ГОСУДАРСТВЕННОЕ ДОСТОЯНИЕ




ГОСУДАРСТВЕННОЕ ДОСТОЯНИЕ

Повесть

Хотя некоторые персонажи
выведены здесь под собственными именами,
все события повести вымышлены.
Образ Игоря Ласточкина
является собирательным
и не имеет одного конкретного прототипа.

Автор.

1.

У дяди Леши, телохранителя и, по совместительству, водителя на сегодняшний вечер, была широченная спина, заслоняющая почти весь передний обзор. И затылок у него тоже был широченный, бритый, почти монолитно сросшийся с могучей шеей. Одна его рука с золотым перстнем на безымянном пальце уверенно лежала на руле, обшитом искусственным мехом, а другою он внушительно и неторопливо маневрировал в воздухе и говорил густым сытым баритоном, немного растягивая слова:
– Нет, конечно, это не мое дело, но я тебе, Димка, точно скажу: Григорьев тебе голову оторвет. Да-да. И не просто оторвет, а еще и на кол ее насадит и на всеобщее обозрение выставит. Месяц до концерта остался, генеральная репетиция на носу, а парень наш снова обезножел! Он что, перед членами Политбюро сидя петь будет? Скандал, братец ты мой, скандал!
Съежившись на заднем сиденье «Волги», Димка смотрел в окно и старался не слушать водителя, но голос проникал в сознание настойчиво и нудно, бередя и без того больную и растрепанную душу:
– Тебе его поручили холить и лелеять, как орхидею в теплице, а ты вместо этого что? Ингалятор дома оставил! Кабы я тебе не напоминал: бери с собой ингалятор, мало ли! Только ты все кивал да отмахивался. А ведь это в мои обязанности не входит – за вашей аптечкой следить. И нянькой к пацану меня тоже не нанимали. Его нянька, между прочим, ты. Тебя, между прочим, на официальном окладе держат, и не маленьком. Так что плохи твои дела, Димка, не простит тебе Григорьев. Не сердись, конечно, что в душу лезу. Понимаю, тебе и без меня тошно, но, честное слово, сейчас мне тебя от души жалко. Хороший ты парень.
– Поручил холить и лелеять, а сам ребенка до припадка довел,– прошелестел Димка, глядя, как за окном машины в сером дождевом сумраке осеннего вечера свет фонарей растекается лужами по асфальту. – Господом Богом себя считает, что ли? Если он художественный руководитель, значит, мы все – его крепостные, так выходит? Я же столько раз предупреждал его, что нельзя с Игорем перегибать. Его щадить надо. Он ведь как хрусталь: от любого неосторожного нажима разбиться может…
– Григорьев довел?
– А кто же еще? Кто его заставил шесть часов у микрофона стоять почти без перерыва?
– Сколько-сколько? – не поверил своим ушам дядя Леша.
– Шесть часов, – внятно повторил Димка. – Думаешь, вру? А я не вру!
– Да он что, ненормальный, что ли? – ахнул водитель. – Это Игоря-то, воробьенка этого, – шесть часов?!
– Представь себе. Тут и взрослый любой после подобного марафона с ног свалится, а мальчишке десять лет всего, да при его-то здоровье… Еще хорошо, что Игорь голос не потерял от такой нагрузки. А так иной раз подумаю, что лучше бы и потерял. Сразу бы стал обычным ребенком, и все бы его в покое оставили…
– Ты чё, дурак? – аж испугался водитель. – Типун тебе на язык, не каркай! Смотри, при Григорьеве чего-нибудь такого не брякни. А то он тебя распекать начнет, ты и понесешься, знаю я твой характер! Кто там кого довел, никто ведь разбираться не будет. Тут главное что? Концерт государственной важности через месяц! Седьмое ноября уже брезжит, и всё Политбюро, плюс иностранные товарищи, жаждут послушать советского вундеркинда. Григорьеву, конечно, попадет, если что-то пойдет не так, но он отделается, он народный артист, а вот тебе пропишут по полной программе по комсомольской линии, костей не соберешь. Понимать надо. Так что не рыпайся очень. Тебе сейчас надо быть тише воды, ниже травы и в лепешку расшибиться, чтобы парень к воскресенью на ноги встал. Ты не забыл, что в воскресенье его сама Пахмутова слушать приезжает?
Димка ничего не ответил. Ему захотелось заплакать. И если бы он не считал, что шестнадцатилетнему парню не к лицу разводить сырость, да еще в присутствии этой гориллы за рулем, он бы просто разревелся в голос. И не от того, что может сорваться архиважный концерт, за который Григорьеву, возможно, дадут очередную государственную премию. Плевать ему было на Григорьева. Реветь ему хотелось от того, что перед его внутренним взором стоял Игорь. Нет, не стоял – сидел, потому что стоять он сейчас физически не мог. Да, сидел на своей кровати, худющий, растрепанный, с больным румянцем на впалых щеках, и испепелял его отчаянно своими огромными пылающими глазами, в которые в такой момент никто не мог смотреть без душевного содрогания. Это были глаза безумца, готового на все, глаза человека, ненавидящего свое униженное положение, глаза ангела, возроптавшего на Творца. С трудом верилось, что они принадлежат десятилетнему ребенку. Да, сейчас Димка приедет домой, выйдет из машины, поднимется в свою квартиру, на пятый этаж, и увидит их. И потом… потом… Дальше думать не хотелось.
– Включи его, – тихо потребовал Димка.
– Сейчас, что ли? – удивился водитель.
– Включи, – с нажимом повторил Димка. – Последние десять минут, что он вчера напел. Хочу послушать.
– Не наслушался еще… – проворчал водитель, но вынул из бардачка аудиокассету, вставил ее в гнездо магнитофона, повертел тумблер настройки времени и нажал кнопку.
Из стереодинамиков, встроенных по обеим сторонам заднего сиденья, на фоне фонограммы хора широко и светло зазвучал мальчишеский голос. Звонкий, бездонно чистый, хрустально звенящий на высоких нотах, он с чеканной дикцией выводил слова одной из самых красивых песен на свете: «Заповедный напев, заповедная даль, свет хрустальной зари, свет, над миром встающий…» Димка закрыл глаза, чувствуя, что тонет в этом голосе, и понимая, что, сколько бы ни слушал его, никогда не сможет к нему привыкнуть. Этим интонациям и вибрациям, этим взлетам до немыслимых высот и падениям в немыслимые пропасти не существовало научного объяснения. Это мог только его Игорь. Игорь Ласточкин. Единственный в мире. Вундеркинд. Любимец огромной страны. Солист государственного образцового хора мальчиков, ребенок, который специальным, хотя и негласным решением Политбюро был признан государственным достоянием Советского Союза. Димка почувствовал, что из-под опущенных ресниц у него все-таки невольно катятся слезы. В памяти неожиданно всплыла одна из самых отвратительных сцен, свидетелем которых ему когда-либо доводилось быть: Григорьев, высоченный, тощий, носатый, седой, согнувшись в вопросительный знак, держит Игоря за золоченую пуговицу парадной пионерской рубашки и говорит своим грудным, почти женским голосом:
– Ну, что ж, ты, конечно, молодец, Ласточкин, но все-таки особо зазнаваться не советую. Может, сейчас ты и государственное достояние, но ты ведь знаешь, что мальчишеские голоса долго не живут. Еще года два, ну, от силы три, а там басить начнешь. Так что будь поскромнее и работай, работай, работай, пока страна в тебе действительно нуждается. Это ясно?
И самым мерзким во всем этом было то, что Григорьев ведь был совершенно прав, и Димка это прекрасно понимал: не проживет долго этот божественный голос. Выжмут, выдавят Игоря за два-три года, как лимон, лишат его последнего здоровья, а потом просто выбросят на улицу – басящий и пускающий «петушков» подросток никому в хоре не нужен. Кто-то, конечно, скажет: не он первый, в хоре таких двести тридцать человек только основного состава и у всех поющих мальчишек судьба одинаковая. Но все поющие мальчишки – не Игорь Ласточкин, и государственным достоянием ни одного из них не признавали!
«Серой птицей лесной из далеких веков я к тебе прилетаю, Беловежская пуща!» – звенел в динамиках мальчишеский голос, и Димка глотал слезы, уже не думая, заметит ли их водитель. Нет, нельзя, несправедливо, чтоб этот голос остался только на пленке! Так не должно быть! Ведь это Игорь, его, Димкин, Игорь, и какое ему дело до остальных поющих мальчишек, которые сохнут от черной зависти к первому солисту и так мечтают занять его место! Равного Игорю Ласточкину среди них не было, нет и никогда не будет!
Фонограмма хора внезапно оборвалась, и Григорьев на пленке закричал:
– Стоп-стоп-стоп! Игорь! Ну, куда ты опять забираешься? Я же просил тебя концовки не форсировать! Ну, вот здесь: ля-а-а… А ты что поёшь?
Последнее, что запечатлелось на кассете, был прерывистый всхлип Игоря.
«А ведь он спел идеально, – снова и снова думал Димка, вспоминая эту сцену. – Григорьев над ним просто издевается».
Это был шестой час вчерашней репетиции.
– Все, перерыв пятнадцать минут! – распорядился тогда Григорьев, меряя зал широкими журавлиными шагами и глядя на бледного Игоря, который в здоровенных наушниках на голове стоял за стеклом репетиционной будки. – Димка, своди его в столовку, пусть чаю попьет, потом продолжим.
– Хватит на сегодня, Сергей Владиславович, – попытался возразить Димка. – С восьми утра ведь поём…
Но Григорьев пронзил его уничтожающим взглядом:
– Молодой человек, здесь я решаю, когда хватит! Пожалуйте в столовую!
Димка вспомнил, как, сняв наушники и медленно выйдя из репетиционной будки, Игорь сделал несколько шагов к дверям зала и вдруг с коротким испуганным вскриком рухнул на пол – у него подломились ноги. Встать он уже не смог.
Вскочил от своего пульта звукорежиссер дядя Миша.
Подбежали педагоги и звукооператоры.
Ахнула и всплеснула руками реквизиторша тетя Наташа.
Чертыхаясь, Григорьев перенес рыдающего мальчишку на диван и погнал Димку в медпункт. Примчалась врачиха, сделала Игорю какой-то укол.
– Ингалятор! Я спрашиваю, ингалятор с тобой? – орал Григорьев, вращая на Димку глазами.
Ингалятора не было. Приступы у Игоря не повторялись уже почти полгода, и Димка легкомысленно перестал носить с собой ингалятор, зная, что его наличие в сумке угнетает мальчишку, напоминая о болезни и заставляя чувствовать себя неполноценным инвалидом. А Игорю было очень важно верить, что он здоров. Это помогало ему работать, придавало сил его хрупкому организму, вселяло оптимизм. И если бы он случайно увидел ингалятор, который прячет Димка… Трудно представить себе, в какую депрессию это бы его повергло.
Григорьев, казалось, был готов разорвать Димку на куски:
– За что тебе государство деньги платит, молокосос? Как ты смел ингалятор дома оставить!
Не слушая его воплей, Димка объяснял врачихе, какой Игорю нужен препарат. Та, к счастью, все поняла на ходу, помчалась к себе в медпункт и через пять минут вернулась с ингалятором, заряженным необходимым лекарством. Прижав маску к лицу Игоря, Димка открыл клапан:
– Дыши, воробьишка, дыши, сейчас будет легче!
Мальчишка начал жадно вдыхать препарат. Через некоторое время ему действительно стало легче. Из зала он вышел уже своими ногами, для уверенности держа Димку под руку.
– Вези его домой! Головой отвечаешь! – рявкнул Григорьев.
А дома Игорь свалился во второй раз – теперь уже окончательно. Ингалятор на него больше не действовал. Снова сбежались врачи, принялись тормошить и колоть шприцами несчастного мальчишку, который в отчаянной истерике рыдал и до крови кусал себе руки.
– Ты что, подонок, смерти моей хочешь?! – орал по телефону на Димку Григорьев. – Ты что, слушанья у Пахмутовой сорвать хочешь?! Молчать! Не смей вякать, когда я с тобой разговариваю!
Потом приехал сам. Ворвался в квартиру, как ураган, чуть не сбив Димку с ног, и, ничего не слушая, прямиком помчался в комнату Игоря.
Тот крепко спал – подействовали успокоительные уколы. Остановившись на пороге, Григорьев некоторое время молча и почти не дыша смотрел на тоненькую мальчишескую фигурку, разметавшуюся на кровати, потом весь как-то обмяк, опустил плечи, повернулся, плотно закрыл двери спальни и пробормотал, глядя на Димку усталыми подслеповатыми глазами:
– Когда ты его хоть немножко откормишь, слушай?.. Тощий, аж кости просвечивают. Как из концлагеря, ей-Богу… Посмотрят иностранные гости и что скажут? Голодом, скажут, морят государственное достояние страны советов…
– Чай будете? – глухо спросил Димка.
Григорьев кивнул.
Они сели пить чай в гостиной. Долго молчали, потом худрук негромко заговорил:
– Есть три причины, по которым я тебя терплю возле себя, Дмитрий Александрович. Сказать какие?
– Если угодно, – бесцветно отозвался Димка.
– Во-первых, тебя Игорь любит.
– Угу…
– Во-вторых, ты лучше любых профессиональных педагогов понимаешь, как Игорь должен петь то, что ему поручают. Твои советы бесценны, это все композиторы признают, и я тоже вынужден это признать.
– Спасибо. А в-третьих?
– Ты помнишь Игоря шестилеткой в подготовительной группе хора?
– Еще бы! А что?
– А то, что у него тогда не было ни слуха, ни голоса.
– Как так? – опешил Димка.
– А вот так, – Григорьев сделал слишком большой глоток чая, обжегся и поставил чашку на стол. – Это я тебе как профессионал говорю. Я тысячи детей на своем веку повидал, и были среди них на тот момент мальчишки в сто раз талантливее Игоря.
– Ничего не понимаю, Сергей Владиславович… Мне всегда казалось…
– Крестись, когда кажется. Рекомендую. Это даже комсомольцам помогает. Мы ведь почему его в хор взяли? Из жалости! Мальчишка детдомовский, болезненный, но, вроде, неглупый и петь любит. Тогда у нас еще Марья Дмитриевна работала педагогом по вокалу. Помнишь Марью Дмитриевну?
– Помню…
– Ну вот, посмотрели мы с ней на Игоря: Господи! бледненький, тонюсенький, былинка былинкой, щеки ввалились… Она еще тогда сказала: чахоточный, мол, что ли?.. А голоса у него не было. И слуха особого не было. Мы и взяли его из расчета, что будет, мол, в случае чего ноты аккомпаниаторам переворачивать.
– Я об этом не знал.
– Теперь знай. А сказать тебе, когда у него слух и голос появились?
– Ну, скажите.
– Когда он с тобой подружился.
– Со мной?
– Вот именно. Не знаю, что ты с ним такого сделал, но мальчишка-то вмиг на глазах расцвел! Так что вот тебе и третья причина: если тебя с ним рядом не будет, Игорь попросту не сможет петь. Так-то, Дмитрий Александрович. Можешь гордиться. Другие дети к нам приходят с талантом от самого Господа Бога, а такой карьеры не делают. А Игорь всем, что имеет, обязан не Господу Богу, а тебе. Вот и выходит, что государственное достояние ты из него сделал, сопляк. И как же я после этого могу тебя возле себя не терпеть! Поневоле приходится…
– Спасибо за откровенность.
Они долго молчали, делая вид, что чай занимает их больше, чем разговор. Потом Григорьев не выдержал:
– Меня винишь?
– Зачем вы его так мучаете, Сергей Владиславович? – тихо спросил Димка, глядя в свою чашку. – Он ведь последний дубль идеально спел. Никто до него так не пел и не споет никогда. Зачем же вы?..
– Димка, не считай меня извергом, – поморщился Григорьев. – Неужели ты не понимаешь, что те из нашего хора, кого на самом верху берут на карандаш, перестают принадлежать себе? Они становятся государственными людьми, и тут ни я, ни ты, ни Господь Бог ничего изменить не в состоянии. Это факт. Ты только уясни себе, что я Игорю же добра желаю. Поверь моему опыту, уж я-то знаю, сколько судеб искалечила ранняя слава. Поэтому я и хочу, чтоб Игорь не зазнавался, не считал себя избранным, а вкалывал, вкалывал и понимал, что все на свете дается только трудом. Он не писатель, не художник, не ученый, его дар от возраста зависит, как это, черт побери, ни досадно, и прошлыми заслугами тут не проживешь. Повторяю еще и еще: мальчишеские голоса долго не живут. Кому он будет нужен, когда у него начнется мутация? И куда он пойдет после хора? Ни образования, ни профессии, ни голоса… А я не хочу, чтобы он остался не у дел, в одиночестве, а потом спился и кончил, как многие. Это ясно? Я даю ему возможность работать и заработать столько, чтобы ему потом на всю жизнь хватило, даже если он до самой старости больше пальцем не пошевельнет. А оно, скорее всего, так и будет при его-то здоровье. Ты знаешь, какие ему гонорары наверху обещали? Лучше тебе и не знать. Так что подумай хорошенько, а потом сам решишь, кто я – изверг или благодетель.
– Но ведь последний дубль он все-таки спел идеально, Сергей Владиславович, – упрямо произнес Димка. – Можно ведь было на этом остановиться, и тогда никакого припадка бы не случилось…
– Ничего ты, дурень, я вижу, не понял, – вздохнул Григорьев и поднялся с места. – Ладно, пора мне. А за то, чтобы припадков не случалось, отвечаешь, между прочим, ты, а не я. Мое дело песни ковать, и какими методами я добиваюсь результата, никого не касается. А твое дело – обеспечить мне для работы все условия. Вот и обеспечивай. И если ты Игоря к воскресенью на ноги не поставишь, пеняй на себя. – И добавил, немного понизив голос: – Тебя сама судьба назначила ответственным за его талант, Димка. Ты даже не представляешь, голова садовая, какая это высоченная честь – быть ответственным за талант Игоря Ласточкина. Эх, ты!..
И, махнув рукой, направился в прихожую.


2.
Спрятав прослушанную кассету обратно в бардачок, дядя Леша притормозил у светофора и через плечо оглянулся на Димку:
– Эй, ты чего там притих? Ну-ка, ну-ка, ревешь, что ли?
Димка всхлипнул, уже совершенно не таясь.
– Да перестань, чего ты так уж… – смутился водитель, снова трогая машину с места. – Бог не выдаст, Григорьев не съест… А мальчишка у тебя и впрямь совершенно небесного происхождения. Мне, конечно, медведь на ухо наступил, да еще и потоптался, но я ведь тоже разбираюсь. Люди так не поют. Это сверхъестественное что-то.
– Сейчас гастроном будет, – Димка размазал слезы по щекам. – Давай остановимся. Хочу Игорю мандаринов купить. Марокканских, без косточек, как он любит. Здесь всегда есть.
Он купил два килограмма мандаринов, отстоял десять минут в очереди в кассу, расплатился и вернулся в машину с пузатым бумажным пакетом в обнимку.
Совсем стемнело. Дождь усилился, лужи превратились в ручьи и потекли по улицам, с трудом поглощаемые ливневой канализацией.
У закрытых ворот при въезде во двор дядя Леша посигналил, дворник в сторожке нажал кнопку, и ажурные створки распахнулись почти беззвучно. Подъезжая к своему дому, Димка вдруг увидел, как из парадного под дождь, съежившись и втянув голову в поднятый воротник черного плаща, вышмыгнула маленькая быстрая женщина. Она юркнула в стоящее неподалеку такси, и то сразу тронулось с места, выруливая, чтобы аккуратно разминуться с машиной дяди Леши.
«Пахмутова! – так и ахнул Димка, сразу узнав маленькую женщину. – Сама приехала! Но как она узнала, что Игорь заболел? Григорьев сказал? Да нет, зачем ему?..»
В лифте они поднялись на пятый этаж. Дядя Леша нес за Димкой пакет с мандаринами.
У дверей квартиры на низеньком диванчике дежурил дядя Вова, второй телохранитель, которого дядя Леша сейчас должен был сменить на ночь. Они пожали друг другу руки.
– Видали, кто приезжал? – дядя Вова многозначительно поднял указательный палец.
– А кто? – рассеянно поинтересовался дядя Леша.
– Пахмутова! Сама!
– Да ты чё?!
– А вы ее не видели, что ли? Я думал, вы должны были с ней у подъезда столкнуться. Она вот только вышла.
– Не-а, не видели… А чё ей надо?
– Примчалась: Игорек заболел? что с ним? это очень серьезно? Гостинцев привезла, подарков разных целую кучу. Если надо, говорит, мы репетицию с воскресенья перенесем на любой удобный день, пусть Игорек не волнуется и поправляется. И Григорьеву, говорит, я сама позвоню. Святая женщина!
– Надо же… – пробормотал дядя Леша, пропуская Димку в квартиру.
– Ну, ладно, мужики, на сегодня до свидания, я исчезаю, – сказал дядя Вова и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице, бухая по ступенькам ботинками.
– Не горюй, Димка, все образуется, раз уж сама Пахмутова взялась, – бодро сказал дядя Леша. – Не даст она в обиду твоего воробья, это я тебе точно говорю.
И прикрыл дверь квартиры, сам оставшись снаружи.
В прихожей Димку, как всегда, встретила молоденькая горничная Надя. Это была простая, немного застенчивая девушка из обычной рабочей семьи, устроившаяся в Москве по случайной протекции какого-то дальнего влиятельного родственника. Впрочем, иногда Димка подозревал, что здесь все далеко не так просто и Надя (а поступила она на работу аккурат после приснопамятного решения Политбюро) приставлена в его квартиру для наблюдения за государственным достоянием и доносительства, в случае необходимости, куда следует. Именно поэтому он старался никогда не откровенничать в ее присутствии, да и вообще разговаривал с ней редко и неохотно.
– Александра Николаевна приезжала! – страшным шепотом произнесла Надя, принимая у Димки сумки и пакеты.
– Знаю, – коротко ответил тот. – Как Игорь?
Девушка многозначительно пожала плечами.
– Ясно, – кивнул Димка, повесил верхнюю одежду в прихожей, разулся и прямиком пошел в комнату Игоря.
Там царил беспорядок. На полу, как в новогоднюю ночь после визита Деда Мороза, валялись какие-то распечатанные пакеты, яркая оберточная бумага, фантики и золотая фольга, а сам мальчишка в полосатой пижамке лежал на животе поперек кровати. Перед ним стояла большущая яркая коробка конфет, из которой он потихоньку таскал по конфетке. Губы у него были перемазаны в шоколаде. «Пахмутова привезла», – сообразил Димка и облегченно вздохнул, мысленно благословляя великую женщину. То, чего он так боялся, не произошло: он не увидел сумасшедших, горящих мальчишеских глаз, а это значило, что все не так плохо и Игорь понемножку приходит в норму.
– Митя! – своим звенящим голосом радостно воскликнул Игорь, увидев Димку на пороге. – Смотри, какое ассорти! Иди, попробуй! Вкусня-атина!..
Димка приблизился и сел на край кровати. Взял конфетку, развернул и положил в рот. Было действительно умопомрачительно вкусно.
Один только Игорь называл его Митей. Не Димкой, не Дмитрием Александровичем, как Григорьев в моменты особой желчности, а именно Митей, так, как мама называла. И бабушка. А он называл Игоря воробьишкой. Вот и сейчас он дотронулся ладонью до льняных мальчишеских волос и тихо спросил:
– Ну, воробьишка, ты как?
– Ты где так долго ездил? – поинтересовался Игорь.
– По аптекам. Даже в кремлевской был, представь себе, по специальному пропуску. Целую сумку лекарств привез.
– Опять лекарства…
– Ну, а что делать? Тебя надо на ноги поставить. Сам знаешь, через месяц концерт, а Григорьев очень желает государственную премию.
– А чего я желаю, его хоть иногда интересует?
– Наверное. Велел вот кормить тебя как следует, а то ты очень худой… Кстати, я тебе мандаринов купил.
– Потому что худой?
– Нет. Потому что ты их любишь.
– Тогда неси.
– Сейчас. Надя только помоет. – Он поерошил мальчишке волосы и заглянул ему в лицо: – Эй! Что Александра Николаевна-то сказала?
– Да много чего… – Игорь опустил глаза. – Жалела меня, хвалила… Игрушек там каких-то привезла. Только зачем мне игрушки? Мне и играть-то некогда. Лучше бы не приезжала.
– Да ты что, Игореша! К тебе такие люди персонально ездят, а ты…
– А я на коньках хочу кататься! – вдруг вскинув на него глаза, прозвенел мальчишка. – И мороженого хочу, как все нормальные пацаны! Я уже два года мороженого не ел, потому что горло!..
Он оттолкнул от себя конфеты и ткнулся лбом в кровать. От хорошего расположения духа в один миг не осталось и следа. Привыкнуть к таким резким перепадам его настроения – от искрящейся веселости к самому мрачному отчаянию – Димка не мог и всегда терялся, когда подобное происходило. Не зная, что сказать, он бережно положил руку мальчишке на спину:
– Игорь…
– Ну, чего? – шмыгнул носом тот, не показывая лица.
– Что ты опять себе нафантазировал? Разве можно так? О тебе все заботятся, ты всем всегда нужен. Зачем же грустить?
– Да никому я не нужен, кроме тебя! – ответил Игорь глухо. – Неужели ты не понимаешь, что им всем только голос мой нужен, а не я сам! Не будет голоса, и все эти конфетки-игрушки тогда… Да ну их всех! Не хочу! Вот возьму сейчас, выползу на балкон, в самую холодину, начну орать на весь двор и сорву этот проклятый голос, чтобы не было его, не было!!..
– Ну-ка, ну-ка, не фантазируй! – чувствуя, что это не просто внезапная хандра, а начало очередного нервного срыва, Димка схватил его за плечи, силой поднял и прижал к себе. – Иди-ка сюда! Тс-с… ты чего это? Горе ты мое…
– А чего? – всхлипывал возле его уха мальчишка. – Устал я, Митя! Ну, просто устал! Бывает же такое с людьми?
– Бывает, еще как бывает. Дай-ка ноги. – Он обхватил рукой безжизненные, как плети, ноги Игоря, подтянул их поближе, усадил его себе на колени и стал тихонько баюкать . – Вот так… Ну, всё, всё… Кто мой воробьишка? Игорек мой воробьишка! Самый лучший в мире, самый талантливый, самый звонкий мальчик на планете! Вот ты говоришь – голос. Ладно, согласен, он у тебя от природы. Но разве ты сам для этого голоса ничего не сделал? Посмотри, сколько ты вкалываешь, чтобы петь так, как поёшь! У тебя уже ноги отнимаются, а ты все равно вкалываешь. Разве это не твоя заслуга? Даже с самым наилучшим голосом песню не сделаешь, если петь не умеешь. А ты умеешь. И этого ты сам добился, своим потом и слезами. Разве нет?
Игорь засопел, что, видимо, должно было означать согласие.
Они немного помолчали. Димке показалось даже, что Игорь задремал, но мальчишка вдруг шевельнулся и тихо спросил:
– Митя, ты еще помнишь ту песню? Колыбельную, на стихи Крапивина…
– «Ночь бросает звезды на пески…»? – сразу сообразил Димка. – Эту?
– Ага.
– Конечно, помню. Потрясающие стихи. А что?
– Почему я ее никогда не пел?
Димка опешил:
– Ты про что?
– Почему я ее никогда не пел? – с упором повторил Игорь. – Я обязательно должен ее спеть. Обязательно! У меня ноты есть. Будешь со мной репетировать?
Димка растерянно молчал, огорошенный вопросом.
Тогда Игорь вздохнул и запел тихонько-тихонько, так, чтоб было слышно только Димке возле самого уха:

Спят большие птицы средь лиан,
Спят моржи в домах из синих льдин,
Солнце спать ушло за океан,
Только ты не спишь…
Не спишь один…

Ночь бросает звезды на пески,
Поднятые сохнут якоря.
Спи, пока не гаснут маяки…

У Димки захватило дух, горло сжали горячие спазмы, из груди снова поднялись слезы. Действительно, почему Игорь никогда не пел эту песню? Почему ее вообще нет в репертуаре хора? Ведь это та самая песня! Да, та самая, единственная, спев которую, можно считать, что выполнил свою миссию на Земле! Когда Димка понял это, у него закружилась голова.
– Пой, пой дальше! – прошептал он, прижимая мальчишку к себе. – Господи, пой, Игорь! Не молчи, умоляю тебя!
И Игорь опять запел.
На последних словах «Спи… И пусть не дрогнет тишина» Димка словно полетел в бездонную пропасть, потому что отчетливо представил себе, как зазвенит эта песня, если Игорь исполнит ее с хором, в полный голос. Он схватил легонькую, почти прозрачную мальчишескую руку и горячо прижал ее к своим губам.
– Ты что делаешь?.. – тихо удивился Игорь.
– Целую руку ангела! – в абсолютном восхищенье прошептал Димка.
– Да чего ты… Какой я ангел!.. Я даже ходить не могу…
– Зато ты летать можешь! Игорь! Клянусь тебе, что ты споешь эту песню! На большой сцене, с огромным хором, и все будут аплодировать тебе стоя!
– Григорьев никогда не включит ее в репертуар. Из вредности не включит.
– Да что, на Григорьеве свет клином сошелся, что ли! Я Крапивину напишу! А если надо, сам к нему поеду! Он поможет, я уверен! Владислав Петрович хороший человек, надежный. А репетировать мы начнем. Обязательно, как только ты поправишься. Вот только бы фонограмму качественную достать. Но это не беда, я поищу, у меня знакомых тьма среди музыкантов на стороне, они запишут, если хорошенько попросить.
Игорь прижался к нему, теплый, тоненький, весь трепещущий от нервного возбуждения:
– Митя, ты лучше всех! Спасибо! И неправда, что я ангел. Это ты мой ангел-хранитель. Без тебя я уже давно бы пропал…
Его волосы тонко, едва уловимо пахли лавандой.
На пороге уже несколько минут стояла Надя с ведерком помытых мандаринов в руках, но ни Димка, ни Игорь не замечали ее, пока она, наконец, тихонько не кашлянула:
– Я… это… мандарины…
– Поставь, Надя, спасибо, – откликнулся Димка, и девушка, оставив ведерко на столе, вышла.
Они стали есть мандарины – крупные, сочные, пахнущие вечным тропическим летом. Воодушевленный тем, что обязательно споет песню, о которой уже давно мечтал, Игорь снова развеселился и даже, кажется, забыл, что совсем не может шевелить ногами. Он с готовностью принял лекарства и теперь жевал сладкие цитрусовые дольки, забавляясь тем, как сок течет по подбородку и капает на пижамку. Димка смотрел на все это, облегченно радуясь за своего маленького друга, и все же мысли в голове у него вертелись невеселые. Они туманным облаком возникли после неожиданных слов Игоря, что на самом деле он никому не нужен, и теперь душно обволакивали сознание. А думал Димка о том, как Игорь только что тихонько пел, положив голову ему на плечо, и как он в восхищенье целовал ему руки и готов был упасть перед ним на колени… Перед ним или перед его голосом? Этот вопрос поверг Димку в тихую панику, потому что ответить на него однозначно он, к ужасу своему, не сумел. А мысль все шире растекалась по сознанию: «Господи, неужели и я такой же, как все? Неужели и для меня голос Игоря важнее, чем он сам? Нет, нет, этого не может быть! Потому что, если это правда, как же я жить буду, зная, что я такой гад?..» Но нет, откуда-то из глубины сквозь туман неожиданных сомнений начала пробиваться нормальная, ясная мысль. И она сказала Димке, что все сомнения – вздор от лукавого, и что Игорь, с голосом или без голоса, все равно останется его воробьишкой, за одну счастливую улыбку которого он душу готов отдать. А голос? Да, перед этим голосом Димка готов стоять на коленях, потому что прекрасно понимает, как дорого он стоит, – гораздо дороже, чем государственное достояние страны советов. Димка осознавал это совершенно точно, потому что сам был несостоявшимся солистом хора Григорьева. Да, судьба не позволила ему реализовать себя, зато послала ему воробьишку, который сделает все, чего не сделал он, и даже больше, а он, Димка, жизнь положит на то, чтобы беречь от невзгод этого хрустально хрупкого, ранимого мальчишку, познавшего любовь огромной страны, но никогда не знавшего обычной, родительской любви. Сможет ли Димка дать ему такую любовь? Он не был уверен, но твердо знал, что очень постарается. А крапивинская «Колыбельная моряков» обязательно прозвучит. Хотя бы потому, что когда-то, много лет назад, она не прозвучала в его, Димкином исполнении. А ведь он репетировал ее, он прочувствовал ее каждым своим нервом. Он, как никто другой, понимает, как ее нужно петь, и теперь расскажет об этом Игорю. А тот все уловит правильно и споет. Споет так, что вся страна опустится перед ним на колени так же, как только что был готов опуститься сам Димка. И никакой Григорьев тут не сможет помешать, потому что есть вещи, над которыми никто не властен, даже этот всемогущий, взбалмошный и жестокий Карабас-Барабас.

3.
Из прошлой жизни у Димки осталась всего одна кинопленка –единственное неопровержимое доказательство того, что все это действительно было, а не приснилось ему в каком-то нелепом, несбыточном сне. Сам он смотрел ее не так часто, чтобы лишний раз не бередить старые раны, которые до сих пор еще не вполне затянулись. Но все-таки иногда, особенно если просил Игорь, он ставил ее в проектор, и тогда на экране возникали кадры семилетней давности. Гастроли в Свердловске, большая сцена, а на ней – хор Григорьева в полном составе. Элегантная пожилая ведущая в длинном фиолетовом платье с блестками объявляет в зал идеально поставленным интеллигентным голосом: «Солист – Дима Лещак!», и девятилетний Димка в синем концертном костюмчике сдержанным, но уверенным шагом выходит из-за кулис и останавливается перед микрофоном, который услужливо наклоняет для него ведущая. Дирижер в оркестровой яме взмахивает палочкой, звучит вступление, и Димка начинает петь «Крейсер “Аврору”».
Нет, он тогда не был основным солистом хора. Он пел вместо внезапно загрипповавшего Мишки Череды, но всем было ясно, что после этого концерта все дороги для Димки будут открыты – это ему сам Григорьев дал понять, и Димка очень старался оправдать ожидания худрука. Еще никогда не пел он с таким вдохновением, потому что чувствовал, что переполненный зал слушает его, затаив дыхание, а справа во втором ряду он даже заметил женщину, которая украдкой смахивала слезинки. А потом была овация – единственная в Димкиной жизни. Сияющий Григорьев выбежал на сцену кланяться, но цветы из зала протягивали не ему, а Димке, и тот, уже с огромной охапкой в руках, смущенно и счастливо улыбаясь, принимал и принимал букеты, то и дело роняя и подбирая их.
У него был абсолютный музыкальный слух и, как выражался Григорьев, весьма перспективный голос. Они никуда у него не делись, но все-таки однажды произошло непоправимое. Димка упал. Совершенно банально поскользнулся на гололеде, со всего размаху грохнулся на спину и получил сотрясение мозга. Две недели в больнице с ужасающей головной болью, тошнотой и рвотой тянулись немыслимо мучительно и долго. Но когда уже казалось, что все обошлось, на первой же репетиции после болезни выяснилась необъяснимая вещь: Димка больше не мог петь, потому что не попадал ни в одну ноту. Какая-то странная замедленность сделалась у него в голове после удара, и, в полной мере сохранив слух и голос, он стал попросту опаздывать за аккомпанементом. Это было своеобразное музыкальное заикание, устранить которое не взялся ни один врач. Так на Димкиной певческой карьере в один миг был поставлен жирный-прежирный крест.
Нет, Григорьев не выгнал его из хора. Просто из солистов перевел в статисты, где среди сотни других мальчишек было не так важно, где Димка опаздывает, лишь бы рот открывал в такт. Но для самого Димки это была огромная психологическая драма. И, главное, переживать ее он должен был практически в полном одиночестве – не было на свете никого, кому он мог бы рассказать о своей душевной боли. Никого это не интересовало, даже отца, который, женившись во второй раз после смерти Димкиной матери, о сыне вспоминал редко и считал, что полностью выполнил свой родительский долг, по большому блату определив его в музыкальный интернат, откуда тот, собственно, и попал в хор Григорьева.
А потом случилось чудо. Подарок судьбы. Компенсация за пережитое. Так что разочарованному во всем, мрачному и замкнутому Димке поневоле пришлось поверить, что есть на свете высшая справедливость.
На его жизненном пути совершенно неожиданно возник Игорек Ласточкин, человечек, еще более одинокий, чем он сам, которому, так же, как и Димке, очень был нужен настоящий друг, хотя, казалось бы, какая может быть дружба между двенадцатилетним подростком и воробьишкой-шестилеткой из подготовительной группы! Что у них вообще может быть общего! А общее нашлось.
Воробьишка… Да, именно это слово само выскочило Димке на язык, когда он впервые увидел мальчишку на распевке подготовишек, куда случайно заглянул по какой-то надобности. Даже среди малышей тот был самым маленьким, но Димку удивило не это. Именно тогда он впервые услышал голос Игоря.
Сунувшись в двери репетиционного зала, он сразу же наткнулся на педагога по вокалу Марью Дмитриевну, которая, дирижируя в воздухе рукой, слушала, как аккомпаниатор берет на фортепиано вступительные аккорды.
– Тебе чего, Лещак? – спросила она раздраженно, очень недовольная, что ее прервали.
Димка что-то растерянно ей объяснил, но Марья Дмитриевна затрясла головой:
– Потом, потом! У нас репетиция!
И Димка, которому спешить было, в общем-то, некуда, присел на скамеечку у стены, чтобы тихонько послушать, как поют малыши.
Шестым по счету к фортепиано вышел Игорь Ласточкин.
Казалось, его может унести малейшим дуновением ветра, как парашютик одуванчика, – таким он выглядел невесомым в своей белой рубашечке и синих шортиках, надетых поверх белых колготок. Росточком чуть повыше табуретки аккомпаниатора, весь прозрачный, с мягкими темно-русыми волосами, аккуратно причесанными на пробор, он, явно волнуясь, как перед экзаменом, дождался вступительных аккордов и, по взмаху руки Марьи Дмитриевны, запел.
И Димка обомлел, не веря собственным ушам.
Нет, черт побери, врал Григорьев, когда говорил, что у Игоря тогда не было ни слуха, ни голоса. Вот профессионализма не было – это точно. Но какого, скажите на милость, профессионализма можно требовать от шестилетнего малыша, который в хор-то ходит всего полгода! И пел Игорь поэтому неуверенно, совсем по-детсадовски, местами спотыкаясь и краснея, потому что сам чувствовал, что делает что-то не так. Но, Боже мой, как он звенел! И где только в этом крошечном и явно болезненном существе мог жить этот непостижимый и неподражаемый звон, на верхних нотах переходящий в такой небесный хрусталь, что просто дух захватывало! Ничего подобного Димка в жизни своей не слыхивал. Он смотрел на маленького певца, буквально открыв рот, и одновременно осознавал собственную ничтожность: да как он вообще может сожалеть о том, что не стал солистом, если рядом с ним живет вот этот воробьишка Игорь Ласточкин! Да что ему, Димке, серости бездарной, вообще делать в хоре, если сюда пришел петь этот невесомый малыш-одуванчик!
Потрясение было настолько сильным, что Димка даже забыл, зачем приходил. А когда репетиция кончилась, он подошел к педагогу по вокалу и спросил, заикаясь от волнения:
– Марья Дмитриевна, кто это?
– Кто? – не поняла та.
– Ну, вот этот, Игорь Ласточкин. Он у нас откуда?
– Ах, этот… Да ниоткуда, – отмахнулась Марья Дмитриевна. – Детдомовский он. Ни отца, ни матери, вот и взяли. Парнишка, вроде, талантливый.
– Да что значит «вроде»! – возмущенно вскричал Димка. – Это же голос!
– Господи, Лещак, чего бы ты в этом смыслил!.. – поморщилась наставница, и Димка, поняв, что разговор окончен, понуро поплелся прочь из репетиционного зала.
А потом он неожиданно узнал, что маленького Игоря в хоре постоянно обижают другие мальчишки. Ничего удивительного в этом, впрочем, не было, ведь воробьишка был самый талантливый и, одновременно, самый беззащитный из всех. Так кого же было и клевать, как не его! Зависть, такая естественная в больших детских коллективах, здесь расцвела самым пышным своим цветом. В столовой в тарелку Игорю постоянно высыпали по целой солонке соли, в раздевалке прятали его шапку и варежки или же подбрасывали в них живых тараканов, которых малыш до смерти боялся. Да и помимо этого каждый, кому не лень, норовил толкнуть, щипнуть, кольнуть Игоря и потом наслаждаться его горькими слезами, которые из его огромных темных глаз всегда лились потоками – совершенно безудержно и отчаянно, как-то не по-детски.
И вот тогда Димка решил, что мириться с этим больше нельзя. Нет, конечно же, он не стал ябедничать взрослым, понимая, что толку от этого не будет, а ситуация только еще больше обострится. Он просто объявил, что всякий, кто посмеет тронуть воробьишку, будет иметь дело с ним, с Димкой. Разумеется, слова эти никто не воспринял всерьез, и все только посмеялись. Но первый шаг навстречу будущей дружбе двух мальчиков был сделан. Поначалу этот шаг встретили настороженные, недоверчивые глаза маленького Игоря: а вдруг обманешь? вдруг посмеешься? вдруг ты такой же, как остальные? Но чем больше проходило времени, тем больше таяло в них недоверие, а когда однажды Димка всерьез подрался из-за воробьишки с солистом средней группы Толиком Терентьевым, от недоверия этого не осталось и следа – его сменила благодарная теплота, а затем и искренняя привязанность, которая возникает, когда ребенок чувствует, что к нему относятся без надменности, лицемерия и вранья и видят в нем человека, а не просто слабенькое и глупое существо без особого предназначения.
Почти две недели Димка и Толик оба ходили со здоровенными блямбами под глазом. Григорьев рвал и метал, гримеры к отчетному концерту замазывали Толику синяк кремом и пудрой. Но зато все поняли, что Димкины слова – не пустой звук и намерения у него самые серьезные и суровые. А поскольку Димка сам по себе был мальчишка достаточно крепкий и драться умел, связываться с ним лишний раз никому не хотелось, и Игоря перестали обижать.
А воробьишка теперь ходил за Димкой хвостиком, и его звонкий щебет: «Митя, Митя, Митя…» постоянно звучал где-нибудь поблизости, наполняя Димкину душу невыразимой нежностью, какой он никогда и ни к кому раньше не чувствовал и даже не подозревал, что такая бывает. С Игорешкой ему было хорошо, хотя он и понимал, что за глаза над ним весь хор посмеивается: связался, мол, с мелюзгой… Но Димке было плевать, потому что малыш уже прочно занял свой уголок в его сердце.
А потом настал день, когда Игорь спел для него. Только для него одного и, закончив, спросил, с надеждой глядя ему в глаза:
– Тебе понравилось, Митя? Я правильно пел?
– Что ж ты меня-то спрашиваешь, правильно или нет? – удивился Димка. – Что я за авторитет такой?
– А как же! – еще больше удивился Игорь. – Ведь ты пел эту песню, когда меня и на свете не было! Значит, ты лучше всех знаешь, как ее надо петь!
Димка опешил, тем более что был уверен, что Игорь говорит совершенно искренне. А ведь и правда, он пел песню «Ты слышишь, море?», когда ему самому было шесть лет, а значит, Игоря тогда впрямь еще на свете не было. Или, может, уже был, но только-только родился. Димка вдруг на какой-то миг почувствовал себя старым-престарым, словно ему сто лет и за спиной опыт длиною в целую жизнь. Но это чувство быстро прошло, и он смутился:
– Ну, пел… Мало ли, что я пел!
– Нет, не мало ли! – горячо возразил Игорь. – Я видел твою пленку с «Авророй». Ты пел тогда лучше всех, честное слово!
– Кто тебе ее показывал? Григорьев? А впрочем, какая разница! Сейчас я все равно уже так петь не умею.
– И не надо уметь! – Игорешка схватил его за руку. – Ты просто на словах расскажи мне, как нужно, а я все пойму!
– Господи, да зачем тебе? Тебя что, еще педагоги не замучили? Ты уж тогда лучше у них спроси.
– У них не хочу! – прозвенел воробьишка и даже ногой притопнул. – Хочу как ты! Расскажи!
И что тут было делать? Димка пожал плечами и начал рассказывать малышу о том, как сам он видел и понимал песню про море.
Еще никто и никогда не слушал его с таким вниманием, ловя каждое слово.
– Смотри, – толковал Димка, стараясь изъясняться как можно понятнее, – вот здесь почти все на одной ноте: «Снятся… часто… снятся… чайки…», и сразу начинается припев: «След мой волною смоет…» С этих слов твой голос должен просто падать в море. Сверху вниз, глубоко-глубоко, на самое дно. Это самые главные слова, на них вся песня держится. Как ты их споешь, так слушатель и всю песню почувствует. Понимаешь? И потом ты поешь просто: «Море… море…», а ведь ты пришел на берег поговорить со стихией, про свою душу морю рассказать. Значит, в твоем голосе должно быть и восхищение, и некоторая робость, и мечта, и надежда: «Море, ты слышишь, море?..», как будто ты доверяешь самое сокровенное кому-то очень большому, сильному, мудрому и красивому. Попробуешь спеть?
Игорь торопливо закивал. И как только он начал петь, Димка с замиранием сердца увидел, что малыш и в самом деле понял и почувствовал все от начала до конца. И был это уже не тот неуверенный, детсадовский голос, который Димка слышал тогда на распевке. Сейчас на высокой, много раз повторяющейся в песне ноте он звенел в зените, как жаворонок, зависший в небе возле самого солнца: «Снятся… часто… снятся… чайки…» и вдруг оттуда, из голубой солнечной вышины, на немыслимых вибрациях падал в не менее голубую морскую бездну: «След мой волною смоет, а я на берег с утра приду опять…». И чувствовался во всем этом и крепкий морской ветер, и соленые брызги, и крик чаек, и тихий шелест волны, набегающей на берег, чтобы смыть с песка мальчишеские следы…
Когда Игорь умолк, Димку просто пошатывало от переполнивших его чувств.
– Тебе понравилось? – снова с надеждой спросил воробьишка, и Димка, крепко обняв его, прошептал в совершенном восторге:
– Господи, Игореша, ты даже не представляешь, что ты спел!..
На следующий день после репетиции (а Игоря тогда уже перевели из подоготовишек в солисты младшей группы) перед Димкой неожиданно вырос растрепанный Григорьев.
– Ты что с Ласточкиным сделал, Дмитрий Александрович? – каркнул он, аж дрожа от возбуждения.
– А чего? – испуганно не понял Димка.
– Это ты его по морю воспитывал?
– А чего?
– Чего-чего!.. Заладил, как попугай! – Григорьев неожиданно схватил Димкину руку, крепко сжал ее и затряс: – Молодец! Ну, молодец, и всё! Да я тебе за такие дела завтра премию на конфеты выпишу! Ты знаешь, как он спел? Он, как бог, спел, Димка! Откуда только голос такой взялся, честное слово! Кто тебя, спрашиваю, дрессировал, воробей ты эдакий? А он мне: Ми-итя…
Димка был совершенно ошарашен. Такого проявления благодарности от Карабаса-Барабаса он никак не ожидал.
– Ты вот что, – продолжал Григорьев, – раз уж взялся, так продолжай. Будь теперь при Игоре постоянно. Вы ведь с ним все равно друзья, верно? Ты, это, помогай ему, объясняй, растолковывай… Ты ведь и вправду знаешь, как надо петь, чтобы именно мальчишке… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, ты ведь сам классно пел. Ну, а я уж тебе посодействую, за мной не заржавеет. Если что нужно, – прямиком ко мне. По рукам?
И как тут могло быть не по рукам, если сам Григорьев наконец-то признал, что, оказывается, когда-то Димка пел по-настоящему классно! Димка с радостью почувствовал, что совершенно неожиданно для себя нащупал тропинку, идя по которой, сможет сделать то, чего не сделал, будучи солистом. Да, судьба подарила ему второй шанс. Она подарила ему Игорешку Ласточкина, и теперь, рука об руку с этим воробьишкой, все в его жизни пойдет по-другому, потому что Игорешка – гений, теперь уже несомненно гений, а он, Димка, хоть и не гений, конечно, но, похоже, тот, кто сможет помочь истинной гениальности по-настоящему состояться. Всё это было настолько здорово, что даже с трудом верилось.
Так, в одночасье, Димка из хористов-статистов занял неофициальное, но крепкое положение ассистента Григорьева. В том, что Игорь Ласточкин – уникальный вундеркинд, теперь уже никто не сомневался. А поскольку сам всемогущий худрук считал, что лелеять талант малыша должен именно Димка, отношение к обоим мальчикам и со стороны хора, и со стороны взрослых резко изменилось – оба они заняли привилегированное положение. Талантливым солистам у Григорьева всегда многое прощалось. Димке и Игорю отныне прощалось почти все, за исключением лени. Хотя какая уж там лень, если почти все дни напролет, с небольшими перерывами на чай и пирожки, воробьишка теперь проводил у микрофона! Репетиционные нагрузки на него резко возросли в связи с тем, что худрук твердо решил воспитать из него настоящее музыкальное явление. Ни о каких государственных достояниях тогда, конечно же, никто не думал, но Григорьев нюхом чуял, что наткнулся на золотую жилу, сулящую ему и премии, и ордена, и престижные поездки за рубеж. Стало ясно, что с шеи Игоря он теперь не слезет, и Димка запечалился, потому что видел, как устает его маленький друг и как порою изгаляется над ним Григорьев.
Примерно тогда же он впервые узнал, что у Игоря иногда отнимаются ноги. Это было какое-то странное заболевание наподобие эпилепсии, приступы которого случались от переутомления и на нервной почве. От такой напасти Игорь профилактически глотал синенькие маленькие таблетки и через ингалятор дышал какой-то гадостью, которая, впрочем, неплохо помогала. Однако и она не могла навсегда остановить болезнь.
Как-то раз в пошивочной, когда портниха, для удобства поставив Игоря перед собой на тумбочку, снимала с него мерку для нового концертного костюма, у мальчишки неожиданно подломились ноги, и он с испуганным криком полетел вниз. Молниеносно среагировав, Димка едва успел подхватить его, но и сам не устоял, и они оба покатились на пол. К счастью, нисколько не ушиблись, но Игоря всего трясло, губы у него посинели, в огромных глазах стояли слезы:
– Митя, ноги!.. Митя!..
– Что с тобой, что?! – ничего не понимая, тормошил его перепуганный Димка. – Ты чего, воробьишка? Вставай!
Но встать Игорь не мог.
Ситуацию спасла портниха, которая, как оказалось, видела это уже не в первый раз.
– О Господи, опять! – всплеснула она руками, склоняясь над Игорем. – Грехи наши тяжкие! Ингалятор-то твой где, воробей? Где ингалятор?
– В су-умке… – простонал малыш.
– Димка, беги за врачом, – скомандовала портниха, а сама, схватив сумку Игоря, начала торопливо рыться в ней. – Беги, беги, не бойся. Я знаю, что делать.
И Димка побежал.
Когда он с врачихой вернулся из медпункта, зареванный Игорь, все еще весь трясясь, сидел на скамеечке у стены, держа в руках ингалятор с прозрачной пластиковой маской и время от времени прикладывая его к лицу.
– Доводите вы пацана, совсем доводите!.. – сокрушалась портниха, помогая врачихе делать малышу укол. – Да разве позволительно его так эксплуатировать! Вы же весь дух из него выбьете… Совесть-то у нашего шефа есть? Или, когда ее раздавали, он без карманов был? Грехи наши тяжкие…
Позже, когда все обошлось, Игорь рассказал Димке о своей болезни.
– Что же ты так долго молчал? – возмутился тот. – Я бы уже давно за тобой присматривал…
– Я стеснялся, – признался воробьишка виновато и печально. – А вдруг бы ты не стал со мной дружить, если бы узнал?
– Вот дурак! – возмутился Димка. – Ну, что с тобой будешь делать! Да я теперь еще крепче с тобой дружить буду, неужели ты не понимаешь!
– Теперь понимаю, – ответил малыш и благодарно взял его за руку. – Ты ведь не сердишься, Митя?
– Да за что на тебя сердиться-то, горе ты мое! – вздохнул Димка, слегка приклонил Игоря к себе, поерошил ему волосы и добавил тихо: – Не умею я на тебя сердиться.
Потом был разговор с Григорьевым.
– Что же вы мне не сказали, что Игорь болен, Сергей Владиславович? – пенял Димка. – Я так перепугался, когда у него ноги отнялись!..
– Ну, не сказал и не сказал, извини… – развел руками худрук. – Каюсь, мое упущение. Теперь знай. Вообще-то, болен он серьезно. Это пока, слава Богу, он еще всякий раз поднимается. А в один прекрасный день может и вообще больше не подняться. Тут не шуточки, тут с каждым приступом все сложнее и сложнее.
– И что же делать?
– Позаботиться о том, чтоб этот «прекрасный день» никогда не настал. Вот ты и позаботься. Чтобы лекарства всегда при себе, ингалятор или что там еще нужно… Ну, ты понимаешь. Полностью поручаю Игоря тебе. Это большая ответственность, Димка. Воробей-то у нас на взлет идет. На очень и очень крутой взлет. Им уже на самом верху интересуются. Говорят, что запись его выступления смотрел сам Леонид Ильич и даже прослезился – настолько ему Игорь понравился. Так что отныне пацан всегда должен быть в форме. Это ясно? С моей стороны – любые аптеки, вплоть до кремлевской, любые врачи, вплоть до заграничных. Чуть какие проблемы – прямиком ко мне, я все решаю. И чтобы никто не смел тормозить, а тем более палки в колеса вставлять! Понимаю, быть нянькой при больном ребенке – дело хлопотное, но ты не горюй. Я тебя на штатный оклад поставлю. Хорошо будешь получать, как специалист высшей категории. Так что договорились?
Разумеется, они договорились.
И Димкина жизнь в очередной раз круто изменилась.
Теперь работать с Игорем приезжали известнейшие композиторы и поэты. Был Шаинский, были Морозов и Зацепин, были Пахмутова и Добронравов. Даже Илья Резник как-то раз заскочил. И оба мальчишки стали постепенно привыкать к вниманию этих больших и авторитетных людей, принимая все как должное.
Вскоре у них появилось собственное жилье. В свои четырнадцать лет Димка вместе с Игорем переехал в прекрасную отдельную трехкомнатную квартиру в Химках, и отныне они стали жить вместе, с трудом веря своему неожиданному счастью. Чтобы вести хозяйство, к ним приставили пожилую интеллигентную экономку тетю Валю. На репетиции их теперь возили на машине с личным шофером. Дома у них было все, чего они только могли пожелать. Григорьев доставал для них самые дефицитные продукты, покупал им вещи в лучших фирменных магазинах, словом, содержал, как принцев, взамен требуя лишь одного – чтобы Игорь пел, а Димка обеспечивал ему условия для пения.
А потом был большой концерт в Колонном зале Дома Союзов, где Игорь в присутствии всей советской верхушки триумфально исполнил «Товарищ Память» и преподнес огромный букет цветов Леониду Ильичу, при этом генсек так расчувствовался, что в свойственной ему манере расцеловал маленького пионера и, указав на него своей свите, воскликнул: «Вот какая у нас смена растет!»
После этого Григорьев получил премию и звание народного артиста, а воробьишка Игорь Ласточкин стал государственным достоянием. И мальчишек тут же перевезли в новую квартиру, огромную, восьмикомнатную, в элитном районе Москвы. Теперь у них была своя небольшая музыкальная студия, два телохранителя, кухарка, горничная и прочее, и прочее. Они получали мешки писем от влюбленной в Игоря страны, конечно же, их не читали, ибо это было физически невозможно, и лишь иногда секретари отвечали на некоторые из них – те, что казались особенно важными…

4.

                
Он был гениален даже не потому, что обладал уникальным голосом, и не потому, что виртуозно владел чисто технической стороной пения. Нет, Димка прекрасно понимал, что подлинная гениальность Игоря Ласточкина заключается в другом – в том, что он умел проживать на сцене то, что пел, почти полностью сливаясь со своим музыкальным героем. Для этого ему нужно было вникнуть в суть, представить себе обстановку, понять чувства и мотивы поступков персонажа песни, и если ему это вполне удавалось (а это ему удавалось всегда), воробьишка переставал быть собой. Он превращался в того, от чьего имени была написана песня, и если на сцене говорил «Я», то это и действительно был «Я», не просто от первого лица, а само это первое лицо. Димка всякий раз видел, что такие перевоплощения стоят его маленькому другу Бог знает каких нервов и душевного напряжения. После «Товарищ Памяти» в Колонном зале Игорёшка был в таком состоянии, что просто удивительно, как снова не упал. Димка постоянно и встревоженно был рядом, держа наготове ингалятор и прочие необходимые вещи.
– Ты сядь, сядь, – уговаривал он бледного, как смерть, дрожащего и обливающегося потом мальчика. – Прими таблетку и сядь. Тебе еще на поклон выходить.
Но Игорь не хотел таблетку. И садиться тоже не хотел. Димка знал, что чересчур настаивать в такие минуты нельзя, и лишь ненавязчиво подстраховывал Игоря, придерживая за острое плечико. А тот стоял, сжав кулаки и прикусив нижнюю губу, напряженно и прямо, как струна, изо всех сил борясь с надвигающимся приступом, и не садился, видимо, потому, что боялся, что после этого уже не сможет подняться.
На поклон он вышел, как ни в чем не бывало, минуты три под шквал аплодисментов улыбался, кланялся и отдавал пионерский салют членам Политбюро, а потом его еле довели до машины, и Димка повез его домой, уложив на заднем сиденье головой себе на колени…
Он прекрасно помнил, как тщательно, слово за словом, они репетировали «Товарищ Память», эту совсем не детскую и очень сложную в психологическом плане песню. Димка снова объяснял Игорю всё, как понимал сам, а тот слушал, распахнув свои огромные глаза, и читалась в них такая неистовая работа мысли, что Димке порой просто становилось не по себе.
– Ты клянешься, что не струсишь, – толковал Димка ход песни, – но слушатель при этом должен отчетливо почувствовать, что ты вообще-то обычный мальчик и тебе на самом деле очень страшно. Но если Товарищ Время прикажет, ты сдержишь свою клятву, преодолеешь страх и без колебаний пойдешь «в бой такой, что пулям тесно», чтобы защитить Родину. И ни на шаг не отступишь перед врагом. Понимаешь?
Игорешка понимал.
И там, в Колонном зале, он спел именно так, как учил Димка. И его невероятный голос звенел под сводами Дома Союзов на такой умопомрачительной ноте, что было видно, как по рядам чопорного, официального и всегда сдержанного на эмоции зала проходит волна восхищенного потрясения. И аплодировали ему так, как в этом зале вообще не полагалось, – бурно, восторженно, с криками «браво!».
В машине, лежа у Димки на коленях, Игорь облизал пересыхающие губы и проговорил, преданно глядя на своего друга:
– Это они сегодня тебе аплодировали, Митя. Не мне, а тебе.
– Почему это мне? – искренне удивился Димка.
– Потому что на самом деле эту песню пел ты, а я был только твоим голосом.
– Ну, не выдумывай… Ты ведь знаешь, что, даже если бы я мог петь, как раньше, я ни за что не сумел бы так, как ты.
– Неправда, сумел бы. Даже лучше меня. Потому что ты – это оригинал, а я только попугайничаю.
– Господи, слово-то какое!.. – поморщился Димка. – «Попугайничаю»…
– А что, разве не правда? Ведь это ты меня дрессируешь, а мне остается только делать то, что ты говоришь.
– Ну, во-первых, дрессирует у нас обычно Григорьев. А я не дрессирую, а просто даю советы.
– А во-вторых?
– А во-вторых, петь так, как Игорь Ласточкин, а тем более лучше его, не сможет никто на свете. И Игорь Ласточкин должен это себе зарубить на носу и не фантазировать. М-м? Договорились?
Игорь прикрыл глаза, вздохнул и спросил тихо:
– Ты не обиделся, Митя?
– За что?
– Ну, за то, что я сказал «дрессируешь»…
– Да брось ты, воробьишка! Такой день сегодня, а ты…Ну, что на тебя нашло?
Игорь молча пожал плечами.
– Расхворался ты у меня опять, я смотрю… – Димка положил ладонь на его влажный лоб. – Слушай, а у тебя температуры нет случайно?
– Не знаю… – ответил Игорь печально. – Может, и есть…
В нервном жару он горел неделю. Что и говорить, дорого дался ему этот концерт. Димка не отходил от его постели даже ночью, хотя Григорьев прислал медсестру-сиделку, чтобы дежурить и делать уколы. Во сне Игорь метался и, бредя, тихонько напевал что-то про Товарищ Сердце, а Димка, склоняясь к нему и слушая его сбивчивый бессознательный лепет, горячо молился вслед за ним одними губами: «Ты только не взорвись на полдороге… Не взорвись, Товарищ Сердце, прошу тебя!..»
Когда Григорьев увидел Игоря, вставшего после болезни, с черными кругами под глазами и с губами, обметанными герпесом, он всплеснул руками и заголосил как-то по-бабьи:
– Господи! Да что же вы со мной делаете, пацаны! Игорь, свет ты мой, на кого ты похож! Димка, кого ты мне предъявляешь! Что же он у тебя страшнее гражданской войны-то!..
Димка хотел было высказать все, что думает по этому поводу, но Игорь вовремя сжал ему руку своими тоненькими хрупкими пальцами – дескать, не связывайся, обойдется! – и Димка прикусил язык.
После этого случая Григорьев наконец-то понял, что Игорю действительно нужен отпуск, и выхлопотал ему путевку в «Артек» на все лето.
А Игорь вдруг уперся:
– Не поеду!
– Как не поедешь?! – вытаращил глаза худрук. – Ты что, спятил, воробей?! Тебе путевку по линии ЦК комсомола, а ты – артачиться?!
Но Игорь заартачился всерьез, и Димка понимал, почему. Не нужен был его Игорю «Артек». Три месяца среди толпы других детей, с побудками, линейками, маршировками и прочим официозом – для него это был не отдых. Всего этого ему хватало и на репетициях, а ему хотелось просто посидеть дома, вдвоем с Димкой, и чтобы на это лето все забыли о его существовании.
Григорьев, похоже, тоже сообразил, что так будет лучше. Он долго плевался и чертыхался, но уступил, и Димка с Игорем на все лето остались вдвоем, дома, предоставленные сами себе.
Это было самое счастливое лето в их жизни. Они спали, сколько хотели, бездельничали, сколько хотели, занимались, чем хотели, гуляли по Москве, купались, ездили в Лужники, где Игорь очень быстро и здорово научился кататься на коньках. А самое главное – не пели! За все эти три месяца Игорь не спел ни одной ноты, зато веселился и смеялся больше, чем когда бы то ни было, и Димка рядом с ним просто отдыхал душой, впервые за долгое-предолгое время чувствуя себя совершенно беззаботно и легко, как будто за спиной крылья выросли. К концу августа Игоря было не узнать: он поправился, загорел, окреп, волосы у него на солнце немного выгорели и стали светлее, а в глазах наконец-то появился живой мальчишеский блеск, который бывает, когда весь мир интересен, все хочется знать и каждый день приносит маленькие веселые открытия.
Но лето кончилось, и снова начались изнурительные репетиции – подготовка к очередному официальному концерту, сулящему Григорьеву новые премии и награды, а Игорю – новые нервные срывы и приступы болезни.
Когда Димка узнал, что на этом концерте Игорь, среди прочего, должен будет петь «Орленка», вся его душа восстала против этого. У него просто волосы зашевелились на голове от ужаса, когда он вообразил себе, как Игорь своим немыслимым голосом споет со сцены: «Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет…» И не просто споет, а проживет эту песню, строка за строкой, фраза за фразой, а потом… А что если накаркает? И что если идея смерти зацепится за его болезненный организм и начнет разъедать его изнутри все больше и больше, пока…

Лети на станицу, родимой расскажешь,
Как сына вели на расстрел…


Димка просто содрогался при одной мысли о том, что может услышать эти слова из уст своего маленького друга! Нет, нельзя! Ни в коем случае нельзя! Не для Игоря эта песня, не для воробьишкиной впечатлительной души!
Но репертуар составлял и утверждал Григорьев. Он же договаривался с авторами и так далее. И все уже, по-видимому, было решено и согласовано наверху. Как же быть-то?
Димка бросился к худруку.
Тот выслушал его и затряс головой:
– Ты издеваешься, что ли? Ты мне эти капризы брось, Дмитрий Александрович!
– Да вы только подумайте!.. – вскричал было Димка, но Григорьев прервал его резким взмахом руки:
– Отставить! На эту тему больше не говорим! Игорь будет петь то, что ему велят, и точка. Всё, иди, работай. Послезавтра репетиция с хором. Чтобы оба как штык!
Поняв, что уперся в глухую стену, Димка пришел в отчаяние. Нет, он не мог позволить воробьишке петь эту песню! Она просто погубит его, взорвет его психику, и он, Димка, будет к этому причастен, потому что именно ему снова придется построчно объяснять Игорю, как надо петь, на чем делать акцент, где взлетать и где падать…
Не видя иного выхода, Димка схватился за телефон и позвонил Виктору Белому.
Престарелый композитор долго не мог понять, чего от него вообще хотят, но трубку не бросал, потому что по взволнованному голосу Димки чувствовал, что дело очень серьезное и нужно вникнуть в суть.
– Умоляю вас, Виктор Аркадьевич, – почти плакал Димка, – помогите нам, снимите с исполнения свою песню! Если вы сами позвоните Григорьеву, он вас послушает, а иначе все пропало! Вы ведь слышали Игоря Ласточкина! Вы знаете, что это за мальчик! Неужели вы можете себе представить, чтобы он пел «Орленка»? Эта песня его просто убьет. Прошу вас, не обижайтесь на меня, но это правда, потому что он споет ее именно так, как нужно, а по-другому он просто не умеет!
Поняв, наконец, что случилось, растерянный композитор начал оправдываться. Да, конечно, он слышал и любит Игорька Ласточкина, но, поймите, «Орленок» ведь написан в 1936 году и с тех пор все права на его использование давно де-факто перешли государству. Сам автор уже вряд ли сможет что-нибудь решить, тем более, если все уже утверждено на самом высоком верху. Но он позвонит Григорьеву и обязательно с ним поговорит. Может быть, можно будет передать песню какому-нибудь другому солисту…
Димка взахлеб поблагодарил Белого, и на душе у него немного успокоилось.
А потом, перед репетицией, взбешенный Григорьев схватил Димку за шиворот:
– Ты что же это творишь, подлец! Негодяй, вредитель! Как ты смеешь за моей спиной с авторами договариваться! Тебе кто такое право дал? Не слишком ли много на себя берешь, щенок? Да я тебя за такие дела по полу размажу, мерзавец!
– Пустите меня! – решительно вырвался Димка, поняв, что Белый сдержал обещание. – И не смейте больше никогда ко мне прикасаться! Игорь не будет петь «Орленка»!
– Будет! – рявкнул Григорьев. – Будет, сволочь ты такая! Игорь – государственная собственность, и будет петь то, что велит государство!
– Игорь не вещь, и вы – не государство! И петь «Орленка» он не будет! Иначе мы оба завтра же уходим из хора!
– Да кто вам позволит уйти! Тебя, гада, за такую выходку из комсомола исключат, в Соловки сошлют до конца жизни и навек забудут, что ты существовал. А «Орленка» Игорь все равно споет!
– Нет, не споет!
– Ах, вот как? – еще никогда Димка не видел Григорьева в таком бешенстве. – Ну, хорошо же, щенки, посмотрим! С тобой, Лещак, мы еще поговорим, а сейчас вон с глаз моих! Оба с Ласточкиным! И не попадайтесь мне, пока сам не позову, а то растерзаю!
Димка понял, что отныне Григорьев будет ненавидеть его до конца жизни.
И все-таки «Орленка» с исполнения сняли и заменили его на «Любовь, Комсомол и Весна». Это была самая большая победа, одержанная Димкой ради своего маленького друга, и Игорь оценил это. По-настоящему оценил.
Зато Григорьев с тех пор стал к Игорю особенно беспощаден и мотал его на репетициях до потери пульса – мстил за то, что пришлось уступить.
И вот теперь его стараниями Игорь в очередной раз остался без ног.
Подвижность возвращалась к нему медленно. То, что он не встанет к воскресенью, было абсолютно очевидно. Димка с помрачением в душе готовился противостоять очередной истерике Григорьева и уже придумывал слова, которыми мог бы возражать худруку, оставаясь при этом в рамках вежливости. Но воскресенье настало, а Григорьев молчал. Не позвонил даже. Вместо него позвонила его ассистентка и сообщила, что слушанья переносятся и о новой дате будет сообщено дополнительно. Димка с облегчением выдохнул и вознес благодарную молитву за здоровье Александры Николаевны Пахмутовой.
Игорь тоже расслабился, поняв, что ему решили дать маленькую передышку. Он уже мог шевелить ногами, но был еще очень слаб и стоять без опоры не отваживался. Димка, обхватив его за талию, потихоньку водил его по комнате: шажок, шажок, шажок… Мальчишка быстро уставал и уже шаге на двадцатом беспомощно повисал у Димки на руках. Тот относил его обратно в кровать, вытирал ему полотенцем вспотевшее от усилий лицо и наливал стакан яблочного сока:
– Ничего, воробьишка, отдыхай пока. Дело-то все равно идет на лад.
– Нянчишься со мной, как с младенцем… – печалился Игорь, который ненавидел свою немощь и стыдился ее до душевных спазмов.
– Ну, а с кем же мне еще нянчиться! – отвечал Димка. – У меня ведь, кроме тебя, никого нет.
– У меня тоже, – опустил глаза мальчишка и добавил, помолчав: – У меня-то совсем-совсем никого нет.
Слыша, с какой болью он это сказал, Димка решил немного смягчить тему:
– Ну, значит, ты тоже будешь со мной нянчиться, когда я стану старый, беззубый и буду еле-еле ходить.
Он надеялся, что Игорь улыбнется в ответ на эти слова, но тот серьезно посмотрел на него своими бездонными глазами и вдруг спросил:
– Ты думаешь, я доживу до старости?
Димка так и ахнул:
– Да ты что, Игорь! Что ты такое говоришь! С чего бы это тебе до старости не дожить?
– Не знаю… – мальчишка снова понурился. – Может быть… Только мне иногда кажется, что я не доживу.
Димка вскипел. Он толком не помнил, что говорил, возмущенно расхаживая по комнате и размахивая руками, но отчетливо понимал, что его слова до Игоря не доходят, потому что взгляд у того был отрешенный, – он как будто бы смотрел внутрь себя. И Димке вдруг стало страшно. Неужели мысль о смерти все-таки поселилась в сознании воробьишки? Неужели зацепил его этот коготок, несмотря на то что Димка сделал все от себя зависящее, чтобы такого не произошло. Даже на скандал с Григорьевым пошел! Неужели все зря?
Плюхнувшись рядом с Игорем на кровать, он крепко обнял его, прижал к себе, как самое дорогое сокровище, и, легонько баюкая, как всегда, горячо зашептал ему в самое ухо:
– Не смей, Игорешка! Слышишь? Не смей! Я запрещаю тебе думать о смерти! С ума ты сошел, что ли! В десять лет о таком думать! Ты еще столько должен спеть! У тебя вся жизнь впереди, мальчишка ты мой дорогой! Пообещай мне, что не будешь. Пообещай, Игорь!
– Обещаю, – одними губами отвечал тот. – Прости меня, Митя, прости…
А самого опять лихорадило, и Димка чувствовал, как бухает под пижамкой маленькое воробьишкино сердечко.
«Он болен… – думал Димка, замирая от страха. – Он очень серьезно болен. И дело тут даже не в ногах. Ноги – это так, сопутствующее явление. У него весь организм разрушается. На глазах. От приступа к приступу. И он сам это прекрасно понимает, потому и говорит так. Господи, что же делать-то?!..»
Врачам Димка давно не верил. Если бы они могли, они бы уже давно поставили Игоря на ноги. А они, похоже, сами ничего не понимали в его болезни. Делали вид, что лечат, назначали уколы, процедуры, рентгены, а сами ничегошеньки не понимали. И это было самое страшное, потому что всегда страшно, когда тупик, когда выхода нет.

5.
К концу следующей недели Игорь более или менее поправился, и как только Григорьев прослышал, что мальчишка может передвигаться самостоятельно, сразу же назначил слушанья. Тянуть дальше и впрямь было некуда – на носу генеральная репетиция, а там – большой двухчасовой концерт, в котором Игорю как минимум час придется находиться на сцене. Шутка ли! Худрук трепетал при одной мысли о том, что в присутствии Политбюро и иностранных гостей что-то может пойти не так. Нужны были репетиции, а из-за болезни Игоря и так потеряны полторы недели. Только бы все обошлось!..
Приехала Пахмутова.
Чтобы организовать все в максимально динамичном темпе, было решено не собирать хор и дать Игорю выступить под хоровую фонограмму. В конце концов, действительно важен ведь был только Игорь, а всё остальное как бы к нему прилагалось. Александра Николаевна согласилась, что это оптимальный вариант.
Собрались на малой сцене, в уютном небольшом зале, где обычно проходили распевки. Получалось так, что из-за отмены «Орленка» в концерте должны были прозвучать две песни Пахмутовой: «Беловежская пуща» и «Любовь, Комсомол и Весна». Насчет второй песни Димка не волновался – она была жизнерадостная, энергичная, и Игорь брал ее буквально на одном дыхании. С «Беловежской пущей» было намного сложнее. Эта песня требовала глубокого понимания и настоящих эмоций, и во время построчного ее разбора Димка замечал, сколько душевных сил приходится затрачивать Игорю, чтобы чувствовать себя то «серой птицей лесной», то оленем, пьющим с колен «родниковую правду», то зубренком, не желающим вымирать. Предварительные репетиции много раз показывали, что воробьишка, как всегда, понял все правильно. Теперь в этом предстояло убедиться автору.
Сев в первом ряду пустого зала, Александра Николаевна неожиданно жестом подозвала Димку к себе.
– С какой песни начнем? – тихо спросила она.
Димка растерялся. Вообще-то, этот вопрос следовало бы адресовать Григорьеву, который маялся у входа на сцену, пытаясь догадаться, о чем это они там шепчутся.
– А что Сергей Владиславович говорит? – осторожно спросил Димка.
– А что говоришь ты? – настаивала Пахмутова.
– Тогда с «Комсомола», – выдохнул Димка, уверенный, что это единственно правильно решение. Трудную песню он оставлял на второе, потому что, если бы вдруг после «Беловежской пущи» еще не вполне окрепшему Игорю снова стало нехорошо, то первая песня была бы уже спета, а значит, слушанья состоялись.
– Согласна, – кивнула Пахмутова. – Садись рядышком, пусть Игорек тебя видит. – А потом взяла микрофон, что лежал у нее на коленях, включила его и произнесла: – Сергей Владиславович, можно начинать. Пожалуйста, «Любовь, Комсомол и Весна».
С трудом веря, что будет сидеть рядом с этой великой женщиной, Димка опустился на соседнее кресло.
На сцену вышел Игорь. Он был одет попросту, не по-концертному, в обычные черные брючки и свитерок-водолазку, и от этого было особенно заметно, какой он худенький. Остановившись перед микрофоном, он слега поправил стойку по своему росту и кивнул, давая понять, что готов. Звукорежиссер засуетился у своего пульта, из динамиков ударила музыка, и голос Игоря грянул, словно с разлета подхватив ритм:

Звени, отваги колокол!
В дороге все, кто молоды.
Нам карта побед вручена!

Пахмутова широко распахнула глаза, слегка подалась вперед, замерла, да так и просидела всю песню, беззвучно шевеля губами. Со стороны могло показаться, что она повторяет вслед за певцом ее слова, но Димка присмотрелся и понял, что это не так. По движениям губ Александры Николаевны он уловил, что она шепчет в полном восхищении: «Так, так, Игорек! Браво, Игорек! Верно, малыш, верно!» А мальчишеский голос уже искрился где-то высоко-высоко, чеканя слова припева и высекая из них солнце: «Любовь, Комсомол и Весна! Любовь, Комсомол и Весна!» И снова Димка чувствовал, что у него кружится голова от этого полета, и это пел Игорь Ласточкин, его Игорек, его воробьишка! Сказать, что Димка был горд, значит, ничего не сказать.
Когда песня закончилась, Игорь еще несколько секунд стоял, сияя, весь устремленный ввысь, словно вот-вот взлетит, и лишь потом немного расслабился, очевидно, вспомнив, где находится, и вопросительно посмотрел в зал.
Пахмутова взяла микрофон:
– Спасибо, Игорек, спасибо, солнышко! Отдохни минуточку, я сейчас.
Поднялась со своего места, подошла к Григорьеву и начала о чем-то с ним говорить, а Игорь, немного растерявшись, сел на край сцены и свесил ноги вниз, действительно давая им, таким образом, немного отдохнуть.
Вскоре Пахмутова вернулась на свое место, села, опять включила микрофон и произнесла ласково:
– Игореша, ты не очень устал? Споешь мне «Беловежскую пущу»?
И Игорь с готовностью вскочил:
– Конечно, Александра Николаевна! Я очень постараюсь!
И он спел «Беловежскую пущу». Спел так, как ни разу не пел на репетициях. И когда на словах «серой птицей лесной из далеких веков…» его голос взлетел до немыслимого хрусталя, Пахмутова ахнула и прикрыла рот ладонью, еле сдерживая эмоции, а Димка пошатнулся в кресле и закрыл глаза, потому что сердце его на этот миг остановилось в сладких спазмах.
Когда музыка смолкла, Пахмутова легко, как девочка, взбежала на сцену, обняла Игоря и стала что-то быстро и горячо говорить ему, а потом спустилась, снова подошла к Григорьеву, и они вместе куда-то вышли.
Поняв, что слушанья, по-видимому, завершены, Игорь тоже спустился со сцены, подошел к Димке, который все еще оглушенно сидел на своем месте, дотронулся до его плеча и тихонько спросил:
– Тебе понравилось, Митя?
Тогда Димка сгреб его в охапку, посадил себе на колени и уткнулся лицом в его волосы, пахнущие лавандой:
– Господи!.. С какого неба ты к нам пришел?.. Игорешка ты мой! Да что же ты с людьми делаешь!..
Пахмутова уехала.
Григорьев вернулся в зал, присел рядом с Димкой, велел Игорю немножко погулять и, когда тот послушно вышел, глубоко вздохнул и произнес:
– Ну во-от…
– Что случилось, Сергей Владиславович? – насторожился Димка.
– Да так, сущие пустяки, – Григорьев вынул носовой платок и вытер взмокший от волнения лоб. – Впереди у нас что? Олимпиада у нас впереди.
И Пахмутова хочет, чтобы Игорь пел две ее олимпийские песни. И будет его рекомендовать на самом высоком уровне. А поскольку Брежнев Игоря любит, вопрос можно считать решенным.
Димка просто ошалел от неожиданности.
– Знаешь, что она мне только что сказала? – продолжал Григорьев. – Чего, говорит, стоят все наши университеты и консерватории, если вот эти вот мальчишки в сто раз лучше нашего понимают, как надо петь! Так что работы у тебя теперь, Дмитрий Александрович, в разы прибавится. В запасе у нас на все про все полгода. А если на Олимпиаде Игорь споет так же, как сейчас, я вас, пацаны, озолочу! Любое ваше желание, всё, что прикажете! Коврами вам дорогу выстелю!
– Не надо коврами, Сергей Владиславович, – проговорил Димка. – Лучше включите в репертуар хора «Колыбельную моряков» на стихи Крапивина.
– Чего-чего включить? – не понял Григорьев.
– «Колыбельную моряков». «Ночь бросает звезды на пески…»
– Ах, эту… А зачем?
– Игорь очень хочет ее спеть. Это мечта всей его жизни.
– Да ну? Хм… – Григорьев задумчиво почесался, пожевал губами и кашлянул. – Не вопрос. Включим, пусть поет. Только сначала Олимпиада. По рукам?
Димка кивнул, и Григорьев, поднявшись, широким журавлиным шагом вышел из зала.

6.
Блистательно отпев праздничный концерт на 7 Ноября, Игорь снова слег. Ноги у него, правда, в этот раз не отнялись, но с высоченной температурой он прометался в постели больше недели, и, глядя, как он страдает, Димка понимал, что эта лихорадка намного опаснее, чем приступы с ногами, потому что такой нервной горячки мальчишеское сердце могло просто не выдержать.
Что Игорь снова надолго свалится, стало несомненно уже в антракте между отделениями концерта. Мальчишку знобило, он буквально лязгал зубами, по лицу его струился холодный пот, и перепуганная врачиха, что с некоторых пор ездила с ними на все серьезные мероприятия, делала ему уколы и давала что-то понюхать, пытаясь привести в норму. Потом Димка закутал его в теплый плед, прижал к себе и, грея своим дыханием его ледяные, как сосульки, пальцы, начал что-то ласково говорить ему, а Игорь прятал лицо у него на плече и тихонько успокаивал:
– Не бойся, Митя, все будет в порядке, я допою. Я чувствую, что смогу допеть.
И он действительно допел. Перед выходом его переодели во все сухое, потому что рубашка насквозь пропиталась потом, припудрили ему лицо каким-то порошком, чтобы капли не текли по нему, и Игорь с улыбкой, бодрым пионерским шагом вышел на сцену, где в ожидании солиста уже стоял хор.
Пахмутова и Добронравов были в зале. Димка видел, какими встревоженными глазами смотрят они оба на маленького певца, прекрасно понимая, каких неимоверных усилий воли стоят ему эти улыбки и бодрость.
После «Беловежской пущи» зал минут пять аплодировал стоя. Когда подобное случалось здесь в последний раз, было трудно припомнить. Иностранные гости были просто в восторге. Из-за кулис Димка видел растроганные, восхищенные лица африканцев, арабов, китайцев, которые били в ладоши, вскрикивали «браво» и, не стыдясь, смахивали слезинки. По завершении концерта эти же африканцы, арабы, китайцы с огромными корзинами цветов стали ломиться в гримерку к Игорю. Всем им хотелось поближе взглянуть на советского вундеркинда, выразить ему свои чувства, пожать руку. Отказать им, конечно же, было нельзя, и воробьишка еще с полчаса был вынужден улыбаться иностранцам, благодарить, кланяться и принимать подарки. Наверное, все это тянулось бы еще дольше, если бы не выручила Пахмутова. Ей удалось переключить внимание гостей на себя, как на автора песни, и, когда те отвлеклись и стали поздравлять ее, она махнула Димке рукой:
– Вези, вези его скорее домой, пока они не опомнились!
И Димка, радостно и благодарно кивнув ей, чуть не на руках потащил обессиленного Игоря к машине.
«Нельзя ему петь! – металась в его голове ужасная мысль. – Это убьет его! Еще пара таких концертов, и…»
Но как не петь, если это было единственное, что Игорь умел делать по-настоящему хорошо, а впереди была Олимпиада, на которую воробьишка уже был заявлен как основной солист! Его ждали Магомаев и Лещенко, с которыми он вскоре должен был начать совместные репетиции, а Григорьев уже получил от Пахмутовой ноты ее новых песен и минусовку в исполнении автора на фортепиано.
Листая партитуры, Григорьев поеживался от обуревающих его сомнений:
– Странные какие-то песни, честное слово… Ну как, скажите на милость, это исполнять ребенку, если первая фраза здесь: «Будет небесам жарко»! А эта вот, наоборот, не песня, а «Спокойной ночи, малыши» какое-то: «До свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес»… Ничего не понимаю. Что такое с Александрой Николаевной? И неужели это утвердили наверху?
А Димка слушал его ропот и в тихом восхищении понимал, что, исполнив эти песни, воробьишка навсегда впишет свое имя в историю, потому что одна песня должна была звучать на открытии олимпиады, а другая – олимпиаду завершать.
А Игорь между тем метался в бреду. Вцепившись в Димкину руку своими прозрачными ледяными пальчикам, он бормотал, задыхаясь и кашляя:
– Ты только не уходи, Митя! Ты только меня не бросай! Если ты уйдешь, я сразу улечу. Они там говорят, что мне уже можно, но я не хочу, я боюсь, Митя!
И Димка почти физически ощущал присутствие смерти в комнате, где лежал мальчишка, и крепко держал его за руку, и клялся, что никогда его не бросит, потому что любит его, своего воробьишку, больше всех на свете и никому его не отдаст.
Через восемь дней Игорь потихоньку пошел на поправку.
Когда он услышал, что ему предстоит петь с Магомаевым и Лещенко, он просто затрепетал от страха.
– Не понимаю, чего ты боишься! – пожимал плечами Димка.
– Но они же великие певцы! – восклицал взволнованный Игорь.
– А ты? Разве ты сам не великий певец? И они, между прочим, это прекрасно понимают. Так что не волнуйся, вы будете на равных.
Игорь благодарно улыбался ему, и эти улыбки красноречивее любых слов говорили Димке, что на этот раз все действительно обошлось и смерть миновала его маленького друга.
Словно специально, чтобы окончательно рассеять все страхи Игоря, позвонил Лещенко. Поинтересовался здоровьем и спросил, может ли малыш сам подойти к телефону. Игорь, конечно же, подошел. Димка не стал у него выпытывать, о чем он говорил со Львом Валериановичем, но на следующий день Лещенко прислал Игорю гостинцев, и стало очевидно, что все в полном порядке и бояться Игорю больше нечего, тем более что в одной из коробок с конфетами обнаружилась красивая открытка с автографом Лещенко: «Лучшему в мире мальчику в надежде на плодотворное сотрудничество».
У Димки просто крылья выросли от гордости за своего воробьишку. Игорь, похоже, тоже был счастлив. Открытку он поставил между стеклами шкафа, чтобы постоянно видеть ее.
Именно в такие минуты максимального счастья и максимального страдания своего маленького друга Димка с наибольшей отчетливостью понимал, до какой степени любит его. Возможно, относительно Димкиного возраста это звучало немного забавно, но его чувства точь-в-точь походили на чувства нежного отца, который обожает своего сына, до невозможности гордится каждым его успехом и трагически переживает каждую неудачу, а тем более болезнь. И Игорь тоже любил Димку – кто знает, правильно ли сказать, что как сын, ведь дети часто не ценят своих родителей и бывают по-черному неблагодарны. А Игорь ценил, был благодарен и ежеминутно давал это Димке понять. За все годы своей дружбы они не то, что ни разу не повздорили, как это порой бывает даже между самыми близкими людьми, но и ни одного грубого или обидного слова друг другу не сказали. И что бы ни случалось с Игорем, как бы ни тормошила и ни колотила его судьба, его верный помощник, защитник и рыцарь Димка всегда был рядом, и мальчишка был уверен, что в любой момент может опереться на его плечо.
Между тем настала зима. Близился Новый год, а вместе с ним и день рождения Игоря, потому что он родился первого января и ему должно было исполниться одиннадцать лет. Димка, естественно, начал думать, как бы это отпраздновать и что бы такое подарить воробьишке, у которого, в принципе, и так было все, чего он только мог пожелать. Григорьев начал поговаривать о каком-то ресторане в том смысле, что не кутнуть ли всем хором на празднике у первого солиста. Но Игорь опять заартачился:
– Не надо ресторан, хочу только с Митей!
И Григорьев махнул рукой:
– Да ну вас… Делайте, что хотите.
Денег, правда, отвалил, и препорядочно, предоставив Димке самому решать, как их использовать. Да, иногда Карабас-Барабас умел быть щедрым.
– У нас есть хорошие деньги, – отчитался Димка Игорю. – Что ты хочешь на день рождения?
– Я? – почему-то удивился тот. – Ничего.
– Как ничего? А почему?
– Потому что у меня все есть. Ты лучше себе купи что-нибудь.
– Мне? – теперь уже удивился Димка. – Но это ведь твой день рождения, а не мой!
– Какая разница? Ты ведь мой, – пожав плечами, вполне логично рассудил Игорь. – Ты уже года два не покупаешь себе никаких подарков. Вот возьми и купи.
– Так у меня, вроде бы, тоже все есть… – развел руками Димка. – Чего мне еще?
– Тогда ничего не покупай, а лучше прибереги эти деньги на всякий случай, – очень по-взрослому решил Игорь. – Мало ли что, вдруг потом понадобятся. – И добавил немного печально: – Всегда хорошо, когда есть на черный день.
«Опять он про черный день!» – застонал в душе Димка, но сделал так, как посоветовал Игорь.
А подарков и поздравлений к Новому году им и так прислали целую гору. Кто-то вспомнил, что день рождения Игоря совпадает с праздником, кто-то нет, но подарки шли и шли без перерыва дня четыре – от поэтов, композиторов, партийных и комсомольских руководителей и просто от рядовых поклонников таланта Игоря Ласточкина – и скоро ими была завалена вся детская. Самым трогательным подарком оказалась бандеролька из Семипалатинска, в которую какая-то добрая казахская бабушка аккуратно вложила носки, рукавички и шарфик, связанные собственными руками из чистой верблюжьей шерсти, и приписала старческим, уже не очень уверенным почерком: «В Москве, наверное, холодно, Игорек. Носи на здоровье, береги горлышко, айналайын. Мы все так любим, как ты поешь». Игорь не понял, что такое «айналайын», но догадался, что это, наверное, что-то очень ласковое.
– Надо будет обязательно ей ответить, – сказал он, с удовольствием примеряя подарки. – Я сам ей напишу и поблагодарю.
И, правда, написал. А подарки бабушки действительно стал носить, особенно когда в конце января ударили тридцатиградусные морозы и завыл ледяной ветер, примчавшийся из Арктики.
Новый год они встретили вдвоем, сидя в полутемной детской на полу, у зажженной елки, объедаясь конфетами, фруктами и пирожными и вполголоса болтая о пустяках. Димке уже давно не было так хорошо и спокойно на душе, как в эту праздничную ночь. Наверное, на свете не может быть ничего лучше, чем вот так сидеть вдвоем с дорогим тебе человеком и просто болтать о пустяках. А еще в эту ночь Димка впервые по-настоящему осознал, что у него есть семья. Раньше он как-то не отдавал себе в этом отчета, а теперь вдруг понял, что Игорек Ласточкин и есть его семья, причем настоящая, крепкая и надежная, не то, что с отцом, который в свое время просто выкинул Димку из дому в интернат, чтобы не мешал ему во второй раз жениться. «Повзрослел я, что ли? – как-то мельком подумал Димка и улыбнулся своей неожиданной мысли. – А все-таки славно, что мы не пошли в ресторан. Сколько бы сейчас было шуму, да и воробьишка опять устал бы…»
Игоря за новогоднюю ночь показывали по телевизору три раза. Он пел «Голубой вагон», «По секрету всему свету» и «На дальней станции сойду». И хотя обычно все артисты в Останкине в праздники работали в прямом эфире, на этот раз последнюю песню прокрутили в записи, а потом Геннадий Белов, сидя в студии за накрытым столиком вместе с композитором Шаинским, с необыкновенной теплотой хвалил Игоря, а ведущая Валентина Леонтьева с улыбкой кивала, соглашаясь с ним.
– Ну, и кто тут великий певец? – шепнул Димка на ушко Игорю, и тот ласково потерся виском о его плечо.
Смотря телевизионные записи, Димка вдруг поймал себя на мысли, что петь простые, незамысловатые, чисто детские песни Игорю уже как-то даже не к лицу. Все, да и сам Димка, настолько привыкли, что Игорь исполняет масштабные, сложные, суровые и подчас на ребенка не рассчитанные произведения, что Крокодил Гена из его уст звучал просто как трали-вали: ну, вроде как выбежал мальчуган в магазин за хлебом, идет себе по тротуару, помахивает авоськой и напевает что-то жизнерадостное… Игорь и впрямь отдыхал на подобных песнях. Они давались ему легко, потому что их содержание он прекрасно понимал сам, без Димкиных объяснений. В них не надо было добираться до глубин души слушателя, они просто поднимали настроение и нравились, но и только. А Игорь был в этих песнях настоящим ребенком, каким его вообще видели редко и в жизни, и на сцене. Он играл, веселился, даже немного дурачился, напевая их в микрофон, и его великий голос на какое-то время становился просто мальчишеским – пропадала в нем эта разрывающая сердце напряженность, от которой иногда волосы шевелились на голове, он не взлетал и не падал, а просто как бы скакал по классикам на одной ножке: раз-два-три, ну-ка, повтори! Это было настолько естественным, что даже песней не казалось.
– Знаешь, Митя, – как-то раз сказал Игорь в одну из своих грустных минуток, – мне очень часто кажется, что на сцене я занимаю чужое место.
– Вот тебе и раз! – удивился Димка. – Как чужое? Это чье же?
– Твое, – вздохнул мальчишка и добавил, совсем запечалившись: – Если бы с тобой раньше не случилось этого несчастья, первым солистом сейчас был бы ты, и это было бы правильно.
– А ты, значит, неправильно?
Мальчишка не ответил, только как-то неопределенно пожал плечами и опустил глаза.
– Ну, вот что, – сказал Димка очень серьезно. – Запомни раз и навсегда: Игорь Ласточкин не может быть не на своем месте просто потому, что это место – единственное в мире. На вершине оно всегда есть только для одного человека. Все остальные стоят ниже. Сейчас на вершине ты. Так что, рожденный ползать, освободи взлетную полосу.
– А я хочу, чтобы на вершине стояли мы оба, – упрямо возразил Игорь.
– Хотеть не вредно, – вздохнул Димка и приклонил его к себе. – Но так не бывает, воробьишка. Кто-то всегда должен посторониться, чтобы дать место другому.
– И ты посторонился?
– Да. И ни на секунду не пожалел об этом. Я горжусь и восхищаюсь тобой, для меня честь быть с тобой рядом, и этого вполне достаточно. Собственной славы мне не нужно, я для нее не создан.
Игорь задумался. Молчал долго, как всегда тихонько посапывая возле Димкиного уха, а потом вдруг сказал:
– Когда-нибудь я тоже посторонюсь, Митя. И обещай, что тот, кого я пропущу вперед, тоже всегда будет под твоей защитой. Ладно?
Подобные слова просто невозможно было переносить! Димка хотел что-то горячо возразить, но Игорь крепко сжал ему руку:
– Пообещай. Пожалуйста…
И Димка, сам не веря, что сказал то, что сказал, прошептал:
– Обещаю, воробьишка.

7.
Устроившись на заднем сиденье своего джипа, художественный руководитель и генеральный директор Государственного образцового хора мальчиков имени Игоря Ласточкина Дмитрий Александрович Лещак вынул из кармана телефон и набрал номер. Женский голос ответил ему уже после первого гудка, так что стало очевидно, что его звонка ждали с нетерпением.
– Ну, как, Вера Николаевна, Андрюша готов? – спросил худрук мягко.
– Давно готов, Дмитрий Александрович! Сидит, ждет, мается.
– Чего же маяться-то? Мы ведь договорились.
– Ну, вы же знаете, какой он у меня мнительный! Наказание просто… Всю ночь не спал, волнуется страшно.
– Всю ночь? Ай-яй-яй, это зачем же? Так не годится. Можно мне с ним поговорить?
– Конечно, конечно! Андрюша, сынок, иди скорей, Дмитрий Александрович звонит!
Мальчишеский голос зазвенел в трубке взволнованно и радостно:
– Алё, это я!
– Слышу, что ты. Тебя ни с кем не спутаешь, – улыбнулся Лещак. – Ну, как настроение, воробьишка?
– Жутко мне чего-то… – честно признался мальчишка, потому что в последнее время привык вообще ничего не скрывать от любимого худрука.
– К Сергею Владиславовичу ехать жутко?
– Ну да… Он же великий…
– Ну, ничего страшного. Вместе же поедем. Честное слово, Григорьев не кусается, да и я тебя в обиду не дам.
– Спасибо, Дмитрий Александрович.
– Ну, вот и славно. Через полчаса я буду у тебя, и поедем. Не волнуйся сам и не расстраивай маму. Всё, пока!
Спрятав телефон обратно в карман, он вздохнул и сделал знак водителю: трогай.
Широченная спина дяди Леши, как и прежде, заслоняла почти весь передний обзор. Он заметно постарел за эти годы, отрастил усы и обзавелся лысиной на темечке, почему и носил кепку. Но во всем остальном он по-прежнему был богатырем с огромными ручищами, которыми мог кого угодно свернуть в бараний рог.
– Однако, честь для пацана, – проворчал он, трогая джип с места и выруливая на улицу. – Сам худрук персонально за ним на машине заезжает, как за министром…
– Ты же знаешь, что это не просто пацан, – возразил Лещак. – Это Андрюша Лучинкин. К такому заехать не для него, а для меня честь.
– Все-таки странный ты человек, Димка, – вздохнул шофер. – Никогда я тебя не понимал. Впрочем, это не мое дело. Ты босс.
– Да ладно тебе ворчать, – добродушно махнул рукой Лещак. – Лучше включи мне его. Последние десять минут вчерашней репетиции. Хочу послушать.
Дядя Леша послушно вставил флешку в плеер и покрутил тумблер времени.
Мальчишеский голос торжественно грянул из динамиков, выводя слова суровой песни: «А те мальчишки только и успели надеть свои солдатские шинели…» Лещак закрыл глаза. Эту песню они готовили к праздничному концерту в честь 60-летия Великой Победы, и для девятилетнего Андрюши Лучинкина это должно было стать первым выходом на по-настоящему большую сцену. Звучащую сейчас фонограмму Лещак вчера послал Григорьеву, который уже много лет как перестал был Карабасом-Барабасом, потому что после инсульта был прикован к инвалидному креслу и, следовательно, ничем руководить уже не мог. Послал и приписал: «Послушайте и, если узнаете, кто это, обязательно позвоните мне».
Григорьев позвонил в тот же вечер. Голос его взволнованно дрожал и срывался:
– Димка, сукин сын, ты что мне прислал? Разыграть решил старика?
– Почему разыграть? – улыбнулся Лещак. – Все на полном серьезе. Узнали?
– Да как же я могу не узнать Игоря Ласточкина! – вскричал Григорьев. – Разве можно с кем-то спутать этот голос! Но, послушай, ведь Игорь не мог петь эту песню. Он ведь умер раньше, чем Пахмутова ее написала!
– А это и не Игорь, – вздохнул Лещак. – Это Андрюша Лучинкин, новый первый солист нашего хора.
– Что-о? – изумление Григорьева не знало границ. – Не смейся надо мной, Димка, это не смешно!
– А я и не смеюсь, Сергей Владиславович.
– Ты хочешь сказать, что такой мальчишка сейчас поет у тебя в хоре?!
– И еще как поет! Сами же слышали.
– Немедленно привези мне его! – потребовал Григорьев. – Это же мистика какая-то! Не поверю, пока собственными глазами не увижу!
– Хорошо, – согласился Лещак. – Завтра будем у вас.
«Сигнальщики-горнисты! Сигнальщики-горнисты!» – звенел мальчишка в динамиках, и худрука душили слезы, потому что Игорь Ласточкин стоял сейчас перед ним, как живой, – он вернулся через двадцать с лишним лет. По крайней мере, голос его вернулся. Можно было называть это как угодно – мистикой или еще как-нибудь, но это была правда, неоспоримая правда, потому что существовал на свете совершенно реальный Андрюша Лучинкин, девятилетний мальчик-воробьишка, который с некоторых пор пел голосом Игоря Ласточкина так, что даже тонкие специалисты не могли уловить разницу. «Свершилось… – думал Лещак всякий раз, когда слышал пение этого ребенка. – Да, через столько лет свершилось! “Митя, будь защитником для того, кого я пропущу вперед…” Буду, Игорек, буду. Я же тебе обещал!»
Он слишком хорошо помнил, как умирал Игорь. Это началось после праздничного концерта к 8 Марта. Когда они вернулись домой, мальчишка неожиданно почувствовал резкую боль в спине. Она все усиливалась, разрасталась и к ночи стала нестерпимой настолько, что Игорь кричал, грыз подушку и бился об нее головой. Вызванная «скорая» без разговоров забрала его в больницу. Утром оттуда позвонили и сказали, что Димке лучше приехать.
Он помчался.
Игорь лежал в отдельной палате, совсем небольшой, но очень уютной. Он был без сознания, и только взглянув на него, Димка сразу понял, что он умирает и на этот раз уже не обойдется. Как сказал врач, у Игоря отказали обе почки, а вместе с ними отказало и все остальное. Долго и мучительно боровшийся с болезнью маленький организм наконец не выдержал и рухнул. Сделать с этим уже ничего было нельзя.
Димка несколько часов просидел у постели Игоря, все надеясь, что тот очнется и на прощание хотя бы посмотрит на него. Но Игорь не очнулся. А сам Димка опомнился только тогда, когда осознал, что маленькая прозрачная рука его воробьишки, которую он все время держал в своих ладонях, начинает холодеть.
Тогда Димка заревел. Благим матом. Никого не стесняясь, он прижимал к своим губам уже мертвую руку Игоря и голосил, обливая ее слезами. Только что у него был друг, брат, сын, и вдруг в один миг не осталось никого! Понять это было невозможно. Еще труднее было с этим смириться.
Хоронили Игоря торжественно, за государственный счет, но похороны вышли на удивление немноголюдными. Мальчишек из хора Григорьев на них категорически не пустил и, конечно, правильно сделал, потому что не детское это было зрелище. Сам он стоял у могилы, весь в черном, а Игорь лежал в своем гробике, крошечный-крошечный, словно игрушечный, и лицо у него было спокойное, как у крепко спящего. Он не спел на Олимпиаде. Не спел свою любимую «Колыбельную моряков». Даже не попрощался с Димкой. Но какое это теперь имело значение! Смерть здесь была главнее всех.
Проводить Игоря приехали многие известные люди. Кто не смог, прислали пышные венки. Приехала Пахмутова. Димка ревел не переставая – среди всех этих людей он был одним из очень немногих, кто любил самого Игоря, а не его хрустальный голос. Кончилось тем, что ему стало дурно, и Григорьев, подхватив под мышки, запихнул его в машину:
– Поезжай домой. Нечего тут… Вместе с ним в могилу хочешь?
Димка хотел. Но какой-то странный, едва слышимый голос в его голове повторял и повторял ласково и вкрадчиво: «Митя, не надо. Пожалуйста, Митя. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты жил долго. А я еще приду. Честное слово. И ты меня сразу узнаешь».
Тогда Димка не мог с уверенностью сказать, слышал ли он действительно эти слова или это была просто болезненная галлюцинация помраченного горем рассудка. Теперь же он понимал, что никакой галлюцинации не было. Игорь действительно вернулся к нему, и он сразу его узнал.
Стоял сырой и холодный апрельский день. Еще кое-где лежал снег, хлюпали лужи, хрустела под шинами автомобиля ледяная каша. Маленький Андрюша Лучинкин в синем пуховичке и вязаной шапочке с помпоном взволнованно приплясывал у подъезда своего дома, ожидая Лещака. Нет, он был совсем не похож на Игоря. Он был более светленький, не такой худенький и угловатый, но тоже тоненький и легонький и выглядел младше своих реальных лет.
– Ты чего же это здесь топчешься! – воскликнул Лещак, открывая дверцу, когда джип затормозил у подъезда. – Простудиться хочешь? Смотри, как дует!
– Да я… это… Дмитрий Александрович… – смутился Андрюша, не зная, как оправдать свое волнение.
– Давай, прыгай скорей! – жестом позвал его худрук и улыбнулся, когда мальчишка ящеркой шмыгнул на заднее сиденье рядом с ним: – Ну, что, уже не так жутко? Вот и славно. Значит, споешь Сергею Владиславовичу «Колыбельную моряков», воробьишка? Он очень хочет ее послушать.
– Конечно, Дмитрий Александрович, – тоже улыбнулся в ответ Андрюша. – Я очень постараюсь!
«Он споет! – подумал Лещак, чувствуя, что его душа понемногу успокаивается. – Он обязательно споет! И не только перед Григорьевым. Когда-нибудь он выйдет с этой песней на большую сцену, и весь мир опустится перед ним на колени, потому что так сбудется мечта Игоря Ласточкина, моего воробьишки, самого чистого и звонкого мальчика на планете Земля!..»
– Поехали, дядя Леша, – велел он, закрывая дверцу, и шофер, покряхтев и повозившись для порядку, тронул джип с места.


30 января 2018 года.









Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 52
Опубликовано: 31.01.2018 в 19:21
© Copyright: Алесь Черкасов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1