Крила. Глава 15


«Недiля- Рано утром приходил Серхио.
Субота –Рубав та складав дрова. Сделал умывальник. Носив воду.
П’ятниця- Чистив гнiй, викидав солому. Був дощ. Зломив, спиляв акацию.
7 червня. Провел день в обществе Оли. Видел Масть в белом платье. «Дядько ногами загоряе». Инга. Дарю по букету. -Снимай девушек. -Снял бы, да нечем. Они сами идут. Просил прощения у Инны, сестры Владика. Подружка Аллы выросла за год. Итак, я подарил букет Инне, и после этого скажите, что мечты не сбываются. Я обломал Пастушку своим неприходом. Да, я сделал ее. А как ей было неловко, что я ее обделил букетом, пусть знает свое место. Но теплое нежное чувство к сестре Владика в меня закралось. Надолго ли?
8 червня. Звонил Пастушке. Она раздосадована моим неприходом. Тобi пасуе до цього червонi туфли. Серхио разрисовывает свои шорты. Позвал Жанну, Олега и Володю. Гуляли с Пастушкой, ни слова. Вывихнули ей палец. Она была во всем красном.
9 червня. С Серхио бегали вокруг речки. Начали работать после Троицы. Дядя Петя принес сапу. Приходил Серхио. Я порубил дрова. Поотпиливал сухие ветки. Поскладывал их возле навеса. С Серхио смотрим «Робин Гуда», «Хит Фабрику».
10 червня. Бегаем вокруг речки. Сашка видел два раза с утра. Как он шел на работу, потом она зашла за магазин, выгонял ее оттуда, корову и теленка Владика, терял из вида. Пасем с Бабушкой. Бабушку ударяет корова Сашка, а в это время был за бугром, и лежал. Все ее лицо было залито кровью, и босиком по колючкам, и я подбежал к ней, потом к месту, где ее ударила. Взял воду обмыть ей лицо. Погнали домой. Скот залазил в реку. Еще перед этим я уговаривал ее гнать, а она «ни в какую». Быть может, этого и бы и не случилось. Разогнал скот по дворам. Тетя Нина вызвала «скорую». Приехала «скорая». Бабушку доверил медсестре. Сказал шоферу: «Беречь ее, как зеницу ока». Пошел пораться. Хоть и грязный, но от чистого сердца. Бабушка сказала, как Тетке Маньке выдоить корову. Микола, Дядя Петя, Тетя Нина и Тетя Надя стояли, разговаривали. Серхио помогал мне морально, я покурил от волнения, потом часто звонил в больницу, Бабушку не привезли. Она потом звонила из райцентра. Выключил свет у поросят. Бабушка не разрешила мне ночевать у Пампушек. Потом пришел Дядя Петя и Серхио, и забрали. Перед этим с Серхио поели у нас манку и бутерброды. Тетя Нина постелила мне в зале».

Бабушку долбанула бешеная корова, и выбила оставшиеся зубы, у нее было залито кровью лицо, ее забрала «скорая», а у меня в башке вертелась дурацкая песня группы «Грин грей», именно вирусная фраза, которую напевал: «Мой дом сегодня ночью опустел», что-то вроде того, (кассету мне дал послушать Краб), что с этими художественными вещами у меня связаны неприятные ассоциации по поводу бабушкиных травм.. Реально так произошло непредвиденное. Как и в этом поединке с бешеной коровой, при которой меня, как назло –дернуло очутиться с другого полюса -именно на противоположной части небольшого холма-кургана. Главное в этой истории именно то, что оказался от нее буквально на противоположной стороне холма, и у нее не хватило сил отбиться от бешеного животного- ни убежать, ни отмахнуться, ни оказаться ближе ко мне. Моя престарелая Бабушка и взбешенное дикое-домашнее животное. Сколько ей удалось пережить- сколько выпало всего на ее неполный век. Мы не предъявляли ни к кому иск после того случая, не требовали возмещения вреда, причиненного здоровью. И в этом прощении, когда можно было юридически защищать свои интересы, тоже была ее огромная внутренняя сила- не проучить других, не наказать, ни потребовать усыпить животное, лишив сельских единственной кормилицы, а просто отпустить ситуацию. Да, по закону ты прав, тебе все положено. Все на твоей стороне, но есть великая сила прощения. Бог милостив. И ты по-христиански, отпуская, прощаешь.

11 червня. Потом пришел Серхио, утром в половине 5-го мы побежали. Потом я выкидал буряки из ямы, и попорался с его помощью. Тетка Манька выдоила корову, мы загоняли кур. Сдавала молоко. Потом завтракал у Пампушек, ждал бабушкиного звонка, выгнал корову. Поперекидывал ячмень, и стал его сушить и сносить. Тетка Манька и Дед Гриша не обошли это вниманием, и спрашивали, стоит ли его сносить. Потом Бабушка сказала по телефону, что надо пойти к Бабе Варе сегодня. Я оделся. Сказал Серхио, чтобы выгнал коров, и пошел к ней дорогой с Бэтиком, по дороге напевая «FacttofactIshouldgo». Русалок не видел, но этот четверг был их. Леночке нарвал цветов по дороге, но ее уже не было. Краб сказал, что надо поговорить, и чтобы я зашел. Баба Варя дала мне поесть, и я попросил ее прийти помочь мне собрать сумки, но она не хотела, так как у нее налупились цыплята. Баба Таня «наехала» на нее, и она согласилась. Она показывала мне свои больные ноги. С Крабом и его другом мы прикалывались, рассказывали друг другу о проводах. Я травил анекдоты, он дал мне кассеты «GreenGrey» и «ВВ» и нажарил семечек, и мы пошли на мост. Они ловили рыбу. Краб проводил меня до моста, и я пошел в свое село. Начался дождь, и тогда я видел девчонку во всем красном и в косынке. Попорался. Бабушка пришла в 17.55 с бутылкой жидкости (фурацилина) в руке. Она слезно просила, и ее отпустили домой в больнице. Я не мог на нее смотреть. Я переживал о том, как она сможет есть и выговаривать буквы. Я уснул в 10, я проснулся есть. Жанна и Виталя через окна позвали меня гулять, я пошел. Были девчонки и Серхио. Мы пошли, травили истории и анекдоты. Потом все разошлись, а я остался с молодняком, потом их проводил до спуска, и вернулся домой. Я пообещал забежать за Серхио утром.

Бабушка, как когда -то сама спасалась от гитлеровцев, теперь постоянно прятала у себя от фронтовика-Деда Гриши Тетку Маньку, которую он постоянно бил, когда буянил и выпивал. Спасая очередную христианскую душу, какой это конфликт был для Бабушки- вступить в свою войну с победителем в войне. Когда Дед Гришка дрался с Дедом, кто побеждал из них? Когда Дед Гриша пил, его домочадцы запирались от страха в хате. Дед Гриша жил отдельно, особняком, как в келье, в летней кухне, включая громко радиоточку. Тетку Маньку говорила все время, изображая радость или восторг: «Ой, рыготалися»- типа «смеялись». Она делала чудесные, удивительно вкусные сахарные конфеты – красно-белые. И тут, когда их дед пил, они с внучкой заперлись в доме. Она потом пересказывала пережитое и свои страхи- как будто люди пережили стихийное бедствие или страшную грозу: «Наташа на бомажечку покакала». Они пережидали его пьяные буйства, прячась от грозного неугомонного деда, с которым не хотела связываться даже местная милиция. Собака у них была всеядная- ела овощи и фрукты и казалось, что у такого грозного деда- такая же злая и бешеная собака, шестиглавый Цербер, не меньше. Дед и его извечный антагонист Дед Гриша соревновались военными рубашками оливкового цвета, у обоих были сыновья- если приравнять, что у нашего деда зять, считай, сын, военные, кадровые офицеры. И в этом присутствовал элемент соревновательности, в их негласных разборках между собой, что у одного сын офицер, у другого зять, которым он все время задавался, что достойный человек, в элитных войсках, и сама военная служба почетна и престижна.

12 червня. С утра собирал вещи. Меня давили, душили слезы. Я рыдал в спальне, в новой хате, в сарае, и не мог найти себе места. Пришла Баба Варя и с Бабой Валей они собрали мне продуктов в дорогу: «iди, до тебе прийшла женщина»- сказала Баба Варя. То пришла прощаться Инга с дитем. Мы посидели, поприкалывались. До этого приходил Серхио, взял красок. «Что же, успеем попрощаться». Утром в 8 утра звонила Пастушка, «Мени казали, шо ти уезжаешь, щасливого пути!». Приехали Тетя Алла и Борис Андреевич. Витык приходил по дороге с узловой станции, разговаривали о биоэнергетике. Видел Краба на электричке. Пили газированную воду с Тетей Аллой, она и Бабушка меня посадили на поезд с пожилыми приятными людьми. Я положил сумки, пришел проводник, и сказал, что 14 и 16 места заняты, и показал телеграмму с заказом. Я перешел в 54, но вещи у меня остались там. Поселился с бабками, которые меня расспрашивали. Познакомился с девушкой, употребив фразу: «я коллекционирую надписи на футболках, разрешите прочитать»- как из фильма «Где находится нофелет?», который показывали на канале «1+1». «Interest».

В качестве послесловия к дневникам пастуха и бегуна.

«А корова уже доена, и парного молока мне давала она. Я ел, пил, еще спать ложился, затем работать шел. Дрова колоть, аль рубить, с нанятыми ею работниками. И я ел я с работниками с тарелки одной, и не брезговал я их старческим возрастом. Ибо ты с ними народ один, и народ «от Бога». Яко батька мой говорил мне. И меди всегда полон стол. Полон яств и напитков. Так широка душа у хозяюшки, не жалели ничего и никому.. Всех выручала. И звонить все приходили к нам, как какая беда за деньгами, за сахаром, за дрожжами, зерном все шли к моей кровной бабушке. Век ее не щадил, не миловал, много ей горя дали годы предшествующие. Мужа, свекрови лишили. Залишилась одна, без супутников. А воры во двор входили и брали все, ибо креста на них нет, пьяных и травой клейменных. И жил с ней душа в душу, рука об руку, боком к боку спали. Ночью гулять редко ходил, чтобы не боялась она, не тревожилась за меня. Парубковать ходил в своем крае села. Рiдной мове учила, как в дитинстве. Колодезную воду ей вытягивал, приносил. Скот разом пасли. Я с пасовища оной стороны, она с другой. И насiння полные кули у нее, и яблоки ароматные, что с соседних садов приносила, и мягкие вареники и пирожки творожные, все для меня несла. Для меня живет, знаю я, пуще всех ее люблю, яко маму мою, их обох, и батька люблю. Всех дороже мне. Вечер уже был, хотел гнать я скот, а она перечила, за горкой я сидел на шелковой траве-мураве, подля рогозы, песни пел, отдыхал я, тут она идет, спотыкается, ноги волочит, кровь изо рта хлещет. Нос отбит, и она хрипит и пятками по колючкам полевым идет, не замечая, что босая от болевого шока. Моя родная! Я к ней кинулся. Бешеная крова боднула ее. Я накинулся, обувь ее забрал, и принес ей. Стал врачевать. Да руки сами опускаются. Я не верил во все, что такое несчастье может с ней произойти. Пригнали мы скот. Я врачей ей вызвал. И приехали. И забрали ее, а я стал один. Стал пораться. На 2 дня ее увезли. Через день ехать мне от нее. Как мне быть. Как она, и что будет с ней? Соседи мои близкие забрали спать к себе. И она шептала в трубку мне. Зубы выбиты. Через день после Духова дня, позад 3 дни после Троицы Святой, привезли ее. Дверь открыла она. Я вещи собирал. На следующий день должна была приехать она при выписке. Покуда ее не было, все клевер сушил, все покошенное в комору снес и перекидывал, и так стали мы «одне проти одного», и как будто и не было ничего. Стала она готовить меня в дорогу, я как в не удел. И пошел я прочь, сердцу боляче. Сердцу жаль ее, одинокую. Вот как поеду я… в горле ком стоит, в комору я пошел. Вилами стал сено перекидывать. Сел я, и рыдать стал, так прежде не рыдал. Мужчины не плачут. Плачут молча, невидимо, незаметно для окружающих. Молча плакал и я, слезы утирал. Плач бил меня, не мог сдержаться я, не остановиться, Стало легче мне. К вечеру снарядила меня, и уехал я… Бабушке часто писал на рiдной мове. Но не отзывалась она. Но звонила мне. Очень рад я был слышать ее я под Новый год. 30 числа болезнь сразила меня. С ветряной оспой из Златоглавой Москвы отвезли в подмосковный госпиталь. Положили меня, облачился во все белое. Я так мучился. Так рассчитывал, что как встретишь Новый год, так и проведешь.

31-го, после сна медсестра зовет меня по фамилии. Мамка -ненька звонит мне и зовет: «сынка не страдай, много раз уже Новый год на моем веку. Не отчаивайся, все же не так проведешь его, как встретишь, ты поправляйся, выздоравливай, ждет тебя домой, всего 3 недели тебе до отпуска. И отец родной говорил мне все тоже самое. С новым годом! Привiтали меня, поздравляли. Успехов в службе, учебе желали, и гордятся мной, и пишаются.

Снова вспомнил я, как лежал в лазарете, когда от боли головной, ушной, зубной мучился, и ровные полоски света от транспорта ползли по стенам и потолку, и страдал так я, и отчаялся. И одна только мысль и спасла меня. И была для меня знамением: «меня любят и ждут». Меня любят и ждут. 01.01.1999»

Общий комментарий к послесловию.

Во время моей учебы я очень часто удивлялся тому, что мне каждую ночь снилось наше село. И я усвоил это за правило, что когда снится, что летаешь, это значит, что растешь, развиваешься, ускоряешься. А когда снится отчий дом- все у тебя будет в порядке на следующий день, тишь и спокойствие, никаких неприятностей по учебе. И эти мои сны были оазисом мира и добра, когда целый день меня окружали заботы и тревоги, тяготы и лишения, постоянное напряжение, борьба со сном и с голодом, напряженная учеба и хозяйственные работы, уборки территории, специальные обязанности, которые ее (учебу) не сказать украшали, а оттеняли, а иногда и замещали саму учебу. И в эти островки спокойствия и благодати мне хотелось окунаться чаще, я торопился раньше «отбиться», чтобы, приняв готовое положение, «изготовившись» ко сну, как в окопе со стрельбой, отставив ногу, еще до того, как успели выключить свет, и не дожидаясь, когда уляжется гомон- мысленно торопился окунуться в сны с головой, в которых не было напрягов, навестить мою Украину, хоть немного, но «побыть дома».

Будучи подростком, я всегда любил старательно записывать свои сны-сначала на последних листах общих тетрадок конспектов моих юридических дисциплин, -при том в нескольких ведомых одновременно тетрадках- но как такового единого дневника не существовало- я всегда писал в тетрадях –первых, попавшихся под руку, разрозненно, я иногда даже просыпался среди ночи, чтобы записать какую-то строчку, а потом, устав, по двадцать раз включать и выключать свет, писал в тетрадке наощупь, и потом утром удивлялся своему почерку и таланту, который даже не давал по ночам уснуть четырнадцатилетнему подростку, побуждая к творчеству, как будто уже тогда все «бурлило и кипело- но не хватало смелости зажечь». Тому творческому порыву, будившему и не дававшему сразу уснуть. Иногда я засыпал по часу-два, перебирая все мысли в голове, все события дня, которые мне всегда представлялись насыщенными и многообразными- что мне доставляло огромное удовольствие перебирать эти мысли, смаковать их, фантазировать, думы думать… На прогулках на лавочке я всегда уходил последним -не от того, что я на что-то рассчитывал от местных девушек- какого-то особого внимания, предпочтения или расположения, - ну, я действительно провожал их всех потом домой, а просто терпеливо ждал конца, боясь пропустить что-то значимое и важное. В том -то и дело, что может и не оказаться ничего важного и значимого. Безумств никто не совершал. Иногда все сидели и зевали со скуки, говорили ни о чем. И так проходили вечера- а в какие минуты становилось действительно невмоготу от скуки- эту тишину разбавляли проходящие шляхом мимо нас люди, или проезжавшие на мотоцикле, которых обязательно «подмывало» остановиться и со всеми поздороваться, тогда ведь не было не то, что Интернета, ни сотовой связи, тогда даже газа не провели- по телевизору уже тогда стало понятно, что ничего показывать не будут, и смотреть его незачем- весь интерес к нашей компании или к молодежи разрушался именно тем, что нам было скучно, а кто был старше, уже выпивал- и им было чересчур весело. И оказавшись заложниками двух крайностей – огромного и пустого досуга, которого было нечем наполнить, чем обсуждать какие-то новости о других односельчанах или псевдо-новости о том, что случилось в сельском клубе или «гинделике». А ведь это немецкое слово- как я поначалу допытывался у местных –что же это слово означает, но понимал и сам, без ответа, как-то интуитивно. «Гинделик» -питейное место, как «шинок», место для попойки «честной компании», разрисованное в пейзажи лона живописной родной природы. Я впервые увидел именно в гинделике женские стринги, демонстративно в своей непослушности вылезающие и выпрыгивающие из джинсов с заниженной талией, как пружина из прохудившегося со временем матраца, до того, как это стало трендом. Я потом узнаю, что в шинке случилось страшное современное побоище, ужасающее по своей жестокости после врадиевских зверств, которое потом переиначивали на все лады, преувеличивая размеры трагедии до гиперболы, что потом пришлось «по всем углам кровь отмывать». Первые зверства в нашем селе, до того как зверства в моей измученной стране стали трендом. Или мы просто сидели и рассказывали анекдоты. А потом и разбирали по запчастям и обсуждали. Это невинное и глупое занятие, которое я считал наиболее неудачным- разбор анекдота. Но я так и не избавился от привычки тратить свое время на что -то бесперспективное и нерациональное. Так, что я дочитываю иногда книги, ставшие неинтересными мне еще в самом начале, смотрю до конца скачанный фильм, выбранный по названию, несмотря на ужасный сюжет, и идиотские диалоги, непродуманный сценарий, и плохую игру актеров, потому что знаю: иногда именно самые последние минуты спасают провальный фильм. Иногда в футболе и хоккее гол забивают именно в последние минуты. Иногда самые важные слова произнесены именно тогда, когда их меньше всего ожидаешь- особенно фраза «останься». И я понимаю- вся фишка- в нарративе, в саспенсе, в ожидании- в фантазии на тему, что будет? И как я хочу этого. Пусть ожидания, там, у моря погоды, себя не оправдывают-как это скучный анекдот, разобранный слушателями по деталям-в котором тысячу раз перемыли все косточки его персонажам-мы вольны реконструировать развитие событий- как хотим, интерпретировать- как хотим. И когда я вел свой дневник в селе, и записывал эти досуги, встречи и разговоры, конечно событийно и эмоционально не окрашенные и пустые, я собирался сделать настоящую книгу, которая будет называться «про село» или «село». И будет такое солидное подарочное издание в дорогом и солидном переплете- а внутри в самом содержании будет всего два слова вместо всей книги- вся книга будет состоять всего-навсего из двух слов- «село умерло». В тот момент мне показалось, что селе нет вообще никакой перспективы- вот вся эта молодежь разъедется, бросит своих стариков, останутся из ребят единицы, но из них никто не хочет с селом связывать свою жизнь- это всем недостающее, свербящее и назойливое, как эти мухи по утрам, которые с рассветом начинают жужжать по всей хате и садиться на лицо- не давая, как следует, высыпаться-это беспокоящее и саднящее чувство малой Родины, которая всегда с тобой, в которой ты хочешь, чтобы все медленно угасало- чем было заполнено неуместным и невнятным новоделом. Это Родина, в которую не хочется пускать чужих, и видеть, как они моют свои машины в воде, в которой ты плыл, несмотря на коровью ссанину, в нескольких метрах от себя- и ты все прощаешь деревенским коровам-но никогда не простишь чужим… Эта Родина, в которой развалины или пустоты, разобранные дворы, в которых раньше тебя принимали ласковые старики, имен уже которых не упомнишь, а тогда и не хотел запоминать, а теперь ты можешь просто показать место-оно должно оставаться таким, как в детстве- пусть масштабные стройки и федеральные трассы проходят в других местах и маршрутах-наше трогательное и близкое, интимное прошлое не хочет перемен. Оно также не хочет назойливой суеты, этого молоха потребления-это место с бесплодными и никчемными, пропащими гнилыми никудышными разговорами благостней всей рассказанной тебе потом фальши от твоих сослуживцев и начальников. И можно еще много чего говорить об оттоке людей из деревни в город или еще куда, и про перспективы опережающего развития, новые точки роста и про агропромышленный комплекс. Про какие-то чудом в позапрошлом году среди всей нищеты, когда люди разбирают хаты мазанки на строй материалы, появились комбайны марки «Моисей Фергюссон» - они воспринимались мной как технические «космические пришельцы». Наверное, кто знает, тот сейчас вспомнит песню Боярского «Остров детства моего», и в чем-то окажется прав. Важным было то, что лишь спустя 19 лет я стал придавать значение таким вещам. Я столько раз упоминал в дневниках ничего не значащих для меня людей, тогда как за два года записей про Деда и Бабу Севу – почти ноль упоминаний. Про то, как я снимал Деда с окна, и принес воды Бабе Севе, и все. Еще «делали укол Деду» и «Дед меня не узнал». Весь тот пласт отношений и общения, просто выпал и внимания и поля зрения. Зафиксировался, но проявился много позже, когда людей не стало в живых. Сначала я даже об этом не писал, еще невдомек было, что уже через год все растворятся во времени, тишине и пустоте, и только потом я буду уделять этому внимание, как наверстывать упущенное и отправляться в машине времени своих воспоминаний, мысленно возвращаясь в беззаботный край моего детства.

Интересно было также то, что, со временем, я стал развивать описание отдельных сцен и периодов из прошлого. Так, в канун встречи Нового 1999 года, спустя полгода, я пробовал писать произведение в лазарете про травму бабушки «Две моих муки», про некоторые эпизоды общения с Неформалкой восстанавливал в период написания «Супергерл» в главе про Неформалку, тогда же примерно и эпизод с Девчонкой в «Сувенире 2», отделяя Городскую, в том же «Супергерл» это повествование в том или ином виде мной ведется уже с 2011 года. Тогда должно было пройти, без малого, 12 лет, чтобы потом проснулся во мне интерес, к тем событиям, а еще спустя 5 лет после начала системной писанины и воспоминаний-мемуаров. Раньше я решил удостовериться во всем лично, сличив и сопоставив все мои воспоминания с данными моих развернутых дневников, восстановив всю картину событий и сделав реконструкцию по хронологическим датам, а с учетом того, что описано, что я смотрел по программе передач в те вечера по каналу «1+1», имеет дополнительное подтверждение о ось координат. Так, художественное сочинение обросло документалистикой, отчего произведение стало более насыщенным и ярко выраженным, полноценным- потому что стало многогранным.

Писанина вошла в обычный ритм, так что пн-вт я напечатывал из зеленой и красной записных книжек, а в четверг записи в черных записных книжках, стенограммы бабушкиных речей. Среда -мои дневники за 2 года (1997 и 1998), продолженные в четверг. Сегодня была черновая правка. Меня удивляет лаконичность их содержания и запредельная не развернутость, тогда как было что сказать, как я намеренно выделял только главное и важное. В одном случае, это были пробежки, как мое основное занятие, в другом случае пастьба коров и домовые занятия, и что рисовалось мне не как хобби, увлечения, а как скелет и квинтэссенция моего целого дня, чтобы воображать себя совсем иным, но даже на этом я оставляю обороты, остроты. Я вспомнил также, как нашел жука, и потерял его, потом нашел другого». Нашел, как я репетировал выяснение отношений с Духом, хоть он мне другом не значился- даже готовился к этому, как к судебной речи и выступлению. Скорее, знакомство с ним не было таким, чтобы я мог его трезво оценить, как человека или соперника, или бороться за отношения с ним, в надежде чему-то у него научиться. Все находится в плоскости отказа, именно в моей готовности от чего-то отречься и отказаться, как от постыдного, что мне в целом доставляло неприятный осадок общения с ним, или вопреки всему, если знаешь, что тебе это действительно нужно, фильтровать негатив, чтобы научиться ценному-не бояться людей, как отец. Не избегать их-а получать от них желаемое-наглостью, дипломатией, напором-чувствовать людей, как их понимал и интуитивно чувствовал он. Я даже нашел все его речевки, которыми он опутывал, оболванивал, замолаживал легкомысленных баб, охмуряя их в любом состоянии, что даже мог соблазнить даже спящую или мертвую. Фишка в том, что водиться с такими мутными и малоприятными людьми- неизбежный атрибут нашего взросления. Жить не так как они, глядя на них, а находить свой путь и свои решения. Они пейсмейкеры, которые удерживают, пока ты бежишь дистанцию- ты равняешься на них, ориентируешься по ним, какие бы они не были, даже если не хочешь быть на них похожим, или в чем-то им подражать, даже если ты стесняешься свойства и знакомства с ними.

Я никогда не думал, что когда начну писать о Бабушке, буквально напишу обо всех селянах, я –то и цели перед собой никогда такой не ставил. Но для меня все эти люди, это какой –то особой мир, как затонувшая Атлантида, которую я собирался найти, и еще будучи ребенком, дал себе обещание. Потом про Атлантиду мне Тетя подарила книгу, но я книгу читал с разных мест, и не до конца, когда просыпалось желание, не методично и бессистемно, так и здесь. Желание написать книгу про село постоянно перемежевывалось какими-то личными событиями и планами, всегда было некогда, и не с руки, и грустно отметить, что именно сейчас такой повод представился. Когда я пишу книгу о тех людях, всех тех, кого знал лично, я больше себя ловлю на мысли о том, что я пишу книгу большей частью именно о себе, потому что образы этих людей, и их калька, это их проекция на меня, наши взаимодействия -как мы встречались, общались, как поступили, кто что сказал, кто что сделал. И они одинаково дороги, что они есть, и были когда-то в моей жизни, потому что знаю, что таких близких и родных, и таких одновременно далеких, уже не будет, хотя бы потому, что ты сам хочешь вернуться туда снова, а всех постепенно забирает время, подкашивают годы и болезни, и память о них это никакой не сувенир, и не ностальгия- это то живое, что внутри тебя –тот огнь, который бьется лепестком пламени в тебе, пока ты дышишь. Когда я был подростком, я шутил и писал в каких-то своих дневниках, что я напишу книгу про село, и напишу там буквально два слова «село умерло», и моя злость была связана именно с тем, как никчемно в то лето я проводил свое время, у меня там не было никаких приключений, я тупо ходил на лавочку, и поздно, безрезультатно приходил домой. Но ничего не случалось, никаких любовных историй и никаких интриг, и мне жаль было этого времени, растраченного впустую и вхолостую. Мы собирались и общались, я был единственным городским, но мне ничего не удавалось на фронте любви, во многом, благодаря и именно потому, что я не проявлял никакой активности. Я думал, что весь главный приз, если и достанется мне, то не благодаря тому, что я что-то делаю, или прилагаю какие-то усилия, а просто именно потому, что он мне будет, как награда, и подарок за то, что я есть, и я сам такой. За то, что я есть я. Уже во время учебы, я понял, что никто не будет платить тебе просто за то, что ты хороший парень. Еще я думал, что именно так я буду вознагражден за мое долготерпение. За то, что умею ждать, но ребята расходились, я оставался с кем-то и вежливо провожал домой. Я, хоть все время любил находиться в центре внимания, всегда слушал и молчал, ничего не рассказывал, хоть и много знал, много читал. Но в то лето я любил слушать, мне нравилось быть внутри компании –но слушать других- и несмотря на то. что мне не нравилась идиотская манера придумывать продолжение анекдотов, потом делать «разборы полетов» анекдотов или придумывать разные концовки анекдотов. Со временем, я думаю, что это еще не самое идиотские проделки с анекдотами, и это даже можно простить, и это не так уж и важно. Когда я видел клип на Ютюбе со словами Коэльо «На смерть Маркеса», там были эти удивительные заветные слова «Я бы не больше говорил, я бы больше слушал». И я больше слушал, еще не понимая этого, а делая интуитивно, как бы заранее предвидя, что через свою писанину это когда-то буду транслировать. Я ждал тогда, как самые выдержанные и терпеливые люди ждут конца фильма, когда после титров еще будет эпизод или еще сцена для фанатов фильма, для тех, кто умеет ждать, как бонус. Здесь, в этом общении я тоже рассчитывал на нечто подобное, что провожание до дома будет не только приятным, а счастье мне улыбнется, удача подвернется, как награда за мое терпение и любезность. И я никогда не думал, что мои любезности останутся без внимания, и самое страшное от понимания того, что уже и нет и этих «движений», люди не собираются вместе, не общаются и в помине нет и тех сборов и встреч, никто не сходится. Тогда я потом злился на себя за то, что я не проявлял особой или должной, соответствующей ситуации, активности, а сейчас бы от нее ничего не зависело, потому что люди теперь сами по себе и не общаются.

Теперь дело даже не во мне, если раньше оно было во мне. Безработица, низкая социальная мобильность и это есть показатели того, что село действительно умерло. Деградация всех социальных программ, общественных начинаний и инициатив. И теперь, когда я пишу про все то время, которое было 20 лет назад, или совсем недавно, в прошлую поездку, или так давно, когда на моих глазах рушился союз, складывается ощущение, что я пишу именно про ту свою Атлантиду, которая ушла с моими предками, бабушками и дедушкой – как реликтами той эпохи, как «Прощание с Матерой». Книгу, которую я все время ленился прочесть, на которую никогда не хватило терпения, но книгу по карме которую все время мне придется писать. Книга, которая не уместилась в двух словах «село умерло», но книга, которая заставляет жить дальше, как бы страшно и смешно тебе не было. Книга не только про мою родню, но и всех людей, втянутых в орбиту наших отношений, ближние и дальние круги.

Когда ты думаешь, что ты пишешь, и для какой аудитории, и что ты хочешь сделать публичным достоянием, ты понимаешь, что некоторые вещи внутри тебя они суперинтимны. Ну как войлок внутри пупка, и ты все равно вываливаешь это на суд читателя, ради «новой искренности» и делаешь это лично для себя в том числе. Это твоя терапия, так ты избавляешься от своих комплексов и побеждаешь все свои страхи. Я вообще с родителями прожил четыре долгих года в коммунальной квартире в борьбе с настенной плесенью, поэтому у меня вообще нет понятия «личного пространства», и этого понятия нет у меня в жизни вообще. Я вообще пользуюсь чужими вещами, так же и Сын берет на детской площадке все, что ему нравится, чужие игрушки. Я постоянно переезжаю с места на место, и я понимаю, что это нормально, для меня это норма, и я не устроен. Я не могу жить иначе, я привык, что много людей привык, что есть много общения, но нет личного пространства, нычки, куда можно заныкиваться и спрятаться. Нет мира, где я могу отгородиться от других. Я могу уйти на спортивную площадку от всех потренироваться, могу, пока никто не видит, писать свои стихи, вылучить момент, чтобы заняться любимой писаниной, так и здесь. Опенспейс. Аутдор. Я привык к ограниченности средств. Я привык выкручиваться, «жить на гроши», отношения к вещам такое, что: «сегодня есть, а завтра нет», ты и понимаешь, что в жизни все изменчиво, так и границы стран, вчера есть страна на карте, сегодня уже нет, и все эти темы с государственностью, с «перехватом управления», с прочей чушью, ты понимаешь, что нет ничего вечного под Луной. А ты еще цепляешься за нажитый скарб, за все, что есть, а оно не имеет никакой ценности это как история о потерпевших кораблекрушение, где все горевали купцы о погибших товарах, а философ сказал, что самое его главное богатство он сам, и поэтому он один из них не отчаялся, не ругал жизнь, не скорбел, не горевал, не впечатлился, не сокрушался, не зачерствел и не ожесточился сердцем, не озлобился. Все его было с ним, и только с ним, и это была сущая правда!

Все произведения, которые я писал, я намеренно не завершил, оставив финал открытым, как пространство для дальнейшего маневра, для развития ситуации, которую невозможно предугадать. Я хотел избежать таких оценок или сравнений, которые не только сеют раздор, но и создают для него предпосылки и почву. В мире много вражды, и если этнические различия или акцент на них хотя бы в малейшем плане этому способствует, пусть даже мои посылы будут хоть в какой –то мере ложно истолкованы или неправильно поняты- мне бы лучше этого избежать. Я принципиально не хотел писать на такие больные темы, хотя несправедливость всегда была для меня болезненной, и я считал своим гражданским долгом выражать активно свою позицию и взгляды на окружающую действительность, как гражданин и патриот своей страны. Все же, эзоповым языком я всячески старался излагать свое непринятие текущей ситуации, как-то: «Мачо-Пикачу» про возрождение неофашизма, на которое вдохновил тот медийный скандал, что депутат ГД РФ Олег Михеев пришел в форме адмирала Канариса на свадьбу, и одного этого было достаточно для обсуждения у блоггеров, а для меня это было сведением личных счетов с фашистами. А потом был «Гошпарад», который не стал писать, потому что там было форменное людоедство, задекорированное под искусственное ограничение рождаемости. Потом «ПИОС» не стал дальше писать от имени Бориса и Глеба, потому что сплошная резня и братоубийство. Так и думаешь, что это все творчество, оно чего-то все-таки, и стоит, потому что если это не «морфогенные поля», если это не интуитивное предчувствие какой-то «Вселенской жопы», то как тогда это объяснить. Почему перед началом таких значимых событий все мысли об этом как нарочно лезут в голову?

Это сочинение одновременно и дневник моих воспоминаний о лете, трибьют и дань каждому домайданному лету, золотому веку, неполитизированному и неиспорченному тревогами, и, большей частью, о моей семье, которую я видел только летом-потому что только в годы учебы я мог бывать дважды в Украине, в зимний и летний каникулярный отпуск, в остальное время я приезжал только летом. Зато в школьные годы было раздолье –я приезжал на все лето сразу- на все время проведения каникул-на полных три календарных месяца. Сейчас я понимаю, что «осваивал» время не совсем рационально, постоянно помогал по двору, толком читал мало, в основном, игрался. На рыбалку не ходил вообще, ни при Советской власти, ни при нынешней. Я уже думаю, что и тем уже счастлив, что хотя бы это мне удалось выцарапать из цепких и жилистых рук памяти, чтобы воскресить эти мгновения, хотя бы на миг, и оставить их на бумаге, чтобы больше уже ничто не смогло их стереть –все, что вспомнилось и зафискировалось, все, что уже пережило отведенный временем час, и растворилось, ушло-еще не забыто, и имеет возможность вновь возродиться, и насытиться этим правом существовать и дальше. Я ругал «Дом 2» в своей писанине, обсуждая все нелицеприятные вещи, которые стали публичными на проекте, а по сути моих откровений и высказываний у меня почище и похлеще их. Так, что не «Сувенир- 2», а, право, какой-то «Дом -3».



Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 06.12.2017 в 00:25
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора








1