат сжёг храм.
-Ну да, слышал. Но я не сумасшедший и не собираюсь сжигать храмы. Лучше ответь: что такое сон, ты знаешь? А живая клетка, объясни мне. Скажи, животные видят сны? То-то и оно! - рассмеялся Серёга неискренно, деланно.
На прыщавом некрасивом лице токаря открылся рот с белыми ровными зубами:
-Занимательный ты собеседник, не заскучаешь с тобой. Ты Высоцкого вспоминал, ты слушаешь его, уважаешь?
-Уважаю.
-Он как поёт: "Если жил ты деревом, умрёшь ты баобабом". Ну, не обижайся, - улыбнулся токарь и, крепко пожимая и встряхивая Серёге руку, похлопал другой рукой его по плечу и вышел из комнаты.
Серёга поглядел в окно и поскучнел: там, на территории, приостановился механик, огляделся и быстрым шагом направился к комнате отдыха.
-Механик идёт, - предупредил всех Серёга.
-Нам что твой механик, - ответил Щукин. Поднявшись со стула и взяв кий, стал наносить беспорядочные быстрые удары по шарам.
Федя глянул в окно и лицо его приняло озабоченное выражение: он обдумывал создавшуюся ситуацию с механиком. Механик был строг и, за нахождение в рабочее время в бильярдной, мог наказать в материальном плане - лишить премиальных, которые были весомой прибавкой к заработку.
-Пойдём, Федя, - говорил Серёга. - Что ты его шугаешься. Да по-шёл он.
Серёга и Федя вышли на улицу и столкнулись с механиком. Серёга ему стал что-то объяснять. Федя молчал, опустив взгляд в землю. Механик поднял на них крик. В помещение доносилась ругань с матами. Внезапно замолчав, механик резко развернулся и пошёл. Они поплелись следом.


В комнате остались только свои, из одной бригады.
Симаков поднялся со стула и прошёлся, встряхивая затёкшие ноги и говоря:
-Всё-таки свалили Назареты Африканычи.
Он остановился у окна, увидел семенившего трусцой кобелька Шплинта и прокомментировал:
-О, иуда побежал на промысел!
Гоха спал и похрапывал, с вытянутыми ногам и сложенными на животе руками . Рядом с ним, также вытянув ноги, посапывал Толя, цыган, в бригаде его звали Чавале. Они прошедшей ночью, Гоха и Чавале, гуляли у одной там профуры. С ними был и Мишка с ржаными усами, тоже автослесарь из бригады; правда, под утро он ушёл домой, к жене. Чавале рассказывал утром в раздевалке мужикам о профуре, что она худая, страшная и дома у неё грязно, а Гоха с ней спал. Слушая Чавале, одноглазый Серёга, смазчик, по прозвищу Циклоп, возмущался: "Я бы такую в голодный год не стал за пирожок".
Симаков покосился на них, мирно спящих, улыбнулся хитро и закурил сигарету. Затянулся, подул дымом на красный огонёк и сказал:
-Храпят на производстве. Подлые какие всё же люди пошли. Чавале, ладно, цыганская кровь. Ну а этот Назарет Африканыч. - Он пустил дым в Гохин открытый, всхрапывающий рот.
Гоха закашлял, открыл глаза и хрипло сказал:
-Кончай дурью маяться.
Через полминуты он опять захрапел.
Щукин хлопнул крепко ладонью по стене над Гохиной головою. Вздрогнув и метнувшись на стуле, Гоха задрал лицо и поглядел: что там вверху.
-Надоели вы, - поворочался он на стуле и снова через полминуты храпел.
Щукин стал бесцельно гонять шары по столу.
-Хорёк вонючий, - усмехнулся Симаков, глядя на храпящего Гоху и удивляясь его таланту - почти мгновенно засыпать. - Только три заботы у него: поспать, навонять и выпить.
-Картина "Смирение", - кивнул Щукин в сторону Гохи и Чавале и протянул руку к Симакову. - Дай докурю.
Симаков затянулся ещё разок и отдал.
Храп прекратился, Гоха широко зевнул, потянулся, и послышался его хриплый спросонья голос:
-Не дали поспать. Дайте тогда закурить.
-Ты когда свои будешь иметь? - Симаков нехотя протянул пачку.
Гоха своими толстыми пальцами неловко достал из пачки сигарету, прокашлялся и уже не таким хриплым голосом проворчал:
-Ну что ты. Давно ли сам стал носить.
-Поздравляю тебя, - Симаков протянул Гохе руку для пожатия, - с новой женой и медовой ночью.
-Ну ты дурак, - лениво и незлобливо огрызнулся Гоха.
Чавале открыл глаза, из нагрудного кармана достал папиросу, дунув в неё, сунул в рот. Дал прикурить от зажигалки Гохе и прикурил сам.
-Гоха, ты на обед к своей новой жене пойдёшь, - доставал его Симаков. - Она тебе на обед что приготовила, суп с фрикадельками?
-Ну, подожди, - говорил Гоха, - будешь с тяжкого похмелья, я тебе покоя не дам.
-Ты иди, сходи домой, - улыбался Симаков, - нож возьми только с собой. А то там наверняка к твоей новобрачной Мишка усатый уже клинья бьёт. Гоха, так ты говоришь, что она у тебя директор швейной фабрики? Не ври, Гоха, не верю тебе. Чавале, а ты тоже вчера её топтал.
-Я что - дурак.
-Ой, врёшь Чавале. Ну ты смотри, Гоха узнает - зарежет тебя.
Чавале, Щукин, Симаков смеялись дружно.
Гоха тоже засмеялся, глядя на них.
-Теперь Гоха с женой будет к тебе, Чавале, в гости ходить, - не унимался Симаков. - Сдружитесь семьями. Гоха, ты всё же сходи домой, а то вдруг, там правда, Мишка сидит и соблазняет её своими усами. У тебя баба сладкая, как глоток дихлофоса. Смотри, отобьют. На тебе полтинник на флакушку одеколона. Или вы сейчас с ней одеколон не пьёте, а только синявку хлещете?
Гоха смеялся громче всех, до слёз, и говорил:
-Ой, пошёл ты к чёрту!




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 31
Опубликовано: 01.02.2018 в 22:19
© Copyright: Иван Рахлецов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1