ТРОПОЮ ПАМЯТИ Глава IX Школьные годы


ТРОПОЮ ПАМЯТИ Глава IX Школьные годы
Глава IX ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Осенью 1961 года я пошла в первый класс Жаровской начальной школы. Эля подарила мне в связи с этим событием набор для первоклассника. Ни читать, ни писать я не умела. Мама надеялась, что всему этому меня обучат в школе.
Галина Яковлевна Рожкова, полная, скромно одетая женщина с гладкой причёской стала моей первой учительницей. Она также была и директором школы. Училась я у Галины Яковлевны все четыре года.
Школа наша находилась в деревне Жары, в старинном двухэтажном здании из красного кирпича с печным отоплением. Зимой к зданию школы привозили брёвна. Рабочие эти брёвна распиливали бензопилой «Дружба» на чурбаки и раскалывали. Во время перемены ученики, вместе с учителями, выходили трудиться. Мы становились «в цепочку» и передавали друг дружке поленья, а старшие укладывали их в поленницу.
Сначала мы писали в тетрадях простым карандашом, позже – ручкой. Перья для ручки, чернила и чернильницу-непроливайку покупали нам родители в магазине и приносили в школу. Галина Яковлевна терпеливо учила нас правилам пользования ручкой с чернилами. Стоило чуть замешкаться, как на тетрадный лист тут же звонко шлепалась жирная клякса. Один раз в неделю был урок – чистописание. Там мы очень тщательно выводили каждую букву. Позже уже в четвёртом классе в продаже появились поршневые ручки. С помощью поршня, находившегося внутри ручки, набирали в неё чернила.
Обедов в те времена в школе не было. Мы брали из дома бутерброды (хлеб или булку с маслом). Редко у кого был кусок колбасы или сыра в бутерброде. Эти продукты мы ели обычно только в праздник. Чай или морс наливали в стеклянную бутылку и затыкали пробкой, плотно свёрнутой из куска газеты. Потом, правда, к большой перемене нам стали кипятить воду в чайниках. Заварку, сахар, кружку эмалированную мы брали с собой из дома.
Сменную обувь в школе не требовали. В чём пришёл, в том и сидишь весь день. А ведь по пути в школу и лужи хотелось измерить. Провалишься ногами в воду, целые сапоги зачерпнёшь, выльешь воду из сапог, опять обуешь их на ноги. И – в школу! Так и сидела я в мокрых сапогах весь день. Домой шла уже в просохшей обуви.
Училась я неохотно, а потому по школьным предметам у меня были плохие отметки. Приду, бывало, домой, портфель в угол заброшу, благо, что мать на работе и бегом на улицу играть с соседскими ребятишками.
Мама по своей малограмотности не могла проверять мои домашние задания. За это бралась Эля. Эля слыла весёлой, жизнерадостной девушкой. Она знала много песен, исполняла их под гитару. Я, подпевая ей, выучила почти все песни. Сестра вечерами сидела со мною и помогала делать уроки. Слушая, как я быстро и сбивчиво читаю, она ненавязчиво предлагала мне не спешить, останавливаться там, где есть точки и запятые. Это очень помогло мне в дальнейшем.
Когда я научилась писать, то первую в своей жизни праздничную открытку решила отправить отцу. Ответ я надеялась получить на следующий же день. Каждый день я выбегала навстречу почтальону, тёте Ане Лядущенковой, и спрашивала письмо от папы. Но та отвечала, что пока для меня ничего нет. Тётя Аня жалела меня и по маминой просьбе покупала для меня на почте книги.

Я никогда не забывала о том, что у меня есть отец, и по-доброму завидовала детям, у которых отцы были. Но иногда при виде чьего-нибудь разбуянившегося папаши я пугалась и убегала домой. В такие минуты я не жалела о том, что отца у меня нет. А вдруг он был бы таким же? Я доставала из маминой шкатулки маленькую фотографию, подолгу всматривалась в образ отца и мечтала о том, что вырасту, стану взрослой и обязательно поеду к нему. Я хотела хотя бы издали увидеть человека, давшего мне жизнь и очень любившего меня.

Мама всегда сокрушалась по поводу того, что размер моей ноги с каждым годом увеличивался. Приходилось больше тратить денег на покупку обуви. А что мы тогда могли носить? Продукцию обувных фабрик «Скороход» и «Победа». Это были настоящие «колодки» – жёсткие, грубые и неудобные при ходьбе. Мама выбирала мне туфли сама. Она приобретала их во время наших поездок в Ленинград к родным. С кем-нибудь из родственников она ехала по магазинам, чтобы купить домой всё необходимое. Меня с собой не брала. По возвращении она предлагала мне примерить туфли. Если обувь была тесна, мама с причитаниями возвращалась в магазин и меняла пару на больший размер. Возражать ей было бесполезно.
В школу я шла в туфлях, а назад возвращалась босиком с истёртыми до крови ногами. Искривления пальцев, выпирающие косточки и плоскостопие остались у меня на всю жизнь…

Покупая обувь своим девочкам, я всегда брала их в магазин. Мы вместе выбирали туфли или сапожки. Я поясняла дочерям, что они сами должны выбрать себе обувь и потом носить без всяких капризов.

На фото – у меня чёлка. Мама не позволяла мне носить чёлку! Она считала, что чёлки носят только «лёльки», то есть женщины лёгкого поведения. Мне же, конечно, такой судьбы она не желала….
Однажды утром вот что случилось. Я сидела перед зеркалом и пробовала расчёской уложить волосы, чтобы было как у взрослой. Накрутила на расчёску прядь волос, а распутать их уже не смогла. И тогда мне пришла в голову «гениальная» мысль: отрезать волосы для того, чтобы освободить расчёску. А тут и мама подоспела с работы косички мне заплести и в школу во время отправить.
Гроза тут же обрушилась на мою голову! Мама не хотела верить в то, что это сделала я. «Это подруги твои! – кричала она. – Кто? Зинка Кузьмина?» Я сильно испугалась и, потому кивнула ей в ответ. Я подумала, что мама на этом успокоится. Не тут-то было! Мама кинулась к Кузьминым, благо они жили в соседнем подъезде.

Вернулась она вместе с недоумевающей Зиной. Мне очень стыдно было за свой проступок, но страх перед материнским гневом оказался сильнее…

Этот случай, к сожалению, имел продолжение…
Мы играли в квартире Калинкиных, там же были и Кузьмины. Игры у нас были разные «Больница», «Царь и свита» и другие. В самый разгар игры в комнату вошёл Анатолий Калинкин, старший из всех. Он уже работал. Анатолий заявил, что у него из кармана пиджака, висевшего в прихожей, пропал автокарандаш. Он подозревал, что это сделал кто-то из нас.
Я спросила: «А что такое – автокарандаш?» Мне были известны только обыкновенные карандаши для рисования. Анатолий принёс пиджак и показал авторучку. «Автокарандаш – сказал он, – точно такой же, только внутри – грифель».
Виновного, конечно, не нашлось. И тут Зина Кузьмина сказала мне: «Это ты взяла! Помнишь, как ты соврала, что я тебе чёлку сделала! Тебе нельзя верить!»
С таким обвинением я и отправилась домой. Маме я, конечно же, всё рассказала. На следующий день она поговорила с тётей Нюрой Калинкиной, сказала ей, что никогда не позволяла своим детям брать чужое. И если был случай, когда кто-нибудь из них что-то чужое принёс, она тут же отправляла его назад, положить на то место, откуда взял. Тётя Нюра сказала, что за Кузьминых ребят она головой ручается. Они чужого никогда не возьмут. Мама так и ушла от неё ни с чем. Мне она посоветовала играть с детьми на улице и домой, как бы ни звали, ни к кому не ходить.
Вскоре автокарандаш отыскался. Его взял в тот злополучный день Вова Кузьмин. Поняв, что открыто воспользоваться этим предметом он не сможет, Вова попытался незаметно положить карандаш на место. За этим занятием его и уличили.
С меня как будто камень свалился, ведь всё это время я страдала от незаслуженных обвинений. Я твёрдо тогда решила, как бы ни был для меня силён страх наказания, не врать.

Обидно было порой слышать от ребят, как называли они меня «маменькиной доченькой», а в школе меня часто обижали мальчишки. Мама слушала, слушала мои вопли, а потом сказала: «Не давай себя в обиду! Дай сдачи каждому, кто посмеет тебя ударить!»
Так с тех пор и пошло. Я смогла за себя постоять и со мною уже не связывались. Не нравилось всё это моей учительнице, Галине Яковлевне. «Это ж надо, – возмущалась она, – мать сама учит девочку драться». В результате в моём табеле успеваемости оценка «4» по поведению была поставлена в трёх четвертях за учебный год. Мама и Эля, конечно, переживали по этому поводу. Мама меня стыдила и говорила, что даже у мальчишек за поведение стоят «5».
В угол меня учительница тоже часто ставила. Я, ведь, упрямой была. Другие ребята расплачутся, и прощения просят лишь бы их в угол не ставили или раньше из угла выпустили. Я же готова была умереть в углу! Мама меня ещё в раннем детстве заставляла просить прощения за свои проступки. Причём это не обсуждалось. Я молчала, замыкалась, а она нервничала. С тех пор просить прощения для меня стало великой пыткой и тяжелейшей обязанностью…
Как-то мама приехала автобусом из Тосно, зашла в школу, чтобы взять меня домой. А я – в другом классе, в углу стою. Мама умолила меня попросить прощения у Галины Яковлевны. Пришлось покориться…

Тогда мы уже жили в двухэтажном кирпичном доме. Совхоз построил два таких дома и столовую. Помню, как мы с мамой ходили убирать строительный мусор, мыли полы в той квартире, где была нам обещана большая комната. Тётя Нюра Коробочкина, застав маму и меня за этим занятием, сказала, что мы убираем не ту комнату, наша находится в соседнем подъезде. Тётя Нюра получила там двухкомнатную квартиру и тоже наводила у себя порядок. Мама расстроилась от такого известия, ведь мы отмыли всё дочиста. Пришлось нам идти в соседний подъезд и отмывать другую комнату, нашу. В маленькой комнате рядом с нами поселились Лукины: баба Таня и дед Фёдор. К ним в гости часто приходили дети и внуки… У наших соседей самовар был большой медный, настоящий… Вечерами мы все собирались на общей кухне пить чай. Я с интересом наблюдала за тем, как самовар растапливали. Баба Таня выбирала из кухонной плиты крупные угли, осторожно бросала их внутрь самовара, а дед Фёдор, надев кирзовый сапог на самоварную трубу, нагнетал туда воздух. Чай был очень вкусен, а беседа за чаем сближала нас.

Однажды получила мама письмо от бывшей соседки из Мурманской области. Та писала, что Клавдия Григорьевна давно уже ушла от мужа (моего отца), забрав годовалого ребёнка. Она сразу же подала в суд и уже получает алименты. Соседка предлагала маме тоже обратиться в суд. Ведь она прожила с моим отцом пять лет с половиною. Мама призадумалась: как поехать в Мурманскую область, ведь на руках дочка маленькая, да и с работы могут не отпустить… Вспомнила она о жившей неподалёку Валентине Барановой. Та многим помогала писать письма. Составили они вместе заявление: так, мол, и так приехать не могу, разобрать исковое заявление прошу в моё отсутствие. В конверт добавили фотографии отца и мои. Написала мама своему брату, Фёдору Ивановичу, просила в суд пойти свидетелем. Суд состоялся, и всё решилось в нашу пользу. Правда, отец подавал кассационную жалобу в областной суд. Он отказывался от меня, писал, что не знает мою маму, и никогда не имел с нею общего ребёнка. Видно, надеялся, что если их брак не был зарегистрирован официально, то можно будет избежать уплаты алиментов. Он ведь и так уже платил их в два адреса. Областной суд оставил решение районного в силе. С тех пор в наш адрес ежемесячно приходила фиксированная сумма пятнадцать рублей.

Наши ленинградские родственники в один из своих визитов привезли к нам в Георгиевское тридцатипятилетнего Анатолия, племянника Николая Ивановича, погибшего на Великой Отечественной войне. Они попросили маму приютить на несколько дней этого племянника, который раньше работал шахтером в Донбассе. Он искал работу в Ленинграде, чтобы перевести туда свою семью. В то время было три вида прописки: по лимиту, временная и постоянная.
В Москве, Ленинграде и в других развитых и привлекательных для проживания местностях прописаться было особенно сложно. Одним из законных способов получения такой прописки населением была работа по рабочим специальностям в течение нескольких лет на непривлекательных условиях по так называемому лимиту. Временная прописка была до трёх лет, а потом уже, если ничего не менялось – постоянная.
Родственницы просили маму помочь Анатолию получить прописку в частном секторе. Мама вспомнила, что её бригадир животноводства как раз проживает в частном доме деревни Жары. Родственницы вернулись домой, а мама отправила племянника в Жары с запиской. Прописка в частном доме без проживания стоила пять рублей в месяц. Прописавшись в Жарах, Анатолий стал искать работу. Искал долго и безрезультатно. Часто Анатолий возвращался домой навеселе, а то и с бутылочкой. Мама, как могла, увещевала его, но всё было тщетно. Я сильно страдала от вида пьяного мужчины, мы ведь жили все в одной комнате. Мы с мамой спали на её кровати, а дядя Толя – на моей оттоманке. Противно было видеть, как он сильно сморкается, чмокает и рычит во сне. Я почти ненавидела его. Со временем Анатолий набрал долгов у наших соседей по дому, заверив их, что Зинаида Ивановна в курсе и все деньги им вернёт. Когда это стало известно маме, она сильно расстроилась и решила прогнать неразумного и наглого родственника. Уходя, Анатолий бросил ей в сердцах:
– Если бы жив был дядя Коля, ты бы себя так не вела!
С тех пор у меня возникло стойкая неприязнь к пьяницам.

В прежние времена без помощи «шефов» не обходилось ни одно хозяйство. И в нашем совхозе так же трудились военнослужащие, рабочие с заводов, учащиеся школ. Во время одной из таких «шефских» поездок в Сланцевский район Ленинградской области встретила наша Эля молодого рабочего паренька, Тимофея Смирнова. Оказалось, что работали они на одном заводе, только в разных цехах. Тимофей жил с родителями, сестрой и братом в Ленинграде. По возвращении домой решили наши влюблённые пожениться. Сначала сходили в ЗАГС, расписались, а потом и к свадьбе готовиться стали…
Помню, как мы с мамой поехали в Ленинград знакомиться с Элиным избранником. Мама не умела скрывать своих чувств и поэтому, как только увидела Тимофея, так сразу же отвернулась. «Ни кожи, ни рожи! Страшнее атомной войны!» – такими были её слова. Эля ничего не сказала на это, только сообщила дату своей свадьбы.
На свадьбу съехались почти все наши родственники: Вуймины из Смоленской области, тётя Маруся Харитонова, нянька Таня, тётя Лариса Лукичёва, мама и я. Только дяде Феде с тётей Марусей о свадьбе не сообщили. Эля с мамой решили этого не делать, так как помнили его взрывной характер. Дядя сразу же хватался за финский нож, если, что-то, по его мнению, было не так.
После свадебных торжеств мы с мамой уехали домой. Эля стала жить в Ленинграде в двухкомнатной квартире мужа. Там, кроме свекрови, тёти Маруси, и свёкра, дяди Саши, жила Нина, младшая сестра Тимофея. Была ещё бабушка (имени её не помню) и приёмный сын Смирновых, Валентин.

Эля с детства была приучена к труду и здесь, в новой обстановке, тоже не растерялась. Она мыла всё и драила, стирала и подшивала. Не смотря на это всё, ссор со свекровью было не избежать. Сестра при встречах рассказывала нам с мамой, как нелегко живётся ей в семье мужа. Она плакала, а мама её утешала.

Я тогда твёрдо решила, что когда подрасту и тоже выйду замуж, ни за что не пойду жить к свекрови, как бы трудно мне не пришлось.

Я сдержала свое слово, и не жила в доме родителей мужа. Мы жили с моей мамой. Это было не так просто, как хотелось бы. Я оказалась меж двух огней. Слушаешься мать – брани мужа. В мире с мужем и поддерживаешь его, раздражается мать. Часто она обиженно твердила: «Мужиков много, а мать одна!»

Мы часто менялись с девочками различными предметами. Однажды случилось вот что. Я дружила с Тамарой Рябыкиной и как-то увидела у неё дома красивую ручку с пером (о шариковой ручке, которой мы сейчас пишем, тогда и мечтать не могли). Очень понравилась мне эта ручка. Тамара взамен просила у меня клипсы. Как сейчас помню эти клипсы: внутри – чёрный бархатный кружок, по краям – стеклянные камушки. Зажим у клипсов был тугим и уши от этого болели. Клипсы принадлежали моей сестре Эле. Она очень редко прикрепляла их к ушам. Так вот я, не задумываясь, обменяла эти клипсы на ручку.
Мама как-то хватилась этих клипсов, но я молчала. Зато ночами мне было очень плохо. Меня мучила совесть! Она лишала меня сна. Я ворочалась с боку на бок и всё обдумывала то, как я признаюсь матери в этом, как оказалось, глупом обмене. Мне не приходило в голову пойти к Тамаре и попросить клипсы назад, мы ведь поменялись с ней насовсем.
Однажды к нам домой пришла соседка, тётя Маруся Васильева. Мама возьми да и пожалуйся ей на меня. Вожу, мол, подруг домой, а потом всё пропадает. Клипсы пропали, верно, какая-то из них взяла… И стала плохо отзываться о девочках. Это переполнило мою чашу терпения, и я тихонько призналась: «Это я взяла клипсы и поменяла их на ручку…» Мама сразу раскричалась. Тётя Маруся сказала: «Зина, не кричи на дочь, ведь ей так трудно было сознаться в своём проступке». С меня будто камень свалился, так тяжела была эта ноша… Я была благодарна тёте Марусе за понимание и такт. А когда я простужалась, то тётя Маруся часто меня навещала. Больничные листы в то время по уходу за больным ребёнком не давали. Женщины вынуждены была работать, но они выручали друг друга, присматривая в свободное время за соседскими детьми. Тётя Маруся научила меня правильно принимать лекарство. Обычно мама растирала таблетку, а потом размешивала её в воде. С трудом я выпивала этот раствор, а иногда после этого меня даже вырывало. Тётя Маруся сказала, что таблетку следует положить на самый корень языка и сразу же запить водой. Тогда горький вкус лекарства не почувствуешь.
Я часто бывала у Васильевых дома. Семья у них была многодетной. С Любой мы учились вместе, начиная со второго класса. Она была доброй и очень активной девочкой, недаром её выбрали тогда старостой класса, а позже – председателем нашего пионерского отряда.
С Любой Буличевой (по мужу) мы живём в одном посёлке, «Ушаки», но видимся редко. У каждой – семья, дети, внуки….
Отец Любы, дядя Серёжа, работал трактористом в нашем совхозе. Тётя Маруся – в полеводстве. Четверо детей было у Васильевых: Люба, Вера, Коля и Валентин. Завидев меня в дверях, маленький Валя кричал: «Любка, к тебе Велка Канова присла!» Пятого ребёнка, Наташу, тётя Маруся дома родила, и мама моя приняла у неё роды.
Ходили мы часто в лес по грибы и по ягоды. Однажды я наблюдала за тем, как тётя Маруся брала клюкву в болоте. Именно брала. Двумя руками работая одновременно, она быстро наполняла ягодой ведро, пела задорные частушки и звонко смеялась.

Мама заготавливала дрова, срубая топором кусты ольхи, которая росла по краю леса и ничего ценного собой не представляла. После, выписав в конторе лошадь, отправлялась она на телеге в лес по дрова. Дома мы их распиливали двуручной пилой и укладывали в поленницу для просушки. В деревне все дети умели пилить и колоть дрова. Воду носили вёдрами из колодцев, которые находились на приличном расстоянии от дома. Были у нас в Георгиевском и частные колодцы. Те запирались хозяевами на замок во время жаркого лета или лютой зимы. Мама платила хозяину небольшую сумму, и нам было позволено брать воду из такого колодца.
В Георгиевском были своя пилорама, кузница, «пожарка», конюшня, скотные дворы большой и маленький, свинарники, «хрятник». Хочу сказать, что лошадка в то время часто нас всех очень выручала. Она исправно трудилась в поле, на ней возили дрова и мебель, на ней и в последний путь провожали. Машины в совхозе, конечно, были – грузовики. Легковая машина и телефон были только у директора совхоза. Праздники у нас встречали под звуки гармошки, пели и плясали. Под гармонь и в армию провожали, и свадьбы играли. Народ дружнее был, добрее и отзывчивее. При появлении машины «Скорая помощь» мы с тревогой наблюдали за тем, к какому дому она подойдёт. А вдруг и наша помощь понадобится…? Земляка в последний путь всей деревней провожали…

Мама всегда сама запрягала лошадь, смазывала телегу тоже сама (потом страдала от пупочной грыжи). Она возила торф на два скотных двора. Торф был отличной подстилкой для коров. Мама объясняла мне, что такая подстилка намного лучше древесных опилок. На сырые опилки корова не ляжет, а если и ляжет, то простынет и будет болеть. Торф же в любом случае тепло удержит.

Наша Жаровская школа находилась на почтительном расстоянии от отделения Георгиевское совхоза «Ушаки» (2 км), и мы с первого класса ходили туда пешком при любой погоде. Морозы стояли под 40. Бывало, так заметёт дорогу, что идешь, чуть ли не по колено, проваливаясь в снег. Мама поверх пальто повязывала мне большой шерстяной платок. Других девочек мамы так же укутывали платками. Лишь мальчишки не кутались и холода не боялись.
Ребятня дружно шагала по зимней дороге в надежде остановить какую-нибудь машину. Водители жалели нас и часто останавливались. Объездная дорога из Жаров в Георгиевское была проложена гусеничными тракторами по полю, иногда машины шли по ней. Завидев застрявшую в снегу машину, мы бежали туда и старались помочь водителю. Ломали ветки кустарника и подкладывали их под колёса. Машина выезжала на ровное место, а благодарный шофёр подвозил нас до дома.
Однажды после окончания уроков мы, трое школьников, стояли на обочине дороги в Жарах в надежде остановить проезжавший мимо грузовик. Я заметила ещё издалека, что машину заносит на обледенелой дороге…
Вдруг что-то толкнуло меня и бросило в сторону. Поскольку канава, куда я упала, была доверху заполнена снегом, моё приземление получилось мягким. Я ушибла невольно только лицо, ударившись о тонкую снежную корку (наст).

Приподняв голову, я увидела машину, передним колесом застрявшую в канаве… Шофёр стоял на дороге и смотрел на меня, затем он спросил:
– Помочь?
Я ответила, что справлюсь сама. Поднялась на ноги и отряхнула с одежды снег. Ребята, Валя Снеткова и Толя Гончаров, целые и невредимые, подошли ко мне. Вместе мы отправились домой пешком…

Валя всю дорогу рассказывала нам о том, как машина проехала ей по ногам колёсами. Мы с Толей верили в Валины фантазии и жалели её.
Дома я рассказала маме о том, что со мною произошло. Она только что вернулась с работы на свинарнике. Мама, конечно же, расстроилась и стала спрашивать, не болит ли что-нибудь у меня, но я заверила, что не болит ничего. Тогда она попросила меня рассказать о том, как выглядел шофер. Я сказала, что дяденька был в длинной чёрной шинели и у него были железные зубы…
– Это Васька Адодин! Ну, я ему задам! – сказала мама.
На следующее утро в конторе во время разнарядки она встретилась с Василием. Тот сам уже направлялся к моей маме, смущённо сжимая в руках шапку-ушанку.
– Понимаешь, Ивановна, еду по дороге, машину бросает из стороны в сторону, а на обочине дети. С одной стороны двое, а с другой одна. Я свернул туда, где был один ребёнок. Подумал: «Если сяду в тюрьму, то хотя бы за одного… Прости, Ивановна, но я даже заплакал, когда увидел, что твоя дочь жива и сама поднялась на ноги».
Страх перед машинами прочно охватил у меня уже на следующий день. Я боялась идти дорогой в школу. Одноклассники, понимая это моё состояние, говорили:
– Не бойся, Вера, мы пойдём все вместе…
С тех пор я крайне осторожна при переходе через дорогу…

В третьем классе нас принимали в пионеры. Происходило это всё в школе во время торжественной линейки. Я вслед за ребятами повторяла слова клятвы:

«Я, юный пионер, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю жить, учиться и бороться так, как завещал Великий Ленин, как учит Коммунистическая партия Советского Союза».

На призыв: «Будь готов!» Мы дружно отвечали: «Всегда готов»! Домой возвращались с развевающимися на шеях красными галстуками. Я надеялась, что мама разделит мою радость, но она, наоборот, огорчилась.
– Пионеров во время войны вешали прямо за галстук, – тихо сказала она.

Телевизор тогда был ещё большой редкостью, а кино в клубе крутили дважды в неделю. Для народа это событие было подобно празднику. Женщины красиво укладывали волосы, надевали выходные платья, обували туфли, мужчины сменяли рубашки, начищали до блеска обувь. Мама очень любила кино, но больше всего её волновали фильмы о войне. Во время сеанса она незаметно для всех вытирала носовым платочком полные слёз глаза. Я же, глядя на экран, мечтала стать санитаркой и спасать раненых бойцов. Порою мать была настолько загружена домашней работой, что откладывала поход в кино. Видя, как дочь с грустью смотрит на сверстников, идущих в клуб, она говорила:
– Вот выполнишь это задание – пойдёшь в кино.

Незабываемое впечатление произвела на меня повесть Е. Ильиной «Четвёртая высота». Мы прочли её вместе с Любой Васильевой. Гуля Королёва, главная героиня повести, ушла на фронт добровольно, оставив маленькую дочь на попечение матери. Она была санинструктором, спасала бойцов на передовой. Девиз Гули Королёвой: «Раз, два, три, четыре, пять. Эту крепость надо взять!» с этого времени стал и моим девизом.

Не чураясь никакой работы, мама говорила: «Глаза боятся, а руки делают!». Так повторяла она, когда мы вместе пололи совхозные борозды с овощами: турнепсом, репкой, капустой, свеклой. Я ужасалась, глядя на эти бесконечные, заросшие травой гряды. А мама только посмеивалась и, напевая, продолжала свою работу.

Мама часто кричала во сне. То ли ей снилось что-то страшное, то ли последствия пережитой войны сказывались? Я просыпалась и звала: «Мама! Ну, мама! Мне страшно!» Она постепенно затихала, а потом опять кричала… Мама сказала мне, что пугаться её крика не нужно, просто надо осторожно толкнуть её в плечо. В это время она очень страдает, но не может проснуться сама.
Я спала с мамой лет до четырнадцати. Она уже и ворчала на меня и стыдила. Ничего не помогало. Причина крылась в том, что я панически боялась спать одна. Да ещё одноклассница, Валя Снеткова, часто рассказывала мне жуткие истории про мертвецов. Валя фантазировала, а я верила каждому её слову. И вечерами, как только я закрывала глаза, сразу же попадала в плен к ночным кошмарам, с мамой рядом мне было намного спокойнее.
Я и сейчас не смотрю «ужастики». В противном случае будет беспокойный сон.
В конце концов, я решила заткнуть уши и не слушать больше Валины рассказы. Я приучила себя спать отдельно.
Перед сном мама подходила ко мне, осеняла крестом подушку, читала надо мной молитву. Она постоянно молилась за всех нас …
На своё здоровье мама почти никогда не жаловалась. И, если было совсем невмоготу, отправлялась в районную поликлинику.
У мамы сильно болели коленные суставы. Помню, как до автобуса она шла, опираясь на выструганную собственными руками палку. Два километра заснеженной дороги до автобусной остановки в Жарах, давались ей с трудом. Тётя Нюра Калинкина, стоя у своего подъезда, ворчала в след: «Палку взяла! Притворяется, работать не хочет!» Мама нечего ей не отвечала. Мне же говорила: «Помни, дочка пословицу: Собака лает, а ветер дует».
Районный хирург, Татьяна Павловна (фамилии не помню), бывшая фронтовичка, привыкшая к суровым военным условиям, была не менее сурова к своим пациентам. От такого обращения не только моя мама плакала. Поставили ей диагноз – артрозы коленных суставов. Лечилась мама от случая к случаю, надо ведь было меня поднимать. Какой уж тут больничный лист! Она покупала в аптеке различные растирания и мази, а потом я неумелыми движениями втирала их в мамину поясницу. Некоторые мази обладали очень едким запахом. У меня слёзы лились из глаз, но растереть больную поясницу было нужно, иначе утром мама не сможет подняться с постели.
Так и работала она до самой пенсии в нашем совхозе Ушаки, до ноября 1967 года. На заслуженный отдых ушла спокойно, без наград и благодарностей. Отметила мама своё 55-летие в кругу соседей. Пришёл её поздравить и управляющий отделением Георгиевское Сергей Александрович Перловский. Он преподнес маме букет георгинов.
Мама всегда напоминала мне о том, что ко всем: и к животным и к людям нужно относиться с добром. Она и говорила:
– И жучок, и птичка, и мышка тоже жить хотят. У них есть мама, папа, братья и сёстры. Их пожалеть нужно и ни в коем случае не обижать. И с людьми надо так же обращаться. Не сердиться на них, а уметь прощать и желать им только добра. Тогда и тебе простится!
Вот она сердится (показывала мама взглядом на соседку тётю Надю), а я сердиться на неё не буду, потому что знаю, как трудно Надежде приходится в жизни. Женщина потом отойдёт и подобреет, а если её поругать в ответ, то и себе неприятностей наживёшь.

Как-то на Московском вокзале в ожидании электропоезда мама разговорилась с незнакомым пожилым мужчиной. Рассказала, что её дочь Эльвира живёт совсем неподалёку на станции Фарфоровская. Муж её, Тимофей, сантехником работает, пьёт частенько. Даже улицу и дом назвала. Мужчина в ответ сказал, что живёт на соседней улице Бела Куна, Тимофея хорошо знает и т.д. и т.п. Вскоре этот мужчина наведался к Эльвире, представился хорошим знакомым её матери и похвастался, что может достать металлический крышки для консервирования продуктов. Крышки в то время были дефицитом. Эля дала маминому знакомцу три рубля и сумку. Больше она мужчину не видела.
Мы с мамой узнали об этом случае, когда приехали в гости к родным. Мама плакала и просила у Эльвиры прощения. Ей было горько сознавать то, что человек вот так запросто использовал её, да ещё и к дочери домой придти не постеснялся…

Бывало, что Аля брала себе путёвку в один из Домов отдыха, находившихся в одном из пригородов Ленинграда. Бывало, что Вуймины приезжали к нам всей семьёй. Мы встречались у Эльвиры и оттуда все вместе отправлялись на экскурсии в Петродворец, Пушкин, Репино и т.д.

Мама знала много песен и любила их петь. Помню некоторые из них: «По диким степям Забайкалья», «Вот кто-то с горочки спустился», «Окрасился месяц багрянцем», «Степь да степь кругом», «Синий платочек», «Огней так много золотых», «По долинам и по взгорьям», «Дан приказ, ему – на запад», «Волга-реченька глубока», «Уральская рябинущка», «Ах, Самара-городок», «Зачем тебя я, милый мой, узнала», «Как пойду я на быструю речку», «Огней так много золотых». Людмила Георгиевна Зыкина была у нашей мамы любимой певицей.
Мама часто рассказывала мне о том времени, когда мы жили в Мурманской области. Она пела дома свои любимые песни, а моему отцу это очень не нравилось. Он любил читать свои книги в тишине. Думаю, он не понимал того, что жена страдает от одиночества рядом с ним…

Летом к нам в Георгиевское из Ленинграда приезжали родственники. Обычно они ночевали у нас дома, а утром шли в лес по грибы и ягоды. Однажды с ними приехала незнакомая женщина. Она представилась Тосей.
Тётя Лариса вкратце рассказала о ней. Брат Василий, тот, в компании с которым так бурно по молодости лет проводил время Николай Иванович, вернулся к жене по окончании Великой Отечественной войны без ног. Татьяна, законная супруга, тут же от него отказалась. Куда деваться бедолаге?!! Стали сёстры между собою совещаться, как же быть дальше с непутёвым братцем. Одна из них припомнила о своей знакомой Тосе. Живёт женщина одна, детей двоих воспитывает. Жалостливая очень. И познакомили они Тосю со своим братом. Увидев Василия, женщина всплакнула, и забрала его к себе.
Нелегко приходилось Тосе. Работала она на двух работах, а потом домой спешила, чтобы накормить и обогреть дорогого супруга. Василий охотно занимался с её детьми: Анатолием и Галиной, а вскоре в семье пополнение произошло. Дочка родилась, Тамарочка.
Так и прожили они вместе душа в душу несколько лет. Умер Василий Иванович на руках у супруги. Всё жаловался, что ноги болят и мёрзнут…

Тётя Тося быстро подружилась с моей мамой. Жила она в Ленинграде на улице Подьяческой, недалеко от Никольской церкви. Каждый человек, бывавший у неё в доме, чувствовал себя там легко и непринуждённо. Тётя Тося меня баловала, всегда что-нибудь припасала вкусненькое. Почти все праздники мы встречали у тёти Тоси, а на Троицу все вместе ехали на кладбище поклониться праху Василия Ивановича.
Тамара, её младшая дочь, гуляла со мною по улицам города. Старшие: Анатолий и Галина, к сожалению, не были здоровы. Оба страдали шизофренией и периодически попадали в больницу с обострениями.
Наша тётя Тося, несмотря на пенсионный возраст, всё так же подрабатывала уборщицей в парикмахерской и в столовой. Они с мамой часто переписывались. Однажды Тётя Тося спросила у мамы о том, что купить мне на день рождения. Я сразу же сказала маме, что хочу куклу! Пусть она напишет тёте Тосе и попросит мне в подарок куклу. Но мама сказала, что мне нужны резиновые сапожки. Она так и написала тёте в ответном письме:
– Купи Вере сапожки резиновые или куклу.
Я же мечтала только о кукле, и готова была ходить в старых сапогах, лишь бы только исполнилась моя мечта….

В день рождения с самого утра я часто выбегала из дому на улицу и смотрела на дорогу. Увидев тётю Тосю с большой картонной коробкой в руках, я бросилась ей навстречу. Тётя привезла мне в подарок куклу! Я была счастлива! Маме тётя объяснила, что в письме не был указан размер сапожек, поэтому она не рискнула их купить.
Давно уже нет в живых этой замечательной женщины, но помнить о ней я буду всегда…

Так уже заложено природой, что у любого человека есть потребность не только в чьей-то любви, но и сам он должен обязательно кого-нибудь любить. Неожиданно для себя я заметила, что есть существо, нуждающееся в моей заботе и любви. Как-то подобрала я на улице котёнка-заморыша и принесла домой.
Жили мы тогда уже в деревянном доме. У нас были комната, кухня, коридор с крылечком. По соседству жила семья Трофимовых (в начале книги я с ними на фотоснимке). Ещё были две семьи: Виноградовых и Добродумовых.
У нас и раньше жили кошки. Мама терпела их присутствие, идя мне навстречу. Я не могла уснуть, когда под полом скреблись мыши. Но за теми кошками ухаживала сама мама. Причём держала она в доме только котов, так как не хотела решать вопросы с кошачьим потомством.
При виде меня с котёнком мама возмутилась, было, но, увидев мольбу в моих глазах, согласилась приютить заморыша. Мы вместе нагрели воду, отмыли котика от грязи, вытерли сухим полотенцем. Он долго вылизывал свою серую шубку, а потом, словно невзначай, коснулся моей ладошки. Язычок у него был шершавый и тёплый, аппетит отменный, а спал он рядом со мной на маленькой подушечке.
Я всё думала и думала, какое же имя дать моему приёмышу. И вот однажды заметила, как он ловко взлетел по тюлевой занавеске прямо до карниза. «Ну, прямо как матрос на мачту корабля взлетел» – сказала я и решила назвать котёнка Матросом.
Мама удивилась такой кличке, но стала звать котёнка по-своему «Моряк».

Забавный был случай, в то время как, мы с Элей гостили в Смоленской области у старшей сестры Али. Почтой пришло от мамы письмо. Аля сразу же раскрыла конверт и стала читать. В конце письма была приписка: «Вот я пишу письмо, а Моряк лежит у меня в ногах и поёт песни». «Какой там у неё моряк? Да ещё и песни ей поёт?» – искренне удивилась Аля. Мы с Элей долго смеялись, а потом объяснили ей, что так мама зовёт нашего кота Матроса.

Я любила Матроса и подолгу с ним играла. Когда он немного подрос, то научился сидеть на задних лапах, опираясь на спинку стула передними. Мог он так же стоять передними лапами на сиденье стула, задними, опираясь на спинку. Матрос мой был приучен к чистоте. Один раз в неделю у него был банный день. Я наливала в таз тёплую воду, ставила туда кота и спокойно его мыла мочалкой с мылом и ополаскивала чистой водой.
Как-то Аля, будучи у нас в гостях, посмотрела на это действо и только головой покачала. Сестра сказала, что если бы вдруг она вздумала мыть в воде свою кошку, та расцарапала бы ей все руки…
Когда Матрос подвернул переднюю лапу, слетев неудачно с высокого дерева, я вылечила его. Пригодились знания, взятые из журнала «Здоровье». Я смастерила из небольших палочек шины и прикрепила их к травмированной лапе, обмотала белой тканью и надёжно зафиксировала повязку, используя для этого кушаки маминых платьев. Конечно же, Матрос так сразу не дался. Он пробовал кусаться, вырывался из рук, но я уложила котика на кухонный стол и надела ему на голову мамину шерстяную рукавичку. Я всё время с ним разговаривала, чесала за ушком. Матрос притих, видимо, решил покориться своей маленькой хозяйке.
С тех пор кошки жили и живут у нас всегда. Сейчас в нашей квартире проживают сразу три представительницы кошачьего племени: мама и две её дочери.
Однажды, придя из школы, я увидела, как мама лежала в комнате на кровати и всхлипывала, пряча лицо в подушку. Я осторожно позвала её: «Мама! Мама!» Она тихонько отозвалась и попросила меня выйти на кухню. Я пошла туда в полном недоумении. Я даже не знала, что можно так плакать, молча. Вскоре мама вышла ко мне, и всё было как обычно. Я спросила у мамы, почему она плакала. Но она молчала и нечего не говорила.

В 1965 году я вместе со сверстниками перешла из Жаровской начальной школы в пятый класс «В» средней школы № 26 Октябрьской железной дороги, что находилась в селе Ушаки. Туда мы добирались от деревни Жары автобусом марки ПАЗ маршрут Тосно-Любань. Бывало, что в дни, приходившиеся на религиозные праздники, салон автобуса наполовину был заполнен бабушками, спешившими в Тосненскую церковь на службу. До половины ребят оставались на остановке и уходили домой, потому что автобусы ходили редко, и можно было, запросто, промёрзнув на морозе, заболеть. Старшеклассник, Александр Рейзник, очень был этим озадачен. Он решился взять на себя трудную миссию по посадке школьников в автобус в деревне Жары. Он просил водителя не уезжать, пока он всех ребят не усадит в автобус. Мы уплотнялись, садились на колени друг другу. В школу поспевали все. Саша был из многодетной семьи, проживающей в частном доме. Пятеро или шестеро было их у родителей, я не помню. Знаю только, что многие из детей страдали тяжёлыми сердечными недугами и долго не жили. Учились в школе они все на «отлично». Лида Рейзник была в нашей школе председателем Совета пионерской дружины. Впоследствии Александр возглавил ревизионную службу в АТП, позднее переехал с семьёй во Всеволожск Ленинградской области. Лидия работала в отделе культуры Тосненского райисполкома. Живёт сейчас в Тосно. Её фамилия Громова.

И вот что поразило нас с первого дня учёбы в Ушакинской школе. Учителя, обращаясь к нам на «Вы», говорили тихо и спокойно. Это очень дисциплинировало, и хотелось учиться…

Конечно же, хочется сказать несколько добрых слов в адрес учителей.
Виктор Иванович Степанов, директор, вёл у нас историю. Он был строг, но справедлив. Его боялись даже самые отчаянные шалуны. Однажды и мне попало. Стояла в углу за то, что с визгом бегала на перемене в классной комнате.
Валентина Фёдоровна Сорокина, преподаватель математики, объясняла свой предмет очень доходчиво. Тишина была на её уроках. Мне математика всегда давалась с трудом. Многие ребята списывали друг у друга домашнее задание. Мне списывать не нравилось, и однажды я сказала себе: «Неужели я такая тупая, что не смогу решить эту задачу?» Уселась вечером с учебником за стол и настойчиво прочитывала и прочитывала раз за разом условие задачи. Прочла десять раз и вот он результат – задача успешно решена. Теперь уже у меня одноклассники просили списать домашнее задание.
Валентина Георгиевна Каулик давала нам азы химии. Химия стала чуть ли не самым любимым моим предметом. Очень уж нравилось проводить различные опыты. Однажды даже что-то там, в пробирке, взорвалось…
Физику в 7-8 классах нам преподавала Клавдия Васильевна Шведова. Она была уже в преклонном возрасте. Говорила учительница тихо и невнятно. Немудрено, что её никто не слушал. Все занимались своими делами. Ответить с места можно было и по учебнику. Ученику, вызванному для ответа к доске, друзья легко могли передать шпаргалку.
Очень нравился мне предмет – зоология! Его преподавала Вера Владимировна Виноградова. Интересно было узнавать на уроке, что все животные делятся на классы и подклассы, виды и подвиды…. При выполнении домашнего задания животное нужно было нарисовать на бумаге. А как это сделать, если рисовать хорошо не умеешь? Накладывали мы с ребятами книжную страницу с рисунком на оконное стекло, сверху тетрадный лист и обводили контуры рисунка карандашом, а потом раскрашивали.
Русский язык и литературу преподавала Зинаида Дмитриевна Зорина. Ох, и строгая же была! Казалось, что она видит нас всех насквозь. Бывало, не выучишь домашнее задание, а чтобы к доске учительница не вызвала, прячешься от её взгляда. Всё равно заметит и обязательно спросит. Единственное оставалось средство – учить предмет. И я учила правила русского языка, училась составлять план сочинения и т.д. и т.п.
В дальнейшем мне всё это очень пригодилось. Да и сейчас, когда я пишу эту книгу, то добрым словом вспоминаю Зинаиду Дмитриевну.

Ещё помню учителя рисования, Михаила Андреевича Серебрянникова и учителя физкультуры, Бориса Александровича Экштата. Я ведь слабо была развита физически: медленно бегала, во время бега останавливалась от колики в боку, а когда приседала, то колени сильно скрипели. Я этого стеснялась и потому старалась не приседать и не бегать. Борис Александрович посоветовал мне обязательно бегать по утрам. Я пробовала это делать, даже не одна, с подружками, но усмешки, которые мы слышали в свой адрес от взрослых, спешащих на электричку, сделали своё дело. От пробежек по утрам мы отказались…
Вот с классными руководителями нам не везло. Только успеем привыкнуть к одному, как 1 сентября к нам в класс приходит другой. Так и не запомнила толком ни одного.

В школе мы занимались сбором металлолома. Собирали всё подряд: жестяные банки, различные железки. Мальчишки наши дружно тащили на место сбора тяжёлые железные кровати, вынесенные кем- нибудь из жителей на помойку.
В течение ряда лет в направлении Тосно- Ленинград ходил электропоезд под названием «ПИОНЕР». Табличка, прикреплённая к головному вагону, гласила о том, что этот электропоезд изготовлен на средства, полученные от сбора металлолома пионерами Тосненского района. Мы очень гордились своим «ПИОНЕРОМ», так как каждый из нас ощущал свой личный вклад в этот электропоезд.
Ленинские коммунистические субботники проводились в то время традиционно в апреле. На одном из таких субботников наш 7 «в» класс отвезли в Тосно на уборку мусора в строящемся двухэтажном деревянном доме за железнодорожной линией. Мы заработали в тот день 60 рублей! Это была самая большая сумма, заработанная школьниками на субботнике в Тосненском районе!

В школе у меня был первый опыт выступления на радио. Однажды к нам в класс вошла старшеклассница Лида Рейзник и спросила, кто из нас хорошо читает. Ребята дружно указали на меня. Я пошла вслед за Лидой в школьный радиоузел. Мы читали с нею по очереди в маленький микрофон, стоящий на полке. Текст был написан от руки, и с первого раза я плохо его разбирала. Конечно же, прочла всё с ошибками. Когда я вернулась в класс, то ребята надо мною посмеялись, но не злобно, а по-дружески. Больше я за это дело не бралась.

После просмотра фильма и прочтения книги А.А. Фадеева «Молодая гвардия» я решила по примеру Ульяны Громовой, одной из главных героинь, вести дневник.
"В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли", – слова Астрова из пьесы А. П. Чехова "Дядя Ваня".
"И если уж надобно говорить о "священном", так священно только недовольство человека самим собой, его стремление быть лучше, чем он есть; священна его ненависть ко всякому житейскому хламу, созданному им же самим; священно его желание уничтожать на земле зависть, жадность, преступления, болезни, войны и всякую вражду среди людей; священен его труд". М.Горький.

В моём личном дневнике стали появляться первые записи. Я заносила в него мудрые изречения, которые находила в прочитанных книгах, рассказывала о своём отношении к тому или иному поступку одноклассников, написала о понравившемся мне парнишке. Дневник я прятала, так как не хотела посвящать в свои тайны маму или кого-либо другого. Однажды маме на глаза всё-таки попался мой дневник и, естественно, она его прочла, а потом устроила мне настоящий допрос. Как это вдруг мог понравиться мне какой-то мальчик? Об этом мне думать ещё рано! И вообще как бы чего не вышло! Мне жаль было расстаться с дневником, но я понимала, что в настоящее время моё личное мнение маму не интересует. Наутро я взяла тетрадь, разорвала её в мелкие клочки и выбросила. Это был первый и последний дневник в моей жизни. Хотя сейчас бы он очень мне пригодился!

В мае 1968 года меня приняли в ряды ВЛКСМ. Я очень боялась, что меня не примут вместе со всеми и, потому указала в анкете дату рождения «6 мая 1954» вместо «6 июня 1954». Заручившись поддержкой двух членов ВЛКСМ и, выучив Устав, я пришла в школьный комитет. Гоняли здорово по всем статьям Устава и, наконец, приняли. Билеты нам вручали в Тосненском райкоме ВЛКСМ. Эля, моя сестра, тоже комсомолкой была. Мне нравилось ощущать, что мы с сестрой состоим в одном молодёжном союзе. Она выписывала газету «Смена» и маленький журнал «Комсомольская жизнь». Журнал мне нравился, там на последней странице были тексты хороших песен.
Эля в то время жила у нас в Георгиевском. Она взяла развод с Тимофеем и переехала к нам с мамой. Устала сестра от запоев мужа. Детей у них не было. Эля много и безрезультатно лечилась от бесплодия, которое явилось трагическим последствием прерывания первой беременности.

С приездом Эли стало веселее в нашей маленькой квартирке. Она перевезла к нам телевизор «Рекорд», и мы уже не шли к соседям для просмотра того или иного фильма. Через два года Тимофей умолил Элю вернуться к нему. Он очень любил свою жену.
Мама пробовала заводить живность: поросят, кур, кроликов. Парочку поросят ей выдали в виде премии за хорошую работу на свинарниках. Хороших-то поросят не давали, так, слабеньких. Поросята запоносили и, как мама ни старалась их выходить, они не выжили. Приобрела парочку кур, пометила им бока цветной краскою, чтобы не спутать с другими. Соседки стали возмущаться, что наши куры на огород то к одной, то к другой заходят и там всё клюют. Мама, чтобы не ссориться ни с кем, отловила злосчастных кур и свернула им головы прямо на глазах у изумлённых соседок. Суп вышел отменный.
Наши соседи Виноградовы разводили кроликов, клетки с которыми стояли прямо на улице у дома. Мама взяла у них пару крольчат, поместила их в клетку. Кролики ведь быстро растут…
Однажды я пришла со школы и застала маму расстроенной. Она рассказала мне, что решила зарезать кроликов на мясо. Оказалось, что кролики наши были самцом и самочкой. Самочка очень плакала, когда моя мама её резала. Мама поняла, что крольчиха была беременной только тогда, когда вскрыла ей животик. К сожалению, исправить уже ничего было нельзя. Мама сварила кроличье мясо в большой кастрюле. Мы сели с нею за стол ужинать. Я попробовала съесть небольшой кусочек мяса, но не смогла и мама не могла есть. Не знаю, куда мама всё это потом подевала, но с тех пор я крольчатину не ем. А мама решила, что больше не будет заводить мясную живность. Она крайне осторожна была в приготовлении варенья и солений. Круглый год у нас в доме было варенье черничное, брусничное, малиновое, клюквенное. Мама солила грибы, огурцы, квасила капусту. Картофель мы хранили на улице. В огороде прямо на землю мама густо укладывала еловые лапы, на них сыпала картофель, сверху опять лапы, потом землю. Сверху – небольшая клеёнка. Весной, когда она свое хранилище открывала, то обнаруживала там свой картофель в хорошем состоянии.

Я часто хотела поделиться с мамой своими впечатлениями о прочитанных книгах, рассказать что-нибудь сокровенное, получить нужный совет. Но, к сожалению, натыкалась на стену непонимания и нежелания выслушать меня. Мама была сильной по духу женщиной и привыкла все решения принимать сама, считая меня неподготовленной к жизни, а своё личное мнение единственно правильным.
Подрастая, я всё больше и больше становилась внешне похожей на отца. «Вылитый отец!» – говорила Эля. Мама добавляла: «Что за ребёнок! Вы с Алей намного добрее росли. Подойдёте, бывало, обнимете, о своих делах расскажете. Эта – Бука! Вся в отца». Я, молча, сносила эти нападки и только больше замыкалась в себе. Я стала айсбергом, у которого только одна восьмая часть видна из воды…
А вот заниматься с младшими детьми мне нравилось. Я рассказывала им сказки, учила прыгать на скакалке, играм с мячом, в прятки. Малыши так за мной и ходили «хвостиком». Я вместе с ними постоянно что-то рисовала, вырезала, играла в куклы. Мама смотрела на всё это и не одобряла.
– Тебе уже четырнадцать лет, а ты всё с малышнёй возишься? – сетовала она. – Играла бы с большими девочками. Ещё подумают люди, что ты какая-то недоразвитая.
– Гляди, Зинка, – говорила соседка, тётя Надя Трофимова, – рано выскочит твоя дочка замуж и деток тебе нарожает! Вон как в куклы играет!
И вспоминала мама свою молодость. Какая она боевая была, весёлая, на танцы с подругами через семь деревень ходила. Ничего не боялась и в обиду себя никому не давала. Мама, всячески стараясь облегчить мне жизнь, все заботы по дому брала на себя.
– Ты только учись, – обращалась она ко мне, помня, как трудно приходилось ей, малограмотной.
Мама часто писала письма родственникам. Писала, как могла, и все её хорошо понимали, никому не приходило в голову упрекнуть женщину в неграмотности. Окружающие любили её за доброжелательность и сердечность. Бывало, что по приезде к Эльвире и Тимофею, мы заставали супругов в ссоре. Гроза прогремела ещё неделю назад, а они по-прежнему дуются друг на друга. Мама, расцеловав дочь, тут же подходила к зятю и целовала его тоже. Эле же она говорила, что одинаково рада видеть их обоих во здравии и в согласии. За общим столом, выпив рюмочку-другую, мама могла и песню хорошую спеть и что-нибудь смешное рассказать.

Я благодарна маме за то, что она научила меня бережно относиться к своим вещам. Каждая вещь в нашем доме имела своё место. Мама говорила, что так легче будет её найти.
Многое из одежды старших сестёр мама перешивала на меня. В школе нас учили ставить заплаты на одежду, штопать носки, чулки. Внешний вид человека считался опрятным, если его одежда была чисто отстирана и выглажена. Она могла быть с аккуратными заплатами и штопкой. Неопрятно выглядели дыры на одежде и грязь…
Мама не имела привычки накапливать бельё для стирки. Она стирала в железном корыте, используя стиральную доску и хозяйственное мыло. Белое бельё она кипятила в бачке. Мама стирала почти каждый день. Она говорила:
– Стирать бельё люблю, наверное, и на том свете стирать буду. А вот гладить не люблю.
Стиральная машина была для нас роскошью. Только когда наша семья поселилась в посёлке Ушаки, я нашла возможность приобрести стиральную машину «Сибирь». У меня болели кисти рук, и машина нужна была с отжимом. Таких машин не было в свободной продаже. Их могли приобретать только инвалиды и участники ВОВ. Я делала уколы на дому супругу Дины Ивановны Чуриновой. Он был участником ВОВ, и супруги Чуриновы в знак благодарности помогли мне в приобретении стиральной машины по льготе.
С мамой. 1966 год.
В начале своего повествования я пообещала рассказать о маминой сестре, тёте Нине, которую мы разыскивали долгое время и, наконец, отыскали. Это оказалось такое ЭГО! Мама рассказывала, что родители в детстве исполняли все Ниночкины прихоти. Она была младшим ребёнком в семье. То, что родители не разрешали делать старшим детям, Ниночке позволяли. И она быстро научилась использовать такое преимущество. Девочка закатывала истерики по каждому пустяку и всегда добивалась своего. Мама рассказывала о том, как однажды вся их многочисленная семья попала в инфекционный барак. Все в одно время заболели дизентерией. Кормили их неплохо, но всё было несолёное. А так хотелось хоть чуть-чуть солёненького. Маленький Федя умудрился стащить с кухни селёдку. Эту селёдку разделили на всех. Ниночке досталась только маленькая часть селёдочной щеки. Мать пожалела девочку. Ведь она больше других ослабела от болезни. Стоило врачу войти в палату, как Ниночка тут же всё ему доложила во всех подробностях…

Зимой 1966 года мама и Эля встречали Нину Ивановну на Московском вокзале. Она приезжала из Севастополя. Такси наняли, что по тем временам считалось роскошью. Я с нетерпением ожидала встречи с тётей, которую никогда не видела, но уже любила как родную. В дверь вошла очень полная женщина.
Тогда ещё не показывали у нас по телевидению мультфильм «Малыш и Карлсон», поэтому я даже не догадывалась о том, что вошла настоящая Фрекенбок. Сейчас я с уверенностью могу сказать, что сходство было полное.
Я радостно шагнула к ней навстречу, но наткнулась на протянутую лодочкой кисть руки чужой тётеньки. Естественно, что внимание всех в этот день было обращено к Нине Ивановне. Привезла она с собой большущий чемодан, набитый платьями и туфлями. Переодевалась она каждый день…
Как-то сидели мы все вместе за столом: мама, я, Эля с мужем и тётя. Нина Ивановна указав на меня пальцем, во всеуслышание изрекла: «Зина! Зачем она тебе была нужна! Жила бы ты сейчас, как королева». Маме очень было неловко за поведение своей сестры. А та спокойно навешивала ярлыки тем, кто по той или иной причине не смог быть ей полезен или просто не понравился. Например, супруг Эльвиры Тимофей. Тётя извлекала из людей только пользу для самой себя, любимой.

По дороге в Георгиевское мы с мамой тащили тяжёлый чемодан и сумки с продуктами. Тётя спокойно шествовала впереди нас, заложив руки за спину. За время своего пребывания в гостях она выпросила у мамы всё, что ей понравилось…
У Нины Ивановны была взрослая дочь, Люба, которую она в приказной форме обязывала называть её прилюдно по имени и отчеству. У них были очень сложные и натянутые отношения. Люба работала старшей медсестрой в поликлинике, воспитывала дочь Иринку. Годами позже, обозлившись на свою сестру, Нина Ивановна в категорической форме вытребовала у неё все свои фотоснимки и даже большую семейную фотографию Алексеевых. Мама с грустью вырезала маленький фрагмент со своим изображением (он помещён в начале книги). Да простит меня уважаемый читатель, но из уважения к памяти матери, я закончу на этом. Дальнейшая судьба Нины Ивановны мне не известна…

Наш 6 «В» был ответственен за порядок и благоустройство на братском захоронении, что находилось на окраине села Ушаки. Мы с подружками добирались туда из деревни Георгиевское. До автобусной остановки шли пешком два километра в деревню Жары. Обязательно несли букет цветов, выращенных собственными руками, банку воды под цветы, грабельки и лопатки для прополки территории вокруг постамента. Ко Дню Победы мы, пионеры, сами своими руками делали венки из еловых лап. Надо ещё было сходить в лес и найти там подходящую ель, взобраться на неё, нарезать ножом этих лап. Венки мы украшали бумажными цветами, которые сами делали. А потом торжественно со Знаменем наша пионерская дружина, под звуки горна и барабана бодро шла через всё село отдать дань памяти тем, кто погиб за то, чтобы мы счастливо жили, могли бесплатно получить образование, лечение и право на труд.
Я и шефскую работу с октябрятами вела. Приходила к ребятам в свою бывшую школу в деревне Жары. Меня тепло встречали учителя: Мария Вульфовна, Варвара Дмитриевна, Галина Ивановна и Галина Яковлевна. Я создала там маленький кукольный театр. Мы с ребятишками собирали различные игрушки, а потом показывали сказки, используя эти игрушки и ширму.

Летом 1967 года я вместе с подружками по направлению школьной пионерской дружины побывала в ЛПА (лагере пионерского актива). Лагерь этот располагался на живописном берегу озера Нестеровское недалеко от деревни Шапки.
Жили мы в палатках, ходили строевым шагом с речёвкой. У каждого отряда был свой девиз. Мой отряд назывался «Факел», девизом нашим были слова:
Если я светить не буду,
Если ты светить не будешь,
Если мы светить не будем.
Кто ж тогда развеет тьму…

Приехала к нам в отделение Георгиевское семья Смородиных. Мама, Анна Фёдоровна, работала бухгалтером. Отец – водителем. Из трёх дочерей средняя Юля была моей ровесницей. Мы с девчатами надеялись, что Юля будет учиться с нами в Ушаках. Однако вышло всё иначе. Юля стала учиться в Тосненской школе. Оказалось что, она изучала раньше немецкий язык. В нашей же школе учили только английскому. Однажды Юля предложила нашим девчонкам и мальчишкам заниматься в кружке радиотелеграфистов Тосненского Дома пионеров и школьников. Желающие тут же нашлись. Многие из нас твёрдо решили посвятить себя работе радиста-оператора, мечтали о море. Руководителем нашим был замечательный человек и мастер своего дела Алексей Владимирович Александров. Мы очень его уважали и старались не пропускать занятий. Однажды мы работали по приёму знаков азбуки Морзе, торопливо записывая их карандашом в тетрадку. Позже Алексей Владимирович признался, что сознательно увеличив скорость передачи, наблюдал за тем, как мы упорно писали и писали знаки. Он сказал, что даже у опытных радистов наблюдались моменты, когда они, не выдержав большой скорости радиопередачи, бросали карандаш. А ведь в жизни бывают ситуации, когда по нескольким знакам можно сложить слова и понять, что с кем-то произошла беда. Мы даже в областных соревнованиях участвовали. Мне присвоили II юношеский разряд. Конечно, это была самая низкая ступенька в радиоспорте, но она была заслужена.

Только однажды мы пропустили занятие в радиоклассе. В Тосно открылся кинотеатр «Космонавт» и там шёл фильм «Бриллиантовая рука». Мы дружно принялись уговаривать Алексея Владимировича отпустить нас в кино. И он разрешил.
Нашу общую мечту осуществила только Юля Смородина (Володина по мужу). Она окончила техникум и работает в радиоцентре пгт Красный Бор Тосненского района и живёт там с семьёй.

Близились экзамены. Я уже заканчивала восьмой класс. Училась к этому времени хорошо, без троек.
Учителя, конечно, настаивали на том, чтобы я продолжила учёбу. На что мама, вздохнув, произнесла:
– Если бы жил с нами её отец, он бы не допустил, что дочь так рано идёт во взрослую жизнь.
– Я устала тебя учить! – сказала она мне. – Иди к сестре – на завод! Сама зарабатывай на жизнь!

В беседе с нами классный руководитель спрашивал: «Кем вы хотите быть?»
Одни решили продолжать учёбу в школе, другие поступать в средние учебные заведения, ПТУ и только одна я сказала, что иду работать на завод.
Раздались откровенные смешки, но присутствующая при нашей беседе Марина Ивановна Щекина, зам. директора по воспитательной работе, обращаясь ко мне, сказала:
– Я думаю, Вера, что из тебя выйдет неплохой производственник!

Как праздника ожидала мама приезда дочери с зятем. К этому времени всё в доме было вымыто и начищено до блеска. Мама надевала своё лучшее платье, как тогда говорили, «на выход». Я тоже наряжалась и заплетала волосы в косички. С самого раннего утра мама пристально всматривалась вдаль, пытаясь разглядеть на дороге гостей. Шла им навстречу, плакала от радости, целовала обоих. Эля знала, что мамино здоровье давно подорвано, а пенсия мизерная, хотя и стажа хватает и трудилась она всю жизнь, не щадя своих сил.

В один из своих приездов она стала уговаривать маму позволить мне учиться дальше.
– Ладно, мы с Алкой, - говорила она. – У нас на учёбу ни времени, ни возможности не было. Я вот на заводе десять лет отработала слесарем-сборщиком! И что?! Уеду в другой город или посёлок – куда пойду и кем? Дворником? Надо нашу Веру такой специальности выучить, что куда бы она ни поехала, везде пригодилась. Вот медики повсюду нужны!
– Это ещё три года её учить? Да вы меня совсем не жалеете! – вспылила мама.
– Вот об этом, мамочка, ты зря волнуешься, – возразила Эля. – Мы с Алей уже обо всём договорились. Помогать тебе будем, каждый месяц станем присылать деньги. Пусть хоть младшая сестрёнка в люди выйдет!
Заплакала мама, прижала дочь к себе, вспомнила и старшую, Алю, добрым словом. Теперь им предстояло уговорить меня, ведь я готовила себя к работе на производстве. Мама с Элей наперебой стали напоминать мне о том, как я котёнка вылечила, о том, как люблю читать журнал «Здоровье». И, как Эля, не послушав однажды сестриного совета по лечению фурункула, очень потом об этом сожалела.
Уговаривать долго меня не пришлось…

На выпускной вечер мне не суждено было пойти. Купаясь в карьере, я случайно наступила ногой на горлышко битой бутылки. Хорошо, что рядом оказалась сестра. Она усадила меня на велосипед и довезла до Дома ребёнка. Там медсестра оказала мне первую помощь, но сказала, что необходимо наложить швы на рану. Эля нашла грузовую машину и договорилась с водителем о доставке меня в районную больницу. И, так как лифт не работал, сестра почти волоком втащила меня на третий этаж.
С малых лет я боялась прививок и удаления зубов, да и сейчас была страшно перепугана…

Сначала мы с Элей сидели в коридоре на топчане. Потом она стала беспокойно ходить взад и вперёд по коридору. В это время какой-то парень ревел в перевязочной комнате. Слыша эти вопли, я заливалась слезами. Не от своей боли я плакала, просто жаль было несчастного парня. Вскоре в дверях перевязочной показалась медсестра. Она вывела парня в коридор, пожурила его: «Мужчина! А потерпеть немного не смог!» Потом она пригласила меня…

Я лежала на перевязочном столе и размышляла: смогу ли я стать врачом. Вот ведь страшусь вида медицинских инструментов, собственной боли, плачу о каком-то незнакомом парне. И, наконец, решила, в медицину не идти. Я честно призналась в этом врачу, который занимался обработкой моей раны.
Хирург легко выполнял свою работу и даже весело напевал детскую песенку. Он ловко наложил мне на ногу повязку и произнёс:
– Правильно! Не ходи в медицину! Работа – тяжёлая, ответственная и мало оплачиваемая!
Немного помолчав, врач сказал:
– А на выпускной вечер ты всё-таки иди. Танцевать, конечно, не сможешь, но смотреть, как танцуют другие, тебе будет интересно. Глядишь, и кавалер рядом с тобою будет…
– Нет у меня никакого кавалера, – грустно ответила я.
– Значит, будет! – оптимистично заметил мой спаситель.
Мы с сестрой поблагодарили медиков и поспешили домой.

Летом я вместе с другими подростками устроилась на временную работу. Прежде мы во время летних каникул работали на совхозных полях. А тут в отделении Георгиевском открылся небольшой подсобный цех, куда привозили на обработку детали Ленинградского оптико-механического объединения (ЛОМО). Многие ребята с непривычки острыми заусеницами металлических деталей повредили кожу на пальцах рук, но никому из нас и в голову не приходило бросить работу. Трудно было и мне, не хватало той проворности, с которой трудились подружки.
Мама, видя мои страдания, и ту сумму, что вручили мне после двух недель работы, только головой качала и приговаривала:
– Не нашей породы! Белоручка!

Тут она была немного не права. Я же не отказывалась от работы. Просто у меня на всё уходило гораздо больше времени, чем у других ребят.
Я помогала матери вскапывать гряды в огороде, сажать картофель и всякую мелочь, потом пропалывать, поливать. Носила домой вёдрами воду из колодца, пилила вместе с матерью дрова. Я пробовала дома колоть дрова и сказала маме, что уже колола их вместе с ребятами. Но мама очень испугалась этому известию и не разрешила мне колоть дрова. Она боялась, что я могу пораниться. Мама была хорошей хозяйкой. Её сарай всегда был полон дров, и рядом с ним, на земле, располагались несколько рядов поленниц.

На деньги, заработанные в подсобном цехе, я приобрела всё необходимое для учёбы в училище: канцелярские принадлежности, сумку, белый сестринский халат с застёжками сзади, колпак на голову, сменную обувь и туфли под замшу.

Глядя на фотографию нашего выпускного 8 «в» класса, я мысленно возвращаюсь в то счастливое школьное время. Что же представляют собой эти ребята и преподаватели в наше, теперешнее время? Ксения Алексеевна Трофимова, завуч, живёт в городе Тосно. В местной газете «Ленинское знамя» были в своё время помещены её воспоминания о Великой Отечественной войне. В «Тосненском вестнике» время от времени появляются её стихи. Недавно Ксения Алексеевна отпраздновала своё 90-летие. Одних преподавателей уже нет с нами, судьба других мне не известна.
Таня Мельниченко (Фальба), живёт в Ульяновке, работает медицинской сестрой в Тосненском роддоме.
Толя Анциферов трагически погиб.
Таня Трофимова работала на железной дороге, живёт в Колпино.
Женя Павлов и Люся Ганичева поженились сразу после школы.
Валя Снеткова вышла замуж в Колпино.
Вова Кузьмин трагически погиб.
Валя Иванова работала в главном Ленинградском почтамте.
Галя Зуева умерла от болезни.
Наташа Куркина вышла замуж и уехала.
Люба Васильева вышла замуж за Витю Буличева (его на снимке нет). Они живут в посёлке Ушаки.
Таня Челпанова живёт с семьёю в Красном Бору.
Саша Жгун трагически погиб.
Таня Максимова живёт по-прежнему в селе Ушаки, работает в Тосненской ЦРБ. Её брат, Владимир Павлович Максимов, работает начальником Ушакинского территориального управления.
О Людмиле Фадеевой, Сергее Зотове, Вере Ф. Ивановой, Володе Волкове, Гале Мицуля, Тане Исправниковой мне ничего не известно. Света Белова (её на снимке нет) живёт с семьёю в Колпино.
Был у нас ещё ученик, Игорь Филимонов (его на снимке нет). У Игоря через всю щёку проходил глубокий шрам. Он рассказал нам, что в детстве его в лицо ударила копытом лошадь. Вот и осталась отметина. Учился Игорь слабо, в основном из-за своей лени. Преподаватели, обращаясь к нему, сокрушённо вздыхали:
– Куда же ты, Игорь, с такими знаниями пойдёшь? Кем станешь?
– Я министром буду, – отвечал Игорь.
– Министром?!?
– Да! Министру работать не надо, он в кабинете сидит и только бумаги подписывает.

С тех пор кличка «Министр» прочно к нему прикрепилась. Игорь с семьёй живёт в Тосно.



Рубрика произведения: Проза ~ Быль
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 32
Опубликовано: 03.12.2017 в 08:55








1