Аплой, фантастический роман глава 10-12


Глава десятая

Пожалуй, никогда в жизни не доводилось мне видеть ничего более забавного, чем Рогнед Катковский в больничной пижаме. Мне черт знает каких усилий стоило не расхохотаться, когда он, сияя, как медный самовар, встретил меня на пороге палаты в клинике Виллиталлена. Пижаму на него напялили самую большую, какую только смогли найти, но все равно она была Рогнеду безнадежно мала, штанины при каждом шаге вздергивались чуть не до колен, обнажая его жирные волосатые голени, рукава вели себя точно так же, а пижамная куртка насилу сходилась на его необъятном пузе, и между ее кое как застегнутыми петлями постоянно торчала задорная кнопка Рогнедова пупа. Должно быть, мой друг и сам осознавал всю комичность своего вида, но настроение у него все-таки было превосходное.
– Вот, погоди, так ли еще тебя оденут! – посулил он, оценив мой взгляд, и, как водится, заржал. Даже в клинике он не мог не производить своим присутствием обычный для него шум.
Палата и впрямь была не люкс, но все же вполне пригодная для временного проживания. Она состояла из двух небольших отдельных комнаток, стенку между которыми при желании можно было легко раздвинуть, что Рогнед, конечно же, и сделал, не желая проводить между нами столь вздорную разделительную черту. В палате было два окна, смотрящих в тихий и тенистый дворик. У окон стояли кровати, и каждая из них была снабжена индивидуальным универсальным монитором, с помощью которого можно было бродить в Интернете, смотреть кабельное телевидение, общаться с дежурным врачом и прочее, и прочее. Помимо кроватей, была еще кое-какая незамысловатая мебель: шкафчики для личных вещей, пара тумбочек для лекарств и посуды, стулья и пара кресел для посетителей, стол наподобие обеденного и так далее. По стенам, оклеенным светлыми, оптимистичными обоями, были симметрично развешаны кашпо с какой-то висячей зеленью. Зелень цвела мелкими розовыми и голубенькими цветочками.
Таким образом, здесь нам с Рогнедом предстояло провести некоторое количество дней под видом сердечников, нуждающихся в профилактической госпитализации. Окинув наше обиталище флегматичным взглядом, Эвердик констатировал: «Ну-ну…», хлопнул Виллиталлена по плечу и вышел, не сказав больше ни слова. Теперь и отныне мы были в полной власти доброго доктора по инопланетянам.
– Куда девчонок дел? – сразу по уходе начальства наехал на Виллиталлена Рогнед.
– А ты как думаешь? – не испугался мужественный лекарь. – В общее отделение мне их, что ли, положить? У меня для подобных пациентов специальный уголок имеется, бронированный и герметичный. Покажу, когда их окончательно устрою.
Рогнед заурчал, как злой медведь, но рыпаться больше не стал, признав логичность доводов, сел на свою кровать и набычился.
– Завтра утром повидаетесь, – обещал Виллиталлен. – Мне-то, собственно, пофигу, но там, вообще-то, карантинная зона, понимать надо.
Мы заверили его в своем полном и глубоком понимании, и он ушел с видом оскорбленной добродетели.
Меня заставили принять душ и тоже выдали пижаму, которая оказалась мне даже великовата. Так мы с Рогнедом окончательно прописались в клинике, и жизнь наша потекла уныло и однообразно, согласно больничному распорядку дня.
Вопреки обещанию, наутро нам с девчонками встретиться не разрешили. Не разрешили и вечером, и на следующий день. Виллиталлен не казал носа, так что мы пребывали в полном неведении и ужасно беспокоились. Расспрашивать же о чем-либо служителей, которые три раза в день приносили нам еду, не имело никакого смысла – вряд ли они были в курсе.
На второй день под вечер наконец-то явился Виллиталлен. Жестом устранив Рогнеда, который уже собирался на него зарычать, он сел в кресло, вытянул свои длинные тощие ноги, скрестил пальцы рук, как проповедник на кафедре, и, рассматривая их из-под очков, сказал:
– Вот что, папаши, разговор у меня к вам есть серьезный.
Мы тоже уселись и уставились на него, борясь с самыми скверными предчувствиями.
– Ваши девочки, – начал лекарь не торопясь, – излучают на вполне определенной частоте вполне определенный сигнал. Очень мощный сигнал, целенаправленный. Так что меченые они у вас, вот какие дела-то.
Некоторое время мы молчали, переваривая информацию.
– Значит, Эвердик был все-таки прав, – произнес я наконец. – Следит за нами «Аплой».
– Эвердик редко ошибается, – суммировал Виллиталлен.
– И что же теперь? – спросил Рогнед растерянно.
– То, что этот сигнал можно при желании легко засечь, – это несомненно, – сказал лекарь, не переставая рассматривать свои костлявые пальцы. – Меня совсем другое беспокоит.
– Что же еще? – совсем заволновался Рогнед.
– А беспокоит меня, – объяснил Виллиталлен, – нельзя ли на той же самой частоте посылать девочкам приказы извне и, если можно, то как они себя в таком случае поведут. Что если таким образом можно разбудить в них ныне дремлющее нечто, и оно начнет расти и шириться, поглощая человеческую часть их естества? В каких монстров они тогда превратятся? Как вы думаете, а?
Тут уже и я почувствовал, что дело действительно пахнет керосином. Возможность превращения Тэнни и Айки в дистанционно управляемых чудовищ навела на меня тихую панику.
– Ты им об этом сказал? – спросил я.
– Сказал, – кивнул лекарь, – хотя и не имел права.
– А они?
– Перепугались. Они, кажется, правда ничего о своих метках не знали. Айка даже расплакалась. Вытащите, говорит, из нас это радио…
– А ты сможешь вытащить? – с надеждой осведомился Рогнед.
– Да в том-то и дело… – сморщился Виллиталлен. – Теоретически все возможно, а вот практически…
– А в чем проблема?
– Ну, не думаешь же ты, что у них в пузе действительно маленькие радиоприемнички торчат! Тут, брат, наука похитрее. Нет в них радиоприемничков, а есть просто помеченные изотопом нервные клетки. Вот и попробуй их удалить, если при этом нарушаются медиаторные связи и тормозится процесс прохождения нервного импульса.
– Но я же вижу, что ты какой-то способ знаешь! – заорал Рогнед и даже агрессивно привстал. – Говори, истязатель, не мотай душу!
– Можно заместить извлеченные фрагменты нервных цепей активной плазмой. Она сыграет роль своеобразного медиатора, и со временем утраченные функции нервного ствола восстановятся, – сказал Виллиталлен меланхолично. – Но для этого нужно, прежде всего, прожечь помеченный участок сфокусированным лазерным лучом толщиной в несколько микрон, а это, мягко говоря, рискованно.
– Почему?
– Нужна очень точная наводка на цель. Сотая доля миллиметра влево-вправо – и верная смерть, а я, честно признаться, не снайпер. А, кроме того, это больно. Очень больно. Не буду скрывать, боль адская. Представь, что бы ты чувствовал, если бы твою нервную систему огнем выжигали изнутри. А самое скверное то, что сознание при этом потерять невозможно и наркоза никакого не сделаешь. Короче говоря, три минуты невыносимой боли в полном сознании. Выдержат твои девчонки?
Мне поплохело так, что я облился холодным потом. Рогнед как-то странно заикал и, нашарив под подушкой носовой платок, что-то в него выплюнул. Виллиталлен сразу озаботился:
– Ну-ну-ну, папаши, давайте все-таки не так эмоционально. Не хватало еще, чтобы с вами действительно случился сердечный приступ и мне пришлось вас откачивать! Да и вообще, что за манера? Чуть больше двух недель с девчонками знакомы, а уже переживают за них, как за родных! Не понимаю я вас, мужики!
– Где тебе… – пробормотал я, взяв себя в руки. – Все-таки садист ты, Виллиталлен. Все-то у тебя с адской болью и без наркоза…
– Да как, черт возьми, я им наркоз сделаю, если операция на нервной системе?! – вдруг взорвался лекарь. – Как можно человеку регулировать проводимость нервных стволов, если он в полной отключке? Ты хоть соображаешь? Напряги извилины, прежде чем оскорблять!
– Ладно, ладно, извини, – я понял, что и вправду погорячился. – Что ты предлагаешь? Варианты у тебя есть?
– Нету у меня никаких вариантов, – отрезал Виллиталлен. – Или так, или ждите, когда ваши очаровательные крошки превратятся в монстров и зажарят вас на медленном огне.
– Ты девчонкам все это объяснил?
– Объяснил. Со всеми подробностями.
– А они?
– Вроде, согласны. Выдержим, говорят.
– Да мало ли что они говорят!
– Послушай, – прервал меня лекарь, – мне твои сантименты переваривать как-то на фиг не надо. Пошли со мной, поговоришь с девчонками сам, а я тем временем Эвердику позвоню. Как он скажет, так и будет.
Я решительно поднялся:
– Пошли!
– А я? – дернулся Рогнед.
– А ты сиди, – отмахнулся Виллиталлен. – Тебя там только не хватало!
Мне даже стало как-то обидно от такого демонстративного пренебрежения к моему другу, но нервировать Виллиталлена, особенно сейчас, было точно ни к чему, поэтому я, взглянув на Рогнеда, виновато пожал плечами и вышел из палаты, бросив на прощание:
– Если не вернусь, сообщи папе и маме.
– Вернешься, вернешься, – проворчал лекарь, подталкивая меня вперед, – хотя бы в виде останков.
В лифте мы спустились на первый этаж и через черный ход вышли на засыпанный осенней листвой просторный задний двор клиники. Двор был обнесен высокой глухой оградой, и в дальнем его углу, за высокими, алыми от осени деревьями, стояло что-то вроде флигеля – серое каменное зданьице в один этаж, с плоской крышей и несколькими окнами, непрозрачными для взгляда снаружи.
– Нам туда, – кивнул на флигель мой проводник.
Погода стояла чудесная, вечер был абсолютно роскошно золотой и теплый, листья под ногами тихо шуршали, наполняя воздух своим пряным запахом. Наверное, это были последние погожие деньки пражской осени – что-то вроде подарка для печальных поэтов и меланхоличных художников, которых в последнее время было так много в городе. Они оккупировали парки и скверы, читали стихи с эстрады, пели под гитару и аккордеон, писали этюды и портреты по просьбе любого желающего. Однажды, не так давно, я даже сам заказал одному такому парковому художнику портрет Ларисы по ее фотографии. Он написал его минут за сорок в моем присутствии, причем получилось очень похоже, только взгляд у Ларисы вышел грустный-грустный, осенний, какого я никогда не замечал у нее в жизни.
Деревянная дверь флигеля на поверку оказалась металлической, искусно имитированной под дерево. Над нею я увидел табличку с надписью: «Лаборатория. Посторонним вход воспрещен». Виллиталлен всунул в замок пластиковую карточку, набрал какой-то код, дверь распахнулась, и мы очутились в прохладном, полутемном и абсолютно пустом холле с полом, покрытым керамической плиткой, от которой звуки шагов отскакивали острыми, сухими щелчками. Вправо и влево из холла тянулись еще более темные коридоры без окон, освещенные лишь неяркими потолочными лампочками в желтых плафонах. Там можно было различить длинный ряд пронумерованных дверей, из-за которых не доносилось ни звука, словно во всем флигеле, кроме нас, не было ни живой души. Прямо перед нами в стене холла тоже была дверь – раздвижная. Она, как оказалось, вела в кабину лифта.
– А куда лифт? Тут же всего один этаж! – наивно не понял я, входя в кабину вслед за Виллиталленом.
– В преисподнюю, – отозвался лекарь холодно. – Ты и правда такой чудик или прикидываешься? Все главное у меня здесь находится ниже ватерлинии, неужели не ясно?
Двери сомкнулись, и кабина действительно поехала вниз. Не слишком, впрочем, глубоко – этажа на три. Выйдя из нее, мы оказались в ярко освещенном коридоре, в который выходили всего три двери. Возле одной из них Виллиталлен остановился и, толкнув ее рукой, объявил хмуро:
– Твои здесь.
И тотчас же маленькое огненно-рыжее существо с радостным писком прыгнуло мне на шею:
– Дядя Сережа!
– Пренебрегаю техникой безопасности ради вашего удовольствия, – опять заворчал Виллиталлен. – Эта дверь, вообще-то, должна быть заблокирована и открываться только моей личной карточкой.
– Ну не гунди ты, ради Бога, как пьяный Дед Мороз! – взмолился я, прижимая к себе радостную Айку и, пожалуй, в первый раз ощущая, какая она худенькая, легонькая и упругая.
Про пьяного Деда Мороза Виллиталлен не понял, но промолчал, решив не обижаться.
Поверх тонкого Айкиного плеча я посмотрел внутрь помещения. Оно было обычной двухместной палатой, даже менее комфортабельной, чем наша с Рогнедом, а кроме того, не имела окон и освещалась неоновыми лампами на потолке. Тэнни сидела на кровати, той, что ближе к стене, и тоже радостно мне улыбалась. Я на руках внес Айку внутрь, осторожно усадил ее рядом с подругой, а сам приземлился на вторую, свободную кровать.
– Ну, вы пока пошушукайтесь, а я пойду, Эвердику позвоню, – сказал Виллиталлен и вышел, как-то поспешно закрыв за собой дверь, словно боялся, что, глядя на нас, случайно проявит какие-нибудь человеческие эмоции. Замок он, впрочем, снова не заблокировал, что могло означать, что заключенными или подопытными он нас пока в самом деле не считает.
Девочек также переодели в пижамки, и им это, в отличие от нас с Рогнедом, было даже очень к лицу. Айка бодрячком забралась с ногами на кровать и уселась по-турецки. Тэнни тоже подтянула ноги и расположилась в своей любимой позе русалочки. Сходство усиливалось еще и оттого, что ее волосы были в этот раз распущены и волнами струились по плечам. Да, она действительно была очень красивая девочка и, если хотела, умела подчеркнуть свою природную красоту и позой, и жестом, и улыбкой.
– Ну, давайте, рассказывайте, что с вами делал этот злодей, – без предисловий потребовал я, так как именно это беспокоило меня в первую очередь.
– Да ничего особенного, не волнуйся, дядя Сережа, – поспешила утешить меня Тэнни. – Только анализы брал и просвечивал на во-от такой бандуре с колпаком.
– Да уж, – согласился я, – бандура у него что надо. И что он напросвечивал, я уже знаю.
– Мы тоже знаем, – сказала Тэнни и немножко запечалилась.
– Он вам все рассказал?
– Да, все.
– И что вы об этом думаете?
Тэнни опустила голову и промолчала. Айка тоже понурилась и притихла. Слов было не нужно – я понял, что, хотя девочки и бодрятся, на самом деле им по-настоящему страшно.
– Кормит-то он вас хоть нормально? – спросил я, чтобы нарушить тягостное молчание.
– Да, пять раз в день, – отозвалась Тэнни и попробовала пошутить: – Так и потолстеть можно. Мы в жизни столько не ели.
Вышло неуклюже, и девочка это поняла.
– Почему ты уверена, что вы выдержите такую пытку? – спросил я ее, немного помолчав.
– Есть пять раз в день – не такая уж пытка, – пискнула Айка и тут же осеклась под взглядом подруги.
Я потер виски:
– Ладно, вы поняли, о чем я спросил. Давайте говорить серьезно, а шутки в сторону, тем более что ни мне, ни вам на самом деле не весело. Тигренок, ты старшая, и я хочу услышать, что думаешь ты. Ты уверена, что вы выдержите? Да или нет?
– Нет, – ответила Тэнни тихо и как-то очень уж спокойно. – Но вытащить-то из нас это радио все равно надо.
– Так… – сказал я глухо и в очередной раз почувствовал, насколько эта странная девочка сильнее и храбрее меня, взрослого мужика. У меня бы на ее месте, наверное, сделалась истерика.
– Мы крепче, чем обычные люди, – продолжала Тэнни, не глядя на меня и словно прочитав мои мысли, – поэтому у нас есть шансы. Даже если доктор промахнется, мы не сразу умрем. Наши раны вообще очень быстро заживают. И боль мы переносим лучше, чем другие. За себя я почти не боюсь, но Айка слабее, ей будет трудно.
При ее последних словах Айка подтянула колени к подбородку, обхватила их руками, уткнулась в них лицом, вся сжалась и тихонько всхлипнула. В этой беспомощной позе напуганного зверька она показалась мне маленькой-маленькой и слабенькой-слабенькой, так что у меня просто сердце сжалось от понимания того, что мне нечем утешить ее, нечем успокоить, прогнать ее страх. Наверное, нет на свете чувства хуже, чем чувство взрослого, осознающего, что он не в силах помочь ребенку.
– Вы действительно совершили огромную ошибку, что пришли ко мне, девочки, – сказал я совершенно подавленно. – Вы и впрямь зря послушали Ларису, но не потому, почему ты, Тэнни, думаешь. Я здесь не в счет. Главное – вы. Если уж вам посчастливилось вырваться из ада «Аплоя», то надо было не ко мне идти, а скрыться где-нибудь, затаиться, переждать и начинать новую жизнь.
– С таким радио внутри нас? – горько спросила Тэнни. – Куда можно спрятаться от самих себя? Нас бы все равно выследили.
– Но вы же видите, что я тоже ничего не могу для вас сделать! – сказал я в отчаянии. – Вы ожидали, что мне удастся вас защитить и спрятать, а вместо этого угодили сюда, в эту камеру пыток. Неужели вы не понимали, что, придя в мой дом, вы тем самым добровольно отдадите себя в руки Эвердику, одному из самых могущественных людей на планете? Ведь Эвердик действительно могуществен. Его уже сорок лет все боятся. Даже Генеральный секретарь Всемирного Совета Согласия, его непосредственный шеф, его боится. Неужели Лариса не рассказала вам, кто такой Эвердик?
– Рассказывала, – ответила Тэнни, не поднимая головы. – Только она говорила, что Эвердик очень умный, порядочный и добрый и что мы обязательно должны попасть в его руки. Именно в его, а не в руки военных шишек из Совета Согласия.
– Она вам так сказала?! – выпучил я глаза.
– Да, – кивнула Тэнни. – Она говорила, что если и есть на свете человек, который сможет нас понять и помочь нам начать нормальную жизнь, то это только Эвердик.
– Вот это да! – выдохнул я в полнейшем изумлении.
– А еще, – добавила девочка и почему-то слегка покраснела, – она говорила, что единственный человек, которому мы всегда можем полностью доверять, это ты, дядя Сережа. Поэтому она и письмо написала тебе, а не Эвердику, хотя и считала себя очень виноватой перед тобой. И отправила она нас не к Эвердику, а к тебе. Вот мы и пришли к тебе. После Ларисы у нас на целом свете никого не осталось, а теперь есть настоящий близкий человек. Даже два – ты и дядя Рогнед.
Упоминание о дяде Рогнеде нарисовало мне, как мой друг сейчас, должно быть, мается в неведении, сидя в нашей палате. А вообще, если задуматься, Лариса ведь была чертовски права насчет Эвердика. Как бы я ни относился к своему шефу и что бы о нем ни думал, а все-таки, попади девчонки, в самом деле, в руки вояк из Совета Согласия, те бы с ними не церемонились. А Эвердик церемонится. И даже не просто церемонится. Он, фактически, совершил должностное преступление, скрыв от начальства Айку и Тэнни. Так неужели же они для него, как и для нас с Рогнедом, прежде всего несчастные дети, попавшие в беду? А вдруг я все-таки ошибаюсь и Эвердик задумал что-то такое, о чем мне никогда в жизни не догадаться, пока оно не случится, – что тогда? А ведь я знаю, что мой шеф на подобные вещи очень даже способен. Это великий иезуит, непревзойденный интриган и гениальный актер, и что у него на уме – это даже для Господа Бога закрытая информация. Во времена инквизиции такому человеку цены бы не было. Что правда, то правда: Эвердик никогда не склонен пороть горячку и всегда стремится в любой ситуации разобраться до конца. А когда разберется, – как поступит? Нет ли у него каких-нибудь параллельных планов насчет моих девочек? Да, черт возьми, моих, моих! Ко мне пришли – значит, мои! И так просто их у меня не отнять! Даже Эвердику!
Я почувствовал, что у меня голова идет кругом.
Заметив мое смятение, Тэнни пересела со своей кровати на мою и сказала, ласково погладив меня по руке:
– Ну, не переживай ты так, дядя Сережа… Ну, чего ты?.. Не надо так…
От этого прикосновения на душе у меня стало совсем тяжко. Должно быть, именно от такой тоски собаки и волки воют на луну.
– Ах, Тэнни, девочка, не понять тебе меня, – вздохнул я, больным взглядом посмотрев в ее милое печальное лицо.
– Почему? – проговорила она тихо. – Я постараюсь…
Я легонько пожал ее тонкие прохладные пальцы:
– Видишь ли, Тигренок, мы с Рогнедом не просто старые друзья, мы еще и старые холостяки. Вряд ли ты можешь представить себе, каково мужчине быть старым холостяком… И детей у нас нет. И внуков никогда не будет. Мы ведь так и думали, что надеяться в нашем возрасте уже не на что. Проживем мы жизнь, как два дряхлых гриба, и никто даже не заметит, как мы иструхлявеем и на нет сойдем. И тут вдруг появилась ты с Айкой. Как снег на голову. Две такие замечательные девочки – и прямо в наши холостяцкие руки! Как по-твоему, дрогнуло у нас сердце или нет? – Я помолчал немного, чувствуя, как в ответ Тэнни тоже благодарно пожимает мне руку, и добавил, совладав со спазмами в горле: – Короче, если с вами что-нибудь случится, я себе этого никогда не прощу.
– Ты боишься, что Эвердик от тебя что-то скрывает? – спросила девочка, заглянув мне в глаза. – Тебе кажется, что он что-то задумал против нас?
– И вправду ты мысли мои читаешь, что ли? – простонал я в изнеможении.
– Я же говорю, что у меня интуиция… – напомнила Тэнни печально. – А он и правда что-то скрывает. Он что-то знает о нас и хочет проверить, прав он или нет.
– А что он может о вас знать?
– Наверное, то, чего мы сами о себе не знаем.
– Час от часу не легче… Ну, а насчет операции тебе что интуиция говорит?
– Это действительно очень опасно, – ответила Тэнни, – но мне почему-то кажется, что все обойдется.
Даже если она и врала, она меня все же чуточку утешила. Я вспомнил о Рогнеде и подумал, что ему, пожалуй, полегчало бы, если бы он поговорил с Тэнни. Да, эта девочка умела утешать плачущих мальчиков.

Глава одиннадцатая

Когда я и Виллиталлен вернулись наверх, в мою палату, там нас уже поджидал Эвердик. Вместе с Рогнедом он чинно пил чай за столом и, когда мы вошли, сделал знак, чтобы мы присоединялись.
– Скоро меня в твоей клинике начнут узнавать в лицо, – сказал он, черпая ложечкой вишневый джем. – Ни к чему это мне. Да и тебе ни к чему.
– Шеф приходит навестить больных подчиненных. Что здесь такого? Очень трогательно, – заметил Виллиталлен, усаживаясь.
– Да? – как-то неопределенно переспросил Эвердик, и я понял, что он все время о чем-то напряженно думает.
– Конечно, – пожал плечами лекарь.
– Ну-ну… – покачал головой консул и спросил, обращаясь ко мне: – Итак, что спели тебе наши птички?
– Свободные птички в неволе не поют, – вдруг хмуро брякнул Рогнед и надулся, сам похожий на огромного нахохленного воробья.
Шеф, однако, прореагировал спокойно.
– Слышь, Виллиталлен, – сказал он, направив ложечку на лекаря, как указку, – твою лабораторию неволей называют. С чего бы это? Там что, вправду так скверно?
– Еще бы, неволя! – фыркнул Виллиталлен. – Я даже дверей не запираю…
– Это правильно, – отметил Эвердик. – Все равно, если они надумают удрать, их твои замки не удержат.
– Вот и я говорю… – буркнул лекарь.
Настроение у шефа было странное, и я пока никак не мог сообразить, как себя вести. Между тем Эвердик налил себе еще чаю и, побродившись ложечкой в джеме, облизал ее, ничего не зачерпнув:
– В общем, так, господа. Дело дрянь. Что бы ни спели нам наши птички, жечь обязательно надо. Почему, объяснять не буду – не время еще. Поверьте мне, старику, на слово. Надо, и все. И дело тут совсем не в превращениях, о которых вам Виллиталлен ужастики сказывал, хотя и такую возможность, конечно, никак исключить нельзя. Но девчонки нам обязательно нужны живые. Иначе дело будет не просто дрянь, а так, что и не знаю названия. Врач, ты точно промахнешься?
Виллиталлен насупился и зачесался:
– Я же говорю, что не снайпер… Да и не делал я такого никогда.
– Дерьмо ты, а не врач, – присвоил ему звание Эвердик. – Что значит «не снайпер»? Что значит «не делал»? Ты, сукин сын, сколько у меня в евро получаешь? Между прочим, твои гонорары в полтора раза выше моей зарплаты. И у тебя язык поворачивается сказать, что ты не снайпер? И как ты только своих сердечников лечишь, ума не приложу! Ты, когда в их сердцах ковыряешься, тоже не снайпер, что ли? А девок два раза в год по курортам портить за счет Консулата и деньги в казино каждую неделю просаживать ты снайпер? Тут опыт есть? Да за такие бабки я бы на твоем месте не только снайпером стал, а и трусы шить научился бы, если бы это было нужно для дела.
Виллиталлен закряхтел, захрустел костями, но перечить побоялся. Раз уж дело дошло до шитья трусов, значит, шеф, хотя и, как всегда, не повышал голоса, а был на грани кипения, и тут всякое статься могло.
– Какой процент вероятности, что ты не промахнешься? – спросил консул и опять полез ложечкой в джем.
– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил лекарь, подумав.
– Хорошо. Значит, с тобой мы серьезную работу начинать не будем, – решил Эвердик.
– А-а… – вякнул было Виллиталлен.
– Что «а-а»? – зыркнул на него шеф. – Хочешь спросить: «А с кем тогда?»? Не твое дело. Предоставь это мне.
– Шеф, я не понимаю, – пробормотал совершенно растерянный Виллиталлен. – Надеюсь, это не означает, что я уволен?
– Пока нет, – ответил консул, – но все может быть, если ты меня окончательно разочаруешь. Итак, операция через два дня. Готовь девчонок, а сам ассистировать будешь, раз не снайпер. И упаси тебя Бог что-нибудь упустить или перепутать. Всё, свободен!
Ничего не понимая, ошарашенный лекарь встал и, моргая глазами, почти задом вышел из палаты. Мы с Рогнедом уставились на шефа, а тот спокойно смаковал чай и посматривал в окно, за которым пестроцветьем листвы пылала осень. Молчание длилось долго. Наконец Рогнед не выдержал:
– Шеф, а все же… если и правда… то как без Виллиталлена?
– Операцию проведет другой человек, – ответил Эвердик. – И, поверьте мне, он – снайпер.
– Кто это? – в один голос завопили мы. – Откуда? Мы его знаем?
– Да знаете, конечно, знаете, – уголки губ шефа дрогнули в подобии улыбки. – Вообще-то, это доктор Рубинцев. Завтра он прилетает в Прагу.
Если бы Николай Васильевич Гоголь каким-нибудь чудесным образом оказался сейчас в нашей палате, то немая сцена, которую изобразили мы с Рогнедом, несомненно, вдохновила бы его на новую пьесу. Мы разинули рты, выпучили глаза и приняли соответственные позы, а коварный Эвердик любовался произведенным на нас впечатлением и явно получал удовольствие. Что и говорить, даже этот могущественный серый кардинал планеты Земля имел свои маленькие слабости, одной из которых, между прочим, было мелкое тщеславие.
Несколько минут нам понадобилось, чтобы очухаться, а очухавшись, мы поняли, что консул, как всегда, нашел гениальный выход из сложной ситуации. Ну да, конечно, другой кандидатуры и выдумать было невозможно, ведь отец Ларисы и мой несостоявшийся тесть доктор Рубинцев был один из лучших нейрохирургов в мире, ежедневно занимающийся операциями на нервных клетках, в то время как Виллиталлен, при всех его несомненных талантах, ни нейрохирургом, ни онкологом не являлся. Надо сказать, что я сразу же вздохнул с облегчением – шеф передавал моих девочек в действительно надежные руки.
– Так значит, Олег Всеволодович приезжает завтра? – с энтузиазмом переспросил я.
– Да, – кивнул Эвердик, – но встречать его ты не поедешь, без тебя обойдемся.
– Как же так, шеф?
– Очень просто. Вы с Рогнедом больные, вот и болейте себе, как полагается, в клинике. Нечего всем глаза в аэропорту мозолить. – Помолчал и добавил уже миролюбивее: – Приезд Рубинцева в Прагу не афишируется. Это ясно?
Это было ясно, и я умолк.
В самом деле, афишировать тут было нечего. Имя доктора было слишком известно в мире, и поэтому, разумеется, он совсем не желал, чтобы потом посторонние люди стали расспрашивать его, что он делал в Праге у Эвердика.
Встречи с Олегом Всеволодовичем я ждал с огромным волнением, ведь после гибели Ларисы мы с ним так ни разу и не виделись, и я чувствовал себя виноватым перед ним: не заехал, не поддержал старика в трудную минуту. Однако доктор Рубинцев, похоже, обиды на меня не держал и, войдя на следующий вечер ко мне в палату, обнял меня по-отечески и даже прослезился немного от избытка чувств. За эти годы он ничуть не изменился, разве что чуть больше стали серебриться сединой волосы у него на висках. Рогнеду он пожал руку и сделал вид, что не замечает его торчащего из-под пижамы пупа. Виллиталлен, который сопроводил гостя до наших апартаментов, немного постоял на пороге и тихонько ретировался, понимая, что нам надо поговорить.
Я, как водится, начал было расспрашивать Рубинцева о жизни и здоровье, но тот предупреждающе поднял руку:
– Ребята, прошу вас! О нашей с вами жизни у нас еще будет случай потолковать. А сейчас давайте прямо к главному. Итак, девочек я осмотрел.
– Уже?! – не удержался Рогнед.
– Я ведь ночью приехал, так что уже, – объяснил доктор терпеливо. – Операционную господин Виллиталлен подготовил отлично, оборудование у него превосходное, так что все должно пройти без случайностей и осложнений. Тем не менее, предупреждаю сразу, что результат на 90% будет зависеть от выносливости наших пациенток.
– Вам показалось, что они выдержат? – спросил я взволнованно.
– Показалось, – кивнул Рубинцев. – Скажу честно, мне еще ни разу в жизни не доводилось видеть таких отлаженных и так четко функционирующих организмов. И все же они только дети, а это в данном случае большой минус. Я, конечно, сделаю все, что могу. Я даже постараюсь предварительно изолировать некоторые синапсы, чтобы уменьшить болевые ощущения, но в любом случае им будет очень больно, скрывать не стану. В нормальных условиях подобные операции рекомендуются только в исключительных случаях, когда существует непосредственная угроза жизни пациента. Но Эвердик заверил меня, что сейчас случай именно исключительный, и у меня нет оснований ему не верить. Полагаю, он знает, на что и ради чего решается.
– А что если не знает? – воскликнул Рогнед, пошатнув кровать всем своим весом. – А вдруг он просто боится или перестраховывается?
– В данном случае это неважно, – возразил Рубинцев. – Мне неизвестны мотивы Эвердика, но я уверен, что операция все равно состоится, и сделает ее, если не я, то кто-нибудь другой, возможно, менее опытный и профессиональный. Если уж Эвердик принял такое решение, он ни перед чем не остановится и цели своей добьется, даже если будет вынужден доверить операцию дилетанту. Я же, в свою очередь, гарантирую, что, если девочки не умрут от боли, то от моей руки точно не умрут. Это не много, но это я могу вам твердо обещать.
– Спасибо, Олег Всеволодович, – сказал я почти успокоено. – В том, что они не умрут от боли, я не сомневаюсь. Вы, главное, не промахнитесь.
– Я же сказал, что это исключено, – ответил доктор, и я ему полностью поверил.
– А ведь Виллиталлен, должно быть, ревнует, – сказал Рогнед с кривой улыбкой на физиономии. – Эвердик его вчера так причесал, что он до сих пор прилизанный ходит.
– Насчет ревности не знаю, – возразил Рубинцев, – но что мы слишком церемонимся с девочками, это он мне дал понять без обиняков.
– Вот сволочь! – прогудел Рогнед и стукнул себя кулаком по колену. – Расплющу!
– Не стоит, он и так плоский, – махнул рукой доктор. – Кстати, во всех смыслах этого слова. Он неплохой врач, но мышление у него плоское. И работает он плоско. Так с ним всегда было.
– А вы разве его давно знаете? – удивился я.
– Еще бы! – усмехнулся Рубинцев. – Он из моих бывших студентов.
– Он ваш студент?!
– Ну да. А почему это тебя так удивляет? Медицинское отделение Карлова университета. Я там преподавал тогда и проводил семинары-тренинги, а он их активно посещал.
– Теперь ясно, – прозрел Рогнед, – почему Эвердик пригласил именно вас. Где не справился студент, справится учитель.
– Ну, если угодно, – кивнул Рубинцев, – хотя, честно говоря, я не хотел соглашаться, пока не узнал историю ваших девочек.
– «Аплой»? – спросил я осторожно, понимая, о чем он.
– Да, «Аплой», – вздохнул доктор. – Это правда, «Аплой» убил мою дочь. Консул боялся, что данный факт может негативно повлиять на мое отношение к пациенткам и, как следствие, на ход операции в целом. Но мне, как будто бы, удалось его успокоить. Лариса любила этих детей и просила, чтобы их защитили. Просила тебя, а значит, и меня. Поэтому мне плевать, что они тоже солдаты «Аплоя». Если Лариса их любила и ты их любишь, значит, они почти мои внучки. Разве нет? И ради вас, ради вашей с Ларисой любви, которая только и смогла состояться в этих девочках, я им помогу.
Он отвернулся, подошел к окну и стал смотреть на осень, прямой и неподвижный, как статуя.
– Майя Наумовна хотела бы написать роман об «Аплое», – сказал он после долгого молчания, – и прототипом главной героини сделать нашу Ларису. Ты, Сергей, об «Аплое» много знаешь. Поможешь ей с материалами? В том объеме, конечно, в каком это не представляет особой тайны.
– Конечно, чем смогу, – ответил я, хотя просьба была очень неожиданная.
– И о девочках ей подробно расскажи, – добавил Рубинцев. – Потом. Когда все утрясется. Ты ведь, я уверен, можешь о них много хорошего рассказать. Особенно об этой, старшенькой, Тэнни. Насколько я успел понять, ты ее просто очаровал. Она так о тебе отзывается…
Я почувствовал, что у меня краснеют уши.
– Вот всегда все лавры ему… – проворчал Рогнед. – Он у нас, видите ли, баловень судьбы, ему самые спелые яблочки сами с дерева в рот падают, даже ветку трясти не надо. А я, выходит, никакого отношения ко всему этому не имею? А обо мне хоть кто-нибудь отозвался?
– Айка о тебе отзывалась, – ответил доктор, не оборачиваясь. – Говорит, что ты ее Белкой прозвал.
– Ну, прозвал… – тоже смутился мой друг. – А разве не Белка? Рыжая, прыгучая, ни минуты на месте не сидит…
– Когда все утрясется, Олег Всеволодович, – сказал я, – мы с девочками приедем к вам в гости, и они сами все Майе Наумовне расскажут – и о себе, и о Ларисе, и об «Аплое».
– Это правильно, – согласился старик. – Надо, чтобы вы приехали.
А ведь и верно, подумал я тогда, несмотря на то что прошло уже изрядно времени, я до сих пор ничего не знаю ни о прошлом Айки и Тэнни, ни об их взаимоотношениях с Ларисой. Как они жили до встречи с ней, почему встретились там, на Островах и, в конце концов, как погибла Лариса? И погибла ли вообще? Этот последний вопрос как-то особенно не давал мне покоя. Ведь девочки сами говорили, что не видели ее мертвой… А что если?.. Ладно, допустим, меня просили ни о чем их не расспрашивать, но все-таки… Имею же я право знать, черт побери!
Конечно, накануне сложнейшей операции, когда на кону стояло не что-нибудь, а жизнь детей, это были более чем неуместные мысли, но они назойливо вертелись у меня в голове, и я ничего не мог с этим поделать.
Прощаясь с Олегом Всеволодовичем, я поинтересовался, где он остановился в Праге, и предложил ему в случае необходимости переночевать в моей квартире. Доктор, однако, поблагодарил и отказался.
– Слишком заметная твоя квартира, – объяснил он, – а я в Праге почти инкогнито. Не волнуйся, Эвердик найдет мне подходящий угол.
– Когда операция? – спросил я.
– Завтра в девять утра.
– Мне присутствовать вы, конечно, не разрешите?
– Конечно, не разрешу. Это зрелище не для слабонервных. Не хватало еще, чтобы тебе там стало дурно или чтобы ты с перепугу чего-нибудь натворил или испортил.
Я согласился с его доводами, а кроме того, мне стало абсолютно ясно, что ни мне, ни Рогнеду в эту ночь уснуть не суждено.
Так оно и вышло. Всю ночь мы истуканами просидели в палате, не находя, о чем разговаривать, и не в силах переносить гнетущую тишину. Рогнед тупо смотрел какую-то длинную и ничуть не смешную комедию, грыз чипсы и пил минералку, а я играл в компьютерную игру, целью которой было выстроить фермерское хозяйство и заработать как можно больше денег на производстве и продаже сельхозпродукции. Как оказалось, фермер я был никудышный и несметливый. У меня постоянно дохли куры, болели коровы, поля мои портили вороны, а огороды – кролики и кроты. К утру я остался в долгах как в шелках и вскоре окончательно обанкротился. Как раз в тот момент, когда я собрался по дешевке продать соседу маслобойню, чтобы хоть как-то поправить свои дела, в палату вошел Виллиталлен в белом халате. Было шесть часов, и уже чуть-чуть начинало светать.
– Не спится, папаши? – спросил лекарь бесцветно. – Как самочувствие?
– Я в тебя сейчас стулом запущу, чтобы не ёрничал, – ласково пообещал ему Рогнед со своей кровати. – И вообще, почему ты здесь? Разве ты не должен быть в операционной?
– Я только что оттуда, – сказал Виллиталлен и как-то рассеянно поправил очки.
– Что это значит? – насторожился я.
– Это значит, что операция уже закончена, – пояснил лекарь.
– Как закончена?! – аж подскочил я. – Ведь назначено на девять часов!
– Так вам точное время и сообщили… – хмыкнул Виллиталлен. – Доктор Рубинцев не дурак, подстраховался от эксцессов.
– Что с девчонками? – заорал Рогнед, вскакивая с кровати.
– Да ты что, спятил, дебил? – отшатнулся Виллиталлен. – Чего голосишь? Шесть утра, люди спят, всю больницу перепугаешь, а у меня тут, между прочим, одни сердечники!
– Отвечай, сволочь! – Рогнед схватил его за отвороты белого халата.
– Не смей на меня орать! – рявкнул Виллиталлен, рывком высвобождаясь. – Придурок! Говорю же: операция закончена. Тэнни ничего, почти в порядке, через недельку встанет. Айка – в реанимации.
– Как в реанимации? – Рогнед побледнел и сделал шаг назад. – Почему в реанимации?
– Потому что у нее болевой шок и шестьдесят две секунды остановки сердца. О мелочах умалчиваю.
– Выживет? – спросил я, холодея.
– Не знаю. Сердце я ей запустил, но она без сознания и под аппаратурой, на искусственной вентиляции легких.
– Где Рубинцев?
– С ней. Откачивает.
– А ты почему не откачиваешь, а с нами болтаешь, кардиолог хренов?
– Потому что Рубинцев меня выгнал. Все, что мог, я уже сделал: девочка жива, сердце работает. Остальное – по его части. И вообще, почему вы оба со мной так разговариваете? Вы что, подозреваете меня в каком-то умысле?
– Никто тебя ни в чем не подозревает, не бесись, – вдруг прозвучал за спиной Виллиталлена голос Эвердика, и консул вошел в палату, появившись откуда ни возьмись. – Видишь, люди переживают. В таком состоянии чего не скажешь…
– Устал я от вас, – сморщился лекарь и, резко повернувшись, вышел.
– Устал – увольняйся! – каркнул ему вслед Эвердик и нахохлился, глубоко засунув руки в карманы брюк и уставившись на нас с Рогнедом в упор: – Ну, кто из вас еще устал?
– Что случилось, шеф? – спросил я, внутренне уменьшаясь под его взглядом. Еще никогда не приходилось мне видеть консула в таком состоянии. Он тоже явно не спал всю ночь, был как-то лихорадочно возбужден, под глазами у него набрякли мешки, а цвет лица был серым.
– А что, плохо выгляжу? – спросил Эвердик, угадав мои мысли.
– Очень, – признался я.
– Хоть бы соврал… – пробормотал он хмуро и добавил: – Работа у меня вредная.
– Что, серьезные неприятности? «Аплой»? Или что-то еще?
– Всегда есть что-то еще, – отмахнулся Эвердик. – Если я тебе скажу, что сегодня ночью со мной установили контакт инопланетяне, ты ведь все равно не поверишь, так что не спрашивай. Собирайся-ка лучше, пошли. Я тебе Тэнни покажу.
Последние его слова моментально выбили из меня охоту задавать дальнейшие вопросы, и я устремился вслед за ним, на этот раз забыв даже извиниться перед Рогнедом за то, что его снова не позвали.
Знакомой дорогой мы направились в лабораторию. Эвердик шел медленно, заложив руки за спину, и, казалось, о чем-то глубоко размышлял. Опавшая листва шуршала у него под ногами. Мне хотелось бежать сломя голову, и я с трудом сдерживался, проклиная консула за его медлительность. У входа во флигель Эвердик остановился, вынул из кармана какую-то жестяную трубочку, нажатием рычажка выдавил из нее зеленую выпуклую таблетку и бросил себе в рот.
– Вам нездоровится, шеф? – встревожился я.
– Да нет, это чтобы не спать, стимулятор, – объяснил Эвердик и глубоко вздохнул. – Деньки стоят теплые… Индейское лето… Сейчас бы куда-нибудь в лес… или на болотце – уток пострелять… Ты не охотник?
– Нет… – растерялся я. – А вы разве охотник?
– Иногда, – улыбнулся шеф своим приятным воспоминаниям. – Когда есть свободное время. А вообще, лет пять уже не был. Да и возраст не тот, на пенсию пора…
– Это вам-то на пенсию?
– Ну, не надо такой грубой лести. Не двужильный же я. И так сорок с лишним лет на своей табуретке просидел.
Он помолчал немного, поймал желтый лапчатый листок, упавший на него откуда-то сверху, и, вертя его двумя пальцами за ножку, сказал:
– Знаешь, никогда ничего подобного не видел. Всего три минуты боли, и что с нею сделалось!.. Ты, главное, не пугайся, когда увидишь. Говорю, чтобы предупредить. А то ведь ты у нас слабонервный.
Но я уже испугался.
Палата, в которую на этот раз привел меня Эвердик, была маленькая, одноместная, полутемная. Ярко освещалась только стоящая посередине высокая кровать, на которой лежала Тэнни, вся опутанная проводами и трубками. В тишине попискивали приборы, контролирующие жизненные показатели девочки. Я приблизился, взглянул и замер от ужаса: Тэнни выглядела так, словно ее жестоко избили. На лице, на запястьях обклеенных датчиками рук и на щиколотках ног у нее были какие-то зловещие черные синяки, губы опухли и покрылись запекшейся кровью (она, видимо, искусала их от боли), волосы были спутаны, щеки ввалились, опущенные веки вздрагивали, и дышала она хрипло и напряженно.
– Господи, девочка моя, что они с тобой сделали!.. – ахнул я и невольно сделал шаг назад.
Цепкие пальцы Эвердика взяли меня за локоть:
– Ничего. Она тебя не слышит. Она спит. Ей дали болеутоляющее. Теперь уже можно. Ты не бойся, с ней все будет в порядке. Рубинцев клялся, что через недельку разрешит ей вставать.
Я в оцепенении смотрел на измордованную Тэнни, и слова консула с трудом доходили до меня:
– Пойдем, пойдем отсюда, Уральцев. Хватит, полюбовался. Видишь, жива, значит, жить будет. Пошли, говорю, и не смей мне в обморок падать…
Эвердик вывел меня на воздух, прислонил, как полено, к стене лаборатории, и мне понадобилось несколько минут, чтобы немного прийти в себя.
– Как же ей было больно!.. – прошептал я, постепенно преодолевая головокружение и двоение в глазах.
– Я слышал, как она кричала, – сказал Эвердик. – У Рубинцева железные нервы. Слышать такой крик, и чтобы рука не дрогнула – непостижимо! Он действительно великий врач.
– Почему она вся в синяках? – спросил я.
– Ну как почему? – шевельнул плечами консул. – Ее же к операционному столу намертво приковали, металлическими захватами, чтобы дернуться не могла. Но силища-то у девчонки нечеловеческая…
– А Айку вы тоже видели?
– Видел. С ней намного хуже. Кроме всего прочего, она еще и плечо себе в захватах вывихнула. Ну, ничего, ничего, не зеленей. Бог даст, обойдется.
– Когда вы мне ее покажете?
– Это ты у Виллиталлена спроси. По этой части он главный.
– Но что же теперь будет?
– А что будет? Вот очухаются твои девчонки немножко, а я вас потом на одну из наших пригородных дач отправлю. Отдохнут они там, лесным воздухом подышат, поправятся, сил наберутся.
– Спасибо, шеф, я ваш должник.
– Ничего ты мне не должен, – привычным жестом отмахнулся Эвердик. – Я для дела стараюсь.
Сказав это, он снова сцепил руки за спиной и медленно пошел по направлению к клинике. Мне ничего не оставалось, как двинуться за ним.
– Простите, шеф, разрешите спросить вас начистоту, – обратился я к нему, шагая чуть сзади.
– Валяй, – ответил Эвердик, не обернувшись.
– Я работаю с вами уже много лет и за все это время ни разу не видел, чтобы вы занимались каким-либо делом так пристально, как нашими девочками. А ведь дела бывали разные, в том числе и очень опасные.
– Что ты имеешь в виду? Что значит «пристально»?
– Я имею в виду, что не дело консула лично ездить по квартирам и клиникам своих подчиненных, организовывать встречи, договариваться со специалистами и так далее. И, раз уж вы это делаете и даже ради этого не спите ночами, значит, дело наше из ряда вон выходящее и имеет колоссальное значение для безопасности планеты. Разве нет?
– Вишь ты, умник… – пробормотал Эвердик, по-прежнему шагая впереди меня. – Моя бессонница его заботит…
– Просто я уверен, шеф, что вам известно что-то очень важное, то, что вы скрываете от всех. Но, может быть, мне тоже следовало бы знать, ведь тогда нам легче было бы понимать друг друга.
– Меньше знаешь – крепче спишь, – огрызнулся Эвердик.
– Но ведь я все-таки ваш заместитель и, в некотором роде, соратник, – не унимался я.
– Вот что, соратник, – Эвердик остановился и повернулся ко мне, выпятив нижнюю губу, – иди-ка ты знаешь куда!.. Я же сказал: всему свое время. Я понимаю, тебе жалко девчонок, а я настоял, чтобы их жгли. Но, повторяю, так было надо. И не лезь больше со своим вопросами. Я ведь тебе же, дураку, добра желаю.
Сказав это, он снова отвернулся и зашагал вперед – решительно и раздосадованно.
Что ж, я замолчал, окончательно убедившись, что дело, в которое мы с Рогнедом волею судеб оказались вовлечены, действительно важно настолько, что заслуживает, чтобы вокруг него суетился не кто-нибудь, а лично консул по безопасности. Оставалось только мучиться догадками: что же все-таки известно Эвердику и неизвестно нам?
В палате клиники нас уже поджидал усталый и осунувшийся Рубинцев. Рогнед ухаживал за стариком, потчевал его завтраком, но Олег Всеволодович ел вяло и все больше налегал на вишневый сок, причем, когда он брал стакан, было заметно, что его морщинистые руки, не дрогнувшие во время операции, теперь мелко дрожат.
– С девочкой все будет в порядке, – доложил он Эвердику. – Дыхание восстановилось, от аппарата мы ее отключили. В ближайшие день-два она должна очнуться. Повреждения нервной системы, к счастью, оказались полностью обратимыми. Если честно, я предполагал намного худшее. Плечико мы ей тоже вправили, с этим вообще ничего страшного. – Помолчал, поковырял вилкой в салате и добавил, не жалуясь, а просто констатируя факт: – Стар я уже стал для подобных стрессов. Руки вон дрожат. Раньше такого никогда не бывало.
– Вы совершили настоящее чудо, доктор, – сказал Эвердик.
– Чудо? – обернулся к нему Олег Всеволодович. – Нет, извините, чудо здесь совершили эти несчастные дети – они не умерли у меня на операционном столе. Вот это чудо так чудо.
– Ну, я же вас предупреждал, что они не вполне дети, – заметил консул.
– Не вполне дети?! – резко оборвал его Рубинцев. – Сами вы, знаете ди, не вполне!.. Да как у вас язык повернулся! А вы видели глаза этой бедняжки Тэнни, когда я ее к столу железом приковывал? Не приведи Бог еще кому-нибудь увидеть такие глаза! Не вполне дети… Боже ты мой! Не вполне детей не бывает, милостивый государь! – Он опустил голову и, насилу справившись с нервной дрожью, проговорил: – Палачом себя чувствую… Никогда не думал, что все так сложно пойдет. У них нервная проводимость на порядок выше обычной оказалась. Еще бы чуть-чуть, и они смогли бы радиопередачи ушами улавливать! Невероятная чувствительность, просто фантастическая! Представляете, как они с такою чувствительностью страдали!.. Но, Боже мой, какие они сильные! Не знаю, в чем у них эта сила держится. Вроде, и мускулов-то никаких, одни жилки да косточки… От боли они чуть не изувечили себя. Еще немного, и они вырвали бы захваты. Айка вырвала. Только не захват, а свое плечо…
Было видно, что впечатлений от этой операции Рубинцеву хватит на всю оставшуюся жизнь.
– Ладно, – сказал Эвердик, устало потерев ладонью лоб, – пойду я домой. Что-то я не в форме. Вы тоже, доктор, отдыхайте. За остальным Виллиталлен присмотрит. А вечером мы еще встретимся, не так ли?
– Если прикажете, – кивнул Рубинцев.
– Покажите мне Айку, Олег Всеволодович, – попросил я осторожно. – Пожалуйста. Пусть она еще без сознания, но посмотреть-то на нее можно?
– Исключено, – категорически отказал доктор. – Не раньше, чем она очнется. Ей здорово досталось, сейчас ее трогать нельзя.
Досталось Айке и вправду здорово: поздно ночью у нее во второй раз остановилось сердце. Виллиталлен, по приказу Эвердика ночевавший в клинике, подоспел вовремя и каким-то чудом опять оживил девочку и подключил ее к аппарату кардиостимуляции. Мы с Рогнедом не находили себе места, метались по палате и материли лекаря, хотя он уже дважды спас Айке жизнь. Виллиталлен, в свою очередь, материл нас, причем орал громче нашего, уже не беспокоясь о мирном сне других больных, – нервы у него явно начинали сдавать. Рано утром примчался растрепанный и сердитый Рубинцев. Осмотрев Айку, он тут же позвонил Эвердику. Тот явился, меча громы и молнии, и Виллиталлен, еще раз попав под раздачу, выскочил из палаты, хлопнув дверью, весь багровый от злости. Больные, лечившиеся по соседству с нами, в основном, люди пожилые, начинали уже роптать. Виллиталлен, как мог, разводил ситуацию. Нам было стыдно. Эвердик ходил мрачнее тучи.
Через три дня Айка очнулась. Когда меня, наконец, пустили к ней в палату, я увидел буквально тень прежней девочки – худющее-прехудющее крошечное существо, все, с ног до головы, покрытое синяками и кровоподтеками. Левая рука у нее была прибинтована к телу, чтобы зафиксировать вправленный сустав, а правой она как-то истерически вцепилась в меня, едва только я подсел к ее кровати на табуретку, и не отпускала почти целый день. При малейшей моей попытке высвободиться она перепугано и жалобно взвизгивала: «Не уходи, не уходи!..» – и еще крепче сжимала своей цепкой лапкой край моей пижамы. Так я и просидел с ней до вечера, убаюкивая и уговаривая ее какой-то ласковой чепухой. Девочка ненадолго засыпала, просыпалась испуганно, думая, что меня нет, но, увидев, что я рядом, успокаивалась и даже слегка улыбалась. Заходили врачи, делали ей уколы, проверяли показания приборов и что-то записывали, а когда приносили еду в виде какой-то жидкой кашицы, пахнущей, впрочем, персиком, я кормил Айку с ложечки, бережно придерживая ей голову. Девочка благодарно смотрела на меня, а я глупел от счастья – столько было искренности, чистоты и нежности в измученном взгляде ее непостижимых глаз, обведенных черными больными кругами. Эти глаза говорили лучше любых слов, и я понимал, что имел в виду доктор Рубинцев, когда рассказывал о взгляде Тэнни на операционном столе.
На ночь у Айкиной постели меня сменил Рогнед.
Доктор Рубинцев уехал домой через неделю, видя, что все наладилось и его присутствие в клинике совершенно не обязательно. Эвердик лично проводил его в аэропорт, а вернувшись, о чем-то долго шептался с Виллиталленом в кабинете главного врача.
Девочки быстро шли на поправку. Тэнни уже действительно начала вставать и, чуть только окрепнув на ногах, сразу принялась помогать нам ухаживать за Айкой. Айка пролежала еще недельку и тоже стала помаленьку подниматься. Разговаривать шепотом она не умела: ее задорный голосок звенел так, что было слышно в коридорах.
– Гнать вас пора отсюда… – сердился Виллиталлен. – Развели детский сад…
Однако без санкции Эвердика он не мог сбыть нас с рук и ходил мрачный-премрачный, ожидая.
Через месяц девочки окончательно пришли в нормальный вид. В Праге была уже зима. Лежал пушистый, похожий на вату снег, и под нашим с Рогнедом присмотром и на полную нашу ответственность Тэнни и Айка вечерами радостно играли на заднем дворе в снежки, бегали, визжа от восторга, валялись в сугробах, лепили большущих снеговиков и возвращались в свою палату, сами на снеговиков похожие, с ног до головы в снегу. Эти игры доставляли им столько счастья, что большего, казалось, и представить нельзя. После прогулок мы пили горячий чай с малиновым вареньем, Рогнед катал Айку на своих широченных плечах, а Тэнни посматривала на них с некоторой завистью, но, как старшая, все же считала такие развлечения несолидными для себя. Да, доктор Рубинцев сказал тогда абсолютную правду: не вполне детей не бывает, и Айка с Тэнни были вполне дети, которые нуждались в веселье, играх и шалостях и которым было хорошо просто от осознания того, что их любят. Конечно, именно любви и не хватало им в жизни больше, нежели чего бы то ни было иного, и именно ее они ценили превыше всего.
За неделю до Рождества нас в очередной раз навестил Эвердик.
– Жалуется на вас Виллиталлен, – прямо с порога начал порицать он наше поведение. – Шуму от вас, говорит, много, пациенты уже спрашивать начинают, что это за девочки резвятся вечерами во дворе перед лабораторией. Непорядок.
Мы с Рогнедом понуро молчали. Оправдываться не хотелось, да шеф, похоже, и не ждал никаких оправданий с нашей стороны. Присев в кресло, он помолчал с минуту, а потом заговорил уже всерьез, недовольно хмурясь:
– Неправильно все это, ребята, ох, как неправильно… Не ожидал я, что эти девочки, при всех несомненных достоинствах их характеров, будут для вас так много значить… Нет, вы не думайте, я вас ни в чем не упрекаю и даже могу вас понять, но поверьте, что личные привязанности в нашем с вами общем неблагодарном деле только усложняют ситуацию. Ведь будь вы просто посторонними людьми, вам было бы все равно, а так, черт побери, вы за них еще, чего доброго, и драться будете…
– Что это значит? – сразу насторожились мы оба. – У нас что, могут отнять Тэнни и Айку?
– Вот-вот, это я и имел в виду: уже окрысились… – Эвердик нахмурился еще больше, словно мы подтвердили самые худшие его предположения, и добавил ворчливо: – Пока я добрый, никто их у вас не отнимет…
Мы смотрели на него молча, ожидая продолжения. Эвердик покряхтел, повозился в кресле, вздохнул и велел негромко:
– Ну-ка, ведите их обеих сюда. Поговорить надо.
Рогнед без лишних вопросов помчался и через пять минут вернулся вместе с Тэнни и Айкой. Поднявшись им навстречу из кресла, Эвердик некоторое время постоял, рассматривая их, словно видел впервые, потом осторожно погладил Айку по рыжей маковке, встретился взглядом со спокойными ясными глазами Тэнни, отвернулся и пробормотал как-то смущенно:
– Тигренок, Белка… Придумали же… Ну, садитесь, садитесь, не торчите немым укором.
Девочки чинно уселись к столу – такие примерные-примерные и послушные-послушные. Когда было нужно, они умели вести себя безукоризненно. Мы с Рогнедом тоже присели на свои кровати. Прохаживаясь перед нами туда-сюда с заложенными за спину руками, Эвердик начал неторопливо говорить:
– Значит, так. Пора вам, ребята, из клиники потихонечку уматывать. Здесь уже давно никто не верит, что вы – больные в предынфарктном состоянии, хотя, как вы понимаете, дело не только в этом. Поедете на нашу дачу. Тридцать километров от Праги, замечательный двухэтажный дом в лесу, все условия, тишина и никаких лишних глаз. Встретите Рождество, поживете, сколько потребуется, девчонки вон немножко в себя придут. Считайте, что это новоселье. Наблюдение я, так и быть, с вас сниму, но чтобы мне никакой самодеятельности! Ничего не предпринимать, не посоветовавшись лично со мной. Виллиталлен будет вас навещать и обо всем мне докладывать. От вас я тоже жду еженедельных отчетов обо всем, что касается Айки и Тэнни. Девчата, не обижайтесь, так нужно. Специально говорю об этом при вас. Впрочем, я уверен, что вы достаточно взрослые и опытные, чтобы понимать всю сложность положения, в котором мы все находимся.
Он замолчал ненадолго, внимательно осмотрел всех нас, потом неожиданно спросил:
– А вам сколько лет, девчата? Смешно, но до сих пор мне не пришло в голову этим поинтересоваться.
Мы с Рогнедом переглянулись – нам это тоже ни разу не приходило в голову.
– Ну, вы же знаете, как рождаются дети в «Аплое», – ответила Тэнни. – Какой тут может быть возраст… Фактически меня инкубировали восемь лет назад, а Айку – четыре. Эти даты, в принципе, и можно считать нашими днями рождения. Но если учесть, что при рождении мы по развитию равнялись четырехлетним детям, и принять во внимание наше физическое развитие сейчас, то мне в мае будет тринадцать, а Айке в феврале – девять. Во всяком случае, так нам говорила Лариса, а она, наверное, знала, что говорит.
– Очень мило… – подытожил Эвердик. – Прямо высшая математика какая-то… Ладно, будем считать ваш возраст установленным. – И добавил, обращаясь ко мне и Рогнеду: – Ну вот, отцы, оставляю вам девчонок на полную вашу ответственность. Это ясно?
Мы закивали.
– Ни черта вам не ясно… – вздохнул Эвердик устало и, сев на стул, снова заговорил, слегка наклонившись к нам и понизив голос: – Я, конечно, понимаю, что при данных обстоятельствах это не так просто, но постарайтесь, чтобы они как можно реже вспоминали про «Аплой» и как можно чаще – что они нормальные дети. Впереди столько праздников: Рождество, Новый год, ваше, русское Рождество, дни рождения… Вот и постарайтесь, чтобы это были праздники так праздники. На деньги не жмотьтесь, финансирование я вам налажу, это пока в моих силах. Ну, а если что не так, – пеняйте на себя, шкуру спущу. Вы меня поняли?
– Поняли, шеф, большое спасибо, – ответил я за нас четверых.
– Ладно, потом благодарить будете, – проворчал Эвердик. – А сейчас выписывайтесь у Виллиталлена и – вон отсюда. Чтобы к вечеру были на новом месте. Всё. Вперед!
Вспоминая теперь, с какой радостью покидали мы тогда клинику, я понимал, что жизнь все-таки престранная штука. Разве мог я подумать в те далекие дни, что спустя много лет снова окажусь в той же клинике и даже в той же палате, вместе с Рогнедом, и что моя Тэнни снова будет лежать, вся измордованная, в подвале флигеля с названием «Лаборатория», где ее, правда, будет лечить другой доктор. Но разве это хоть как-то меняет суть!

Глава двенадцатая

Глубокой ночью в клинике появился Эвердик. Сидя, как на иголках, в своей палате, мы с Рогнедом не смыкали глаз, уже почти пять часов ожидая результатов операции, которую доктор Ройтнер проводил над моей Тэнни. Девушка пострадала намного серьезней, чем он предполагал поначалу, и, к тому же, потеряла много крови. Когда к нам пришел ассистент доктора и объяснил, что, если Айка не даст сестре свою кровь, заменитель взять будет негде, у моего отца резко подскочило давление, ему стало дурно, и его срочно увели в отдельную палату под присмотр врачей. Айка же, хотя и ужасно побледнела, но, казалось, ничуть не удивилась и согласилась не колеблясь. Позже я узнал, что, еще когда мы ехали в машине в больницу имени Парацельса, Эвердик по телефону предупредил ее о том, что, вполне возможно, ей придется спасти Тэнни, так как никакую другую кровь девушке переливать было просто нельзя. Именно поэтому Айка тогда перестала плакать – она полностью осознала, насколько серьезного поступка от нее ожидают.
Ассистент ушел с девочкой, а мы с Рогнедом остались вдвоем, переживая теперь за трех человек: к Тэнни добавились Айка и мой отец. Вообще же говоря, дело со всех сторон было дрянь. Возвращаться домой ни мне, ни Рогнеду в ближайшее время было нельзя – мою квартиру, как и дом Рогнеда, конечно же, осаждали журналисты. Они моментально разорвали бы нас на клочки, если бы нам вздумалось появиться. Не представляя себе, как долго мне удастся прятаться, я все же позвонил в Консулат и отменил предстоящую пресс-конференцию. Общаться со стервятниками от СМИ именно сейчас мне совершенно не хотелось. Кроме того, я до смерти боялся, что информация все-таки просочится и они пронюхают про клинику Ройтнера. Как отбиваться от них здесь, я не имел понятия. С экранов телевизоров, между тем, не сходили репортажи о случившемся, перемежающиеся всевозможными интервью со взявшимися откуда-то свидетелями, полицейскими чинами, представителями пражских властей. Консулат по-прежнему не комментировал события. Там ждали моей официальной реакции. Врачи больницы имени Парацельса, к их чести сказать, тоже никаких интервью не давали.
Около трех часов ночи Эвердик вошел в нашу палату. Вообще, я не сомневался, что он приедет, но, если честно, ждал его только к утру, так как полагал, что он уже не в том возрасте, чтобы среди ночи, да еще после долгого, утомительного банкета, срываться с места и мчаться через всю Прагу неизвестно куда. Но мой бывший шеф мчался не неизвестно куда – он мчался к Тэнни, которая уже давно ходила в его любимицах. Ради нее он, наверное, полетел бы даже на Луну. Впрочем, того, что именно он расскажет нам о результатах операции, мы не ожидали. Но Эвердик, как и во все времена, сейчас тоже был осведомлен намного лучше нас. Он вошел грузной, стариковской походкой, держа в руках небольшой матерчатый мешочек, в котором что-то металлически позвякивало, глухо поздоровался и сел в кресло у стола. Выглядел он уставшим и осунувшимся, но взгляд имел ясный – тот самый консульский взгляд, которым он всегда видел все насквозь и который не раз проникал через завесы таких тайн, перед которыми опускались руки и подгибались колени у любого другого. Неторопливо развязав мешочек, Эвердик придвинул к себе фарфоровое чайное блюдце, стоящее на столе, и высыпал на него целую пригоршню каких-то странных изогнутых железок различной формы и размера – от совсем крошечных до довольно приличных кусков величиной с фортепианную клавишу.
– Вот, – сказал он. – Надеюсь, вам хорошо видно?
– Что это? – спросил я, ничего не понимая.
– Своего рода реликвии, – ответил Эвердик. – Все эти куски железа доктор Ройтнер только что вытащил из тела Тэнни. Пятьдесят шесть фрагментов взорвавшегося джипа. Прошу вас.
Я почувствовал, что у меня холодеет спина.
– Она жива? – спросил я шепотом, потому что у меня вдруг пропал голос. – Вы видели ее, шеф?
По старой памяти я все еще называл Эвердика шефом.
– Видел, – отвечал Эвердик. – Жива. Да, жива. Айка молодец, отдала ей столько крови… Теперь они, между прочим, кровные сестры, вы не находите? Ройтнеру потом руки поцелуете. Он Тигренка буквально из могилы достал. Теперь, говорит, все будет в порядке, операция прошла успешно, девочка выкарабкается. Ну, Уральцев, молись на своих дочерей. Скоро восемьдесят лет на свете живу, а таких девчат не видывал. И за что они тебя, дурака, так любят – ума не приложу!
Он сделал знак, чтобы ему налили воды, и, когда я насифонил ему стакан газировки, спросил:
– Ну, что думаешь делать, консул? Ты хоть понимаешь, что эта бомба тебе предназначалась?
– Отлично понимаю, – кивнул я.
– У Тэнни нюх, – продолжал Эвердик, как бы разговаривая сам с собой. – Она ее на взводе учуяла, как овчарка, натренированная на взрывчатку. Потрясающе, просто потрясающе! Так четко прореагировать, все решить за доли секунды, спасти человека и самой уцелеть!.. Склоняю голову. Это высший пилотаж. – И вдруг без паузы добавил резко, глядя на меня в упор: – Домой не езди, там журналистская свора. Отсидись пока здесь, а потом, если что, – на дачу. А вот в Консулат съездить придется. Официальное заявление сделать по-любому надо.
Я вздохнул, безмолвно соглашаясь.
– Как по-твоему, кто это на тебя так наехал? – продолжал Эвердик.
– Понятия не имею, – развел я руками.
– Это очень плохо, что ты не имеешь понятия. Ты консул по безопасности или кто? В подобных неожиданных ситуациях ты мгновенно должен брать все под контроль, у тебя должны на ходу рождаться версии, ты уже должен располагать планом действий на ближайшую перспективу, а ты сидишь и мямлишь, что не имеешь понятия! Или, может быть, ты ждешь, что дядюшка Эвердик, как всегда, придет и любую беду руками разведет? Нет, батенька, прошли те времена. Дядюшка Эвердик уже старый, уставший, обремененный болезнями человек, и, если бы речь шла не о Тигренке, он бы пальцем не пошевелил. Привыкай мыслить самостоятельно, иначе какой ты, к черту, консул!
– Но не могу же я безосновательно подозревать людей в попытке заказного убийства!
– Можешь! Тебе не обязательно распространяться о своих подозрениях, но подозревать ты можешь, и даже обязан, каждого, кто хоть как-то, хоть малейшим движением обратил на себя внимание. Ты знаешь своих недоброжелателей, примерно представляешь себе, кто имеет к твоей персоне доступ, достаточно близкий для того, чтобы заминировать твой личный автомобиль. Вот отсюда и пляши.
– Но таких людей совсем немного, и все они либо мои родственники, либо искренние друзья, либо видные чины в Консулате и Совете Согласия.
– Хорошо, отметем на время родственников и друзей. Что насчет чинов? Кто в Консулате может тебя по-настоящему ненавидеть?
– Ну, скажем, вице-консул Унарис. Он так надеялся, что после вашего ухода займет место консула, и очень оскорбился, когда назначили меня, а не его. А кроме того, он уже наверняка знает, что я собираюсь отправить его на пенсию и назначить вице-консулом вот этого увальня.
– Да не хочу я быть вице-консулом! – завопил Рогнед. – Чего вы ко мне пристали!
– Ты не красна девица, чтобы мы к тебе приставали! – одернул его Эвердик. – Продолжай, Уральцев. Итак, Унарис.
– Но, шеф, неужели вы думаете, что вице-консул способен меня заказать? – воскликнул я.
– Хочешь знать, что я думаю? – нахмурился Эвердик. – Ладно. А думаю я, между прочим, что машину твою могли заминировать только в моем доме во время банкета. Там на нее почти всю ночь никто не обращал внимания, она стояла даже не в гараже, а на открытой парковке во внутреннем дворе, и к ней мог подойти кто угодно. Ну, что скажешь?
– Но ведь Тэнни уехала на ней домой, и ничего не случилось.
– Совершенно верно. Потому что тот, кто хотел тебя уничтожить, точно видел, что в машину села Тэнни, а не ты, вот он и не запустил часовой механизм.
– Но, шеф, ведь на банкете были только свои! – взмолился я.
– А ты как думал! Разумеется, свои, – согласился Эвердик холодно. – Не свой и не смог бы пронести взрывчатое устройство в мой дом. Это, вне всякого сомнения, сделал один из тех, кто обладает достаточно высоким статусом, который не позволяет досматривать его и его сопровождение на входном детекторе.
– Но ведь там почти каждый гость имел такой статус!
– Вот именно, мой милый. Ты очень догадлив.
– Но как же, в таком случае?..
– Вопросы безопасности, хочешь ты сказать? Очень просто. Так было и будет всегда. Это политика, и здесь совершенно не имеет значения, доверяет ли хозяин дома тем шишкам, которые его посещают. Они просто шишки, и этим все сказано. Ведь если к тебе вдруг нагрянет Генеральный секретарь Совета Согласия со всей своей свитой, ты не сможешь остановить его на пороге и обшарить ему карманы, прежде чем впустить в дом. Точно так же не сможешь ты обыскать и ни одного члена его свиты. Ты просто низко поклонишься и пригласишь их всех войти. Именно таким образом на любые официальные и неофициальные мероприятия, банкеты и приемы проникает множество случайных лиц: шофера, телохранители, всевозможная лакейская шваль… Это мы с тобой, как пролетарии, ходим налегке, а у подобных господ с собой всегда не меньше роты сопровождения. Вот и посчитай, сколько всевозможных людей в течение ночи могло незаметно приблизиться к твоей машине. Среди них-то и был тот, кто ее заминировал по указанию своего шефа, кем бы он ни был.
– Но в таком случае получается, что найти и наказать виновного практически невозможно, – подал голос Рогнед.
– Отчего же? Совсем не получается, – пожал плечами Эвердик.
– Но не сможем же мы обвинить в попытке заказного убийства, скажем, Генерального секретаря, даже если будем обладать неопровержимыми доказательствами! Мы даже Унариса не сможем в этом открыто обвинить!
– А зачем обвинять? – Эвердик пожевал губами, поерзал и продолжал, понизив голос: – Ты прямо как дитя, Уральцев. Если у нас будут неопровержимые доказательства, но виновник будет так высок, что наказать его публично и по закону не окажется возможным, всегда можно использовать другие методы, не так ли?
– Боже мой, шеф! – ахнул я в ужасе, поняв, о чем это он. – Бороться с ними их же методами!..
– Так ты такой чистоплюй, что тебя это остановит? – Эвердик внимательно посмотрел на меня, потом взял с блюдца небольшой кусочек железа и вдруг сердито швырнул им в меня: – Тебя вот это остановит? Болван! Слюнтяй! Из его дочери вынули пятьдесят шесть железных осколков, а он тут ангела с крылышками изображает! Да если бы с моей внучкой случилось подобное и я точно знал, кто в этом виноват, я бы этого подонка так оформил, что его скелет только через тысячу лет археологи откопали бы! У тебя в руках власть, реальная сила, какой нет больше ни у президентов, ни у Генсека, и вообще ни у кого в мире! И ты всегда можешь использовать эту силу – по крайней мере, чтобы защитить свою семью. Или ты идеологически убежденный непротивленец? Не слышу ответа!
Он был в гневе, и я вдруг с удивлением понял, что полностью согласен со всеми его словами. Сказать об этом всдух я, однако, не решился. Я перехватил на себе какой-то странный, напряженный, сверлящий взгляд Рогнеда и вдруг вспомнил его слова о том, что с консульского места я могу вылететь со скандалом, и даже сам не замечу как. Вполне возможно, так оно и было бы на самом деле, если бы информация о том, что я поддерживаю предложенные Эвердиком методы работы, каким-либо образом просочилась из этой палаты в свет. Допускаю, что Эвердику было на это наплевать, – он ведь теперь частное лицо! Мне же подобная откровенность могла стоить места и, что еще важнее, репутации, поэтому я испугался и прикусил язык.
Не дождавшись ответа, Эвердик окинул нас тяжелым взглядом:
– Молчите? Ну-ну. С вами, стало быть, все ясно.
– Консул не может злоупотреблять делегированной ему властью ради достижения каких-либо целей, тем более преследуя личные интересы, – вдруг медленно и внушительно произнес Рогнед. – Любые предпринимаемые консулом действия всегда должны и будут находиться в рамках правового поля.
– Правда? – приподнял брови Эвердик.
– Истинная правда, – кивнул Рогнед.
Изумленно глядя на своего друга, я продолжал молчать. Эвердик стойко выдержал паузу, потом как-то весь обмяк и улыбнулся:
– Ну, можно и так. В таком случае, можешь завтра же начинать официальное расследование инцидента. Сил у тебя достаточно, справишься. Я, конечно, помогу, чем удастся. У меня сохранились широкие старые связи, их можно использовать вполне легально. Если накопаю что-нибудь существенное, немедленно сообщу тебе, а ты уж действуй по своему усмотрению, раз такой принципиальный. Значит, пока на том и порешим.
Я кивнул в знак согласия:
– Спасибо, шеф.
Когда Эвердик ушел, я сердито и испытующе посмотрел на Рогнеда:
– Ну, и зачем ты его обидел?
– Я обидел?! – воскликнул толстяк. – А тебе не подумалось, что он тебя открыто провоцировал?
– Вообще-то, подумалось, – признался я, немного поразмыслив. – Вот только зачем ему это было нужно? Он ведь, вроде бы, искренне помочь хочет…
– Если кто и может действительно помочь Тэнни и Айке, то это только их родители, и больше никто, – заявил Рогнед категорично.
– В смысле? – озадачился я.
– Давай для начала раз и навсегда выясним: признаёшь ли ты, что для обеих девочек я тоже в некотором смысле являюсь родителем?
– Ну, разумеется! Разве я когда-нибудь это отрицал?
– Хорошо, будем считать этот вопрос решенным. В таком случае, у меня к тебе одновременно просьба и совет, и я умоляю, чтобы ты меня послушался, как старого, проверенного друга и как человека, не чужого для Тэнни и Айки.
– Боже мой, Рогнед, к чему такой пафос? – насторожился я. – Что это ты задумал?
– Ты, кажется, собираешься назначать меня на новую должность? – сказал толстяк, всем своим видом требуя, чтобы я не вздумал принять его слова за шутку. – Вот и назначь меня начальником следственного отдела Консулата. Завтра же.
– Ты что, с ума сошел? – изумился я. – Это же понижение по службе!
– Вот и прекрасно! – вскричал Рогнед, яростно скрипнув кроватью. – Пусть все думают, что мы с тобой повздорили и ты специально меня разжаловал. Пусть и Эвердик так думает. Он даже в первую очередь. А я, между тем, заняв эту должность, незаметно, ненавязчиво и в непосредственном сотрудничестве с тобой поведу свое расследование покушения – параллельное официальному расследованию и расследованию Эвердика. Потом сравним все три результата. Если они совпадут – слава Богу, значит, все в порядке. А если не совпадут…
– Ты подозреваешь Эвердика в двойной игре?! – ахнул я.
– В отличие от тебя, я никогда до конца не доверял этому старому лису, – признался мой друг. – Поверь, Серега, я до сих пор не сомневаюсь, что, несмотря на столько прошедших лет, Эвердик все еще знает о наших девочках что-то, чего не знаем мы, и не преминет этим воспользоваться при первом же удобном случае. «Аплой» не умер. Это сказки для легковерных мальчиков. И Эвердик, конечно же, в курсе. Клянусь, он и сейчас продолжает разрабатывать Тэнни и Айку так же, как и годы назад, только уже несколько иным способом, уйдя в тень и выдвинув на передний край тебя – наивного, доброго и честного тюфяка, обожающего своих дочерей и на все готового ради них.
– Послушай, – сказал я, чувствуя, что в душе у меня поднимается непонятная тревожная муть, – ты хоть понимаешь, что говоришь сейчас ужасные вещи?
– Еще как понимаю! – жарко отозвался Рогнед.
– Но так ты вообще можешь договориться до того, что сам Эвердик и подстроил этот взрыв!
– Ты это сказал, не я.
– Ладно, давай не будем цитировать Евангелие. Не к месту это сейчас. Итак, ты отдаешь себе отчет?..
– Полностью, Серега, целиком и полностью!
– А вдруг ты ошибаешься? Ведь это страшное обвинение, тем более против такого человека, как Эвердик.
– Я пока ни в чем его не обвинял, дурья твоя башка! У меня просто зародилось дикое подозрение. Назначь меня начальником следственного отдела, и я его докажу или опровергну. Честное слово, я сделаю все тщательнейшим образом и буду счастлив, если оно окажется беспочвенным.
Я был ошарашен.
– Ну, решай, леший! – торопил Рогнед.
– Дай мне подумать до утра, – попросил я, чувствуя, что мой друг абсолютно искренне верит, что поступает правильно, и уже склоняясь согласиться на его предложение. – Утром в Консулате я отвечу тебе окончательно.
– Ладно, – махнул рукой Рогнед и завалился на кровать, показывая, что разговор на сегодня окончен, так как я безнадежно в своем репертуаре.
Наутро, вздремнув несколько часов на больничных койках после бессонной ночи, мы с Рогнедом в его машине отправились в Консулат. Погода немного разгулялась, сквозь тучи даже начало проглядывать солнышко, но все равно было по-осеннему прохладно, и асфальт под колесами высыхал медленно. Настроение что у меня, что у Рогнеда было отвратительное, по дороге мы хмуро молчали, и только уже на подъезде к зданию Косулата Рогнед, сидящий за рулем, желчно процедил свкозь зубы:
– Сейчас опять журналюги привяжутся…
– Давай к черному ходу, – посоветовал я ему и не ошибся. С этой стороны представители СМИ нас почему-то не ждали, и мы совершенно спокойно припарковались и вышли из машины.
Охранники у входа отдали нам честь, несколько растерянные, что консул приехал в чужой машине, да еще не с парадного подъезда.
Махнув рукой Рогнеду, чтобы не провожал меня, я сразу же направился в свой кабинет. Это был не тот кабинет, который раньше занимал Эвердик. Там сидеть мне почему-то с самого начала не захотелось, и я предпочел переоборудовать свой старый кабинет заместителя, где уже на протяжении стольких лет чувствовал себя как дома. Теперь здесь было все, что, как мне казалось, должно подчеркивать мой новый статус. Нет, излишнюю помпезность я заводить не стал, но и сидеть на деревянной табуретке тоже не собирался. У меня было хорошее, удобное кресло и стол буквой «Т» – вряд ли это можно было назвать излишеством.
На столе меня уже ждала распечатка официального заявления о взрыве, подготовленная моими заместителями. Я уселся, взял ручку и принялся сосредоточенно редактировать текст, который оказался неожиданно длинным, почти на двадцати страницах. Столько, конечно, было не нужно, и я безжалостно повычеркивал то, без чего вполне можно было обойтись.
Где-то через полчаса в мой кабинет вошел секретарь и доложил, что ко мне на прием просится полковник Симонис (теперь он уже был полковником).
– Конечно, зовите, – сразу же откликнулся я. Это было очень кстати, что он пришел. Мне хотелось лично поблагодарить его за хорошо организованное оцепление в районе больницы имени Парацельса.
Симонис вошел и, щелкнув каблуками, замер на пороге.
– Проходите, садитесь, полковник, – пригласил я, указывая на кресло напротив себя. – Я очень рад вас видеть.
Симонис сел, где ему указали. Было видно, что он хочет о чем-то сказать, но мнется, не зная, как лучше начать.
– Вы очень помогли нам вчера вечером у больницы, – вместо него начал я, чтобы дать ему время подумать. – Если бы не ваши спецназовцы, нам было бы не прорваться. От всей души благодарю вас и ваших людей.
– Это наша служба, сэр, – ответил полковник, слегка покраснев от удовольствия.
– Вы пришли ко мне по какому-то делу? – продолжал я. – Говорите, прошу вас, я внимательно слушаю.
– Да, сэр… собственно, я… – опять замялся Симонис. – Словом, мои ребята, сэр, очень просили узнать, как себя чувствует мисс Афина. Они очень переживают за нее, сэр.
– Состояние у нее тяжелое, но стабильное, – ответил я, чувствуя, что полковник не лжет и не лицемерит и что спецназовцы действительно очень озабочены состоянием своего мастера. – Врачи считают, что все будет нормально и она поправится.
– Я рад это слышать, господин консул! – просиял Симонис.
– Благодарю вас за участие, – кивнул я и, видя, что мой посетитель все еще мнется, спросил: – У вас что-то еще?
– Мы все глубоко уважаем и любим мисс Афину, сэр, – ответил полковник, опять слегка краснея. – Поэтому, если только мы сможем быть чем-нибудь полезны, я хочу, чтобы вы знали, сэр, что всегда можете на нас всецело положиться. Я и мой спецназ в вашем полном распоряжении.
– Я очень ценю это, господин полковник, – сказал я, глядя в его честное и мужественное лицо, которому так не шло смущение, и вдруг меня осенила замечательная мысль: – А знаете, мне действительно хотелось бы попросить вас об одной услуге. С сегодняшнего дня господин Катковский временно исполняет обязанности начальника следственного отдела Консулата. Я бы попросил, чтобы вы встретились с ним прямо сейчас. Скажите ему, что вас прислал я по известному ему делу. Выслушайте, что он вам ответит, и потом, если это будет возможно, предоставьте ему такое количество своих людей, какое он попросит. Заранее предупреждаю, что работа предстоит секретная, трудная и даже опасная. Вы согласны мне помочь?
– Мои люди умеют держать язык за зубами, – произнес полковник без малейшего колебания. – А трудности – нам ли бояться трудностей, сэр!
– Что ж, тогда идите. Рогнеду я сейчас позвоню, и он вас примет.
Когда Симонис вышел, я действительно связался с Рогнедом и изложил ему свою идею.
– А ты ему полностью доверяешь? – озаботился мой друг. – Думаешь, он не подведет?
– Ему доверяет Тэнни, – сказал я. – А кроме того, тебе ведь все равно понадобятся люди на новом посту, и лучше спецназовцев, которых воспитала наша девочка, тебе не найти. Если ты другого мнения, сообщи сразу.
– Да нет, пожалуй, ты прав, – согласился толстяк.
– Тогда действуй, – подытожил я. – И, ради Бога, будь осторожен. Пусть люди Симониса все время будут рядом и прикрывают твою толстую задницу.
– Твою худую задницу тоже не мешало бы прикрыть, – проворчал Рогнед в трубку. – Я скажу, чтобы Симонис выделил тебе охрану.
Я не возражал – в данной ситуации это было бы глупо. Этим наш разговор пока и завершился.
Нормально поработать над текстом официального заявления мне в то утро так и не дали. Едва только я переговорил с Рогнедом, секретарь сообщил, что меня домогается сам Генеральный. Что ж, отвечать на домогательства столь выского уровня волей-неволей приходилось с улыбкой, и я велел соединить меня по видеосвязи. Лицо Генерального на экране моего ноутбука выглядело недовольным и желчным.
– Что там у вас? – спросил он, даже не поздоровавшись.
– В каком смысле? – переспросил я наивно.
– Не валяйте дурака, консул. Что там у вас?
– Готовлю официальное заявление.
– Прочтите.
– Окончательный вариант еще не готов.
– Прочтите.
Пришлось мне медленно и с выражением зачитать ему порядочный кусок лежащего передо мною текста. Выслушав, Генеральный подумал с минуту, потом махнул рукой:
– Ладно. Завтра к восьми утра зайдите ко мне. Надо поговорить.
И отключился. Хоть бы сочувствие выразил из вежливости!
Затем последовал еще целый ряд звонков от лиц рангом пониже. Эти как раз выражали сочувствие и корчили скорбные гримасы, как будто Тэнни не ранена, а уже умерла, хотя я-то точно знал, что за этими гримасами никаких реальных чувств не скрыто. Всем этим людям, по большому счету, было плевать на моего Тигренка.
Последним позвонил президент Чешской Республики. Пожалуй, он был единственным, кого я был рад видеть. Тэнни он знал лично и питал к ней искренние симпатии. Он сразу осведомился о ее здоровье и пообещал со своей стороны всяческое содействие в раскрытии покушения.
– Держите меня в курсе, пан консул, – сказал он напоследок. – Для меня это очень важно, поверьте. В случае необходимости вы знаете мой личный телефон. Не стесняйтесь беспокоить меня в любое время суток.
Я поблагодарил его и подумал, что, если Рогнед со своими подозрениями действительно окажется прав, то единственным, на чью поддержку я смогу по-настоящему рассчитывать, будет именно чешский президент. Я не сомневался, что в столь крупной игре он ни за что не останется в стороне, тем более что Эвердик уже давно торчал у него костью в горле, пытаясь навязывать свою линию поведения не только пражской мэрии, но даже и чешскому правительству. Так что, во всяком случае, как минимум на поддержку со стороны всей полиции Праги я вполне мог надеяться.
Во второй половине дня мое официальное заявление с грехом пополам все-таки вышло в свет и было тут же растиражировано всеми информационными агентствами мира. Теперь можно было ожидать, что СМИ, которым кинули эту долгожданную кость, немного поутихнут и ненадолго оставят меня в покое.
Вечером я возвращался в клинику Ройтнера уже в сопровождении двух спецназовцев – моих новых телохранителей. Одного из них звали сурово, по-английски, – Джон. Это был малый лет тридцати, настоящий крепыш, широкоплечий и мускулистый, но лицо у него было необыкновенно открытое, располагающее, с хорошей, искренней улыбкой, несколько противоречащее традиционному имиджу крутого бойца-десантника. Второй, по имени Николас, был помоложе и повыше, имел красивый римский профиль и по-английски говорил с заметным немецким акцентом. Оба моих провожатых были в штатском, первый сидел за рулем моей служебной машины, второй – на заднем сиденье. За того и другого Симонис поручился головой, заверив, что это лучшие ученики моей Тэнни
Я ехал в клинику, намереваясь забрать отца и Айку и перевезти их на дачу, принадлежащую Консулату. В том случае, конечно, если состояние здоровья обоих позволит это сделать. Сам я пока домой возвращаться не собирался. Мне хотелось постоянно находиться рядом с Тигренком, чтобы в любой момент быть готовым помочь и поддержать. Я был уверен, что ни один врач не сможет ухаживать за ней так внимательно и бережно, как это смог бы я, поэтому я попросил оборудовать для меня комнату внизу, в подвале, рядом с ее палатой, чтобы никого не смущать своим присутствием в главном корпусе клиники. Ройтнер выполнил мою просьбу, и, когда я приехал, меня сразу же повели в лабораторию – осматривать мое новое жилье.
Комната оказалась просторная и ничуть не похожая на больничную. Она была по-домашнему обставлена мягкой мебелью и очень уютная, чем-то напоминающая гостиную в моей квартире.
Войдя, я сразу же увидел Айку, как обычно, сидящую на диване перед телевизором. Она была очень бледненькая и слабенькая. Вероятно, из нее действительно выкачали порядочно крови. Однако, завидев меня, она радостно заулыбалась, выключила телевизор и потянулась ко мне. Я сгреб ее в охапку, взъерошил ее крашеные черные вихры и благодарно расцеловал:
– Белочка моя, солнышко, ну, как ты?
– Хорошо, пап, за меня не беспокойся, – отвечала Айка, ласкаясь.
– Ты спасла Тэнни, малыш. Спасибо тебе, – сказал я, любуясь ее осунувшимся, но бодрым личиком. – Ты настоящая пацанка и самый лучший на свете друг.
– Дедушка просил, чтобы ты к нему зашел, – сообщила девочка.
– А что с ним? – встревожился я.
– Ничего, он уже хорошо себя чувствует, – утешила меня Айка. – Он говорит, что не хочет и не имеет права просто так валяться, в то время как его внучка лежит при смерти. Он собирается тебе помогать.
– В чем?
– Искать преступника. Он ведь журналист с почти пятидесятилетним стажем, у него большие связи и много знакомых в Праге.
– Господи! Еще один следователь! И за что мне такое наказание? – простонал я. – Ладно, я попозже к нему зайду. Надо бы вас обоих перевезти на дачу, чтобы вы там отдохнули и пришли в себя.
– Я не поеду! – решительно заявила Айка. – Я буду с Тэнни. Я ей очень нужна.
Ну, кто бы спорил! Я понял, что в данной ситуации мне просто нечего возразить девочке, только что отдавшей свою кровь для спасения другого человека. Сейчас я не имел права настаивать на своем, а она, наоборот, имела полное право меня не послушаться. «Может быть, и вправду будет лучше, если девочки останутся вдвоем? – подумал я. – Ведь они всю жизнь вместе, и их нельзя разлучать, особенно в такую минуту…» Однако с отцом я решил поговорить твердо, по-мужски. Его помощь в качестве следователя была именно тем, в чем я меньше всего нуждался. Я не был уверен, что мне удастся уговорить старика уехать в Москву, ведь он тоже очень переживал за Тэнни. Но, по крайней мере, препровадить его на дачу я надеялся, несмотря на всё его упрямство.
Решив все же, что разговор с отцом и в самом деле может подождать, я прежде всего отправился к Тэнни. Если честно, я боялся сейчас, после операции, входить в ее палату. Я не знал, что я там увижу, и трепетал, проклиная свое малодушие и опасаясь, что мне может стать дурно, если моим глазам предстанет что-нибудь по-настоящему ужасное.
Но мне не стало дурно, хотя зрелище впечатлило бы любого. Тэнни лежала, вся в бинтах. Голова ее тоже была забинтована. Я понял, что докторам пришлось остричь или даже обрить ее прекрасные каштановые волосы, которые всегда придавали ее внешности такое неповторимое очарование.
Девушка была в сознании, но очень заторможена из-за того, что ей кололи обезболивающее. Когда я подсел к ней на табуретку, она остановила на мне взгляд и слегка улыбнулась.
– Почти не могу шевелиться… – сказала она как-то виновато и слегка пошевелила пальцами, прося, чтобы я взял ее за руку. – Ройтнер говорил, что из меня вытащили целый килограмм железа.
– Пятьдесят шесть кусков, – ответил я, гладя ее по тыльной стороне ладони. – Я их видел, Тигренок.
– Не надо было тебе их показывать… – произнесла девушка. Голос у нее был обессиленный и тихий. – Зачем тебе такие подробности?
– Надо. Еще как надо, – возразил я.
– Кто тебе их показал?
– Эвердик.
– А, так он приезжал…
– А ты не помнишь? Он говорил, что заходил к тебе.
– Нет, с трудом… Я вообще мало что помню из того, что со мной происходило после взрыва. Айка дала мне кровь, да?
– Да.
– Поцелуй ее за меня.
– Уже поцеловал.
– Как она?
– Да она-то ничего. Ты не волнуйся за нас, Тигренок. Я теперь езжу с во-от такенными телохранителями. Ты их, конечно, знаешь. Это Джон и Николас, из твоих подопечных.
– Джон и Николас? Да, знаю. Они отличные ребята. Им можно доверять. Ты правильно сделал, что их выбрал.
– Вообще-то, мне их Симонис прислал. Он тебе привет передает. Говорит, что они все тебя очень уважают и любят.
– Спасибо. Симонис хороший человек, хотя бывает резковат и несдержан. Но он старый солдат, ему простительно. Его спецназ – самая надежная опора для тебя. Не ссорься с ними.
– Я это уже почувствовал. Они нам здорово помогли, когда мы ехали к тебе в больницу.
– В больницу? Ах, да, в ту, в которую меня отвезли сначала… Знаешь, папа, вообще-то мне должно быть стыдно.
– За что это, Тэнни?
– Я действовала ужасно непрофессионально. Я должна была среагировать на эту взрывчатку значительно раньше, тогда бы все могло вообще обойтись без жертв. За те годы, что я живу вне «Аплоя», я совсем потеряла квалификацию. Чутье у меня притупилось. Расслабилась я. Поэтому так и вышло.
– Ну, Тигренок, не хватало еще, чтобы ты в чем-то упрекала себя! – возмутился я.
– Взрослый аплоевец никогда не попал бы в такую простую ловушку, – не унималась девушка. – Бомба с телеуправляемым часовым механизмом… Примитив! Это всё потому, что я не доучилась. И совсем не тренировалась после. Надо было уделить этому гораздо больше внимания. – Она примолкла на минуту, а потом, вдруг сменив тему, сказала с горечью: – Знаешь, пап, Ройтнер меня налысо обрил… Посмотрел бы ты, какая я стала уродина!..
– Не велика беда, – улыбнулся я. – Волосы отрастут, куда они денутся! Зато будешь жива-здорова. А для меня ты всегда самая красивая девочка на свете.
– Ты очень добрый, папа, – сказала Тэнни и тоже улыбнулась. – Я постараюсь выздороветь побыстрей, хоть и не знаю, как это у меня получится. Мне, кажется, действительно здорово досталось. Пусть Айка все время будет с тобой, пока я тут валяюсь. Она тебе и поможет, и поддержит. Не бойся с ней советоваться. Она ведь умная, хоть и маленькая еще, и, если надо, вполне умеет не быть легкомысленной.
– Она сильно повзрослела за эти дни, – сказал я. – Просто не узнать.
– Тем более, – чуть кивнула Тэнни. – Теперь ей придется самой решать, как действовать. Я ей теперь плохой помощник. – Она снова помолчала, прикрыв глаза и собираясь с силами, и продолжала, в очередной раз сменив тему: – Знаешь, я вот тут все думала… У меня теперь много времени, чтобы думать… Так вот, пап, эту бомбу в машину могли подсунуть только в доме Эвердика. Больше негде.
– Я знаю, – кивнул я. – Эвердик сам мне об этом сказал.
– Он тебе сказал? – изумилась Тэнни.
– Да. И даже пообещал провести собственное расследование. Своими силами и средствами.
– Это плохо… – прошептала девушка напряженно.
– Что плохо, Тигренок? – спросил я осторожно.
– Пока еще сама не знаю, пап, – ответила она. – Но это очень плохо. Он что-то затевает.
– Рогнед почему-то тоже так думает.
– Да? И что он говорит?
– Хочет провести свое, параллельное расследование по секрету от Эвердика и посмотреть, что получится.
– А он справится?
– Ну, наш дядя Рогнед да не справится! К тому же, ему Симонис поможет.
– Тогда справится, – согласилась Тэнни. – Только нашему дяде Рогнеду надо быть очень осторожным и внимательным. Если Эвердик почувствует вокруг себя незапланированные шевеления, он сильно оскорбится.
– Послушай, – сказал я, бережно сжав пальцы ее руки, – я тебя никогда не спрашивал, но сейчас хочу спросить. Вот ты давно знаешь Эвердика, вхожа в его дом, дружишь с его внучками… Скажи: ты хоть чуточку доверяешь ему?
– Нет, – ответила Тэнни без раздумий и опять прикрыла глаза, словно сразу устав от этого односложного отрицания.
– Почему же ты раньше об этом не говорила?
– Раньше это не имело такого значения.
– А сейчас имеет?
– Я чувствую, что начинает иметь.
– О Господи! – вздохнул я, просто не зная, что и думать. – Час от часу не легче…
– Ты не расстраивайся так, папа, – пожалела меня Тэнни. – Мало ли кому я не доверяю. Я вообще человек недоверчивый, меня так учили.
– Мало ли, не мало ли, – покачал я головой, – но только ты почти никогда не ошибаешься, вот в чем вся штука.
– Ну, не обязательно… Если хочешь знать, на всей Земле я всецело доверяю только трем людям: тебе, дяде Рогнеду и Айке. Еще доверяла Ларисе, а она Эвердику верила, но это уже неважно.
Дверь в палату с едва слышным скрипом открылась, и на пороге возник доктор Ройтнер.
– Не стоит ее утомлять, господин консул, – сказал он негромко. – Сейчас ей принесут поесть, а потом ей лучше всего будет отдохнуть от посетителей. Пойдемте-ка в мой кабинет. Мне есть о чем с вами поговорить.
Делать нечего, я попрощался с Тэнни, которую, наверное, и впрямь сильно утомил, и последовал за доктором.
Кабинет Ройтнера в лаборатории находился на надземном этаже и был совсем маленький, в отличие от его кабинета в главном корпусе. Когда мы вошли, доктор тщательно прикрыл за собой дверь, пригласил меня сесть и сам расположился за своим столом, на котором, кроме двух телефонов, ничего не было.
– Вы спасли девушке жизнь, благодарю вас, – сказал я то, что считал своим долгом сказать прежде всего.
– Рано благодарить, – ответил Ройтнер хмуро. – Вы ведь еще не знаете, зачем я вас пригласил, господин консул.
Сердце мое похолодело и застывшим ледяным камнем медленно сползло в живот.
– А что такое? – спросил я и, видимо, ужасно побледнел. Во всяком случае, взгляд доктора красноречиво сообщил мне, что с моей физиономией что-то не так.
– Мне тяжело вас об этом информировать, – в свойственной ему манере отрывисто и официально заговорил Ройтнер, – но повреждения оказались намного серьезней, чем я предполагал. Боюсь, что мисс Афина больше никогда не сможет ходить. Извините, господин консул, но это правда, и вам стоит о ней знать.
Да, это был удар. Не знаю, вряд ли мне было бы легче, если бы Ройтнер не вел себя столь прямолинейно, а начал бы издалека, окольными путями подводя меня к известию о беде. Возможно, подобные вещи и следует сообщать именно так, прямо в лоб, не мучая собеседника и не заставляя его теряться в страшных догадках. Ройтнер обычно так и поступал. Он был хороший, грамотный врач, но совершенно не обладал красноречием, скорее был даже почти косноязычен и поэтому не находил слов на обиняки, предпочитая в любой ситуации изъясняться сжато, четко и ясно.
– Она уже знает? – спросил я, немного помолчав, чтобы переварить информацию.
– Нет, – ответил доктор, – вы первый, кому я это говорю.
– Вот и хорошо. Не говорите пока никому. Не надо. Сейчас это лишнее. Я сам расскажу, потом, позже.
– Как угодно, господин консул.
– Но что же, совсем никакой надежды? Или можно хоть что-то предпринять?
– В настоящий момент и нельзя ничего предпринимать. Надо, чтобы полностью зажили раны.
– А потом? Потом можно?
– Поврежден позвоночник. Тут мало кому удается добиться положительных результатов. Если бы мисс Афина была обычная девушка, мы могли бы показать ее какому-нибудь светилу от медицины. Двух-трех таких я даже знаю. Но она необычная девушка, и этим все сказано. Я же, напротив, всего лишь обычный кардиохирург. Мы сделали все, что могли. Мы не волшебники, господин консул.
Что ж, он был совершенно прав, и я оказался вынужден это признать. Итак, мой Тигренок никогда больше не сможет ходить. Вообразить себе Тэнни в инвалидной коляске было выше моих сил. Зато я прекрасно представил себе, как прореагируют Рогнед, Айка и мой отец, когда обо всем узнают. А сама Тэнни? Как она отнесется к своей беде? Впрочем, когда я вспоминал разговор с нею, мне начинало казаться, что она уже обо всем догадывается. Иначе почему она так трогательно перепоручала Айке заботу обо мне, словно передавая меня ей, как младенца, с рук на руки? Да, все эти годы Тэнни заботилась обо мне без устали, всегда была рядом, я постоянно чувствовал близость ее тоненького, но такого крепкого и надежного плеча, на которое в любую минуту мог опереться, чтобы не споткнуться. Видимо, теперь настало время, когда я должен буду отдавать ей долги. Теперь я буду заботиться о ней, и будь я проклят, если она хоть в чем-то будет нуждаться. Весь мир, в котором она всегда была отверженной, ляжет теперь к ее беспомощным ногам. Если понадобится, вся моя власть, сила, политическое влияние, деньги пойдут на то, чтобы этого добиться, и горе тому, кто осмелится мне помешать!




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Фантастика
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 33
Опубликовано: 03.12.2017 в 17:51
© Copyright: Алесь Черкасов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1